home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 13

Питт вернулся в Кардингтон-кресент на следующее утро ближе к полудню. Эйфория по поводу поимки Кларабеллы Мейпс прошла, и в теплом, неярком свете начинающегося нового дня он вспомнил, что, собственно, хотел выяснить на Тортес-лейн: зачем этот адрес понадобился Сибилле Марч. Но этого Томас так пока и не узнал. И сколько ни допрашивай Кларабеллу Мейпс, ничего нового из нее не вытащить. К тому же ни одна из девочек не видела никакой дамы, даже отдаленно похожей на Сибиллу Марч.

Швейцар впустил его в дом, и Питт попросил послать за Шарлоттой. А пока ему было разрешено подождать в утренней гостиной. Внутри было сумрачно и душно, шторы наполовину задернуты, картины задрапированы черным. Черный креп виднелся во всех углах, чем-то напоминая паутину, на которую налипла сажа.

Вскоре в гостиную вошла Шарлотта, одетая в шикарное платье цвета лаванды. Впрочем, уже в следующий миг до Питта дошло, что это платье тетушки Веспасии, слегка подогнанное по фигуре. Шарлотта, даже в трауре, никогда не одевалась в черное.

Она была бледна, под глазами залегли темные круги. Однако стоило ей увидеть его, как ее лицо тотчас озарилось счастливой улыбкой, чему Питт несказанно обрадовался. Потому что там, где Шарлотта, там и его дом, независимо от того, где они находились.

— Томас, как я рада, что ты вернулся! — воскликнула она. — Потому что здесь стало просто невыносимо. Мы все смотрим друг на друга, а в себе держим дурные мысли, и когда хотим что-то сказать, не находим нужных слов.

Произнеся это, Шарлотта повернулась и, закрыв за собой дверь, прижалась к ней спиной. Она стояла перед Питтом, нервно кусая губы и сжав руки в кулаки, как будто собиралась с мужеством.

— Это не Тэсси, — сказала она наконец, в упор глядя на мужа. — Я выяснила, чем Тэсси занимается по ночам. Куда ходит и почему возвращается, забрызганная кровью.

Питт ощутил, как в нем нарастает обжигающая волна ярости. Или это все-таки был страх? Причем страх не только за нее, но и за себя, страх потерять все, что ему было дорого, — глубокое, теплое чувство защищенности, которое, в свою очередь, поддерживало все остальные помыслы и стремления. Все его мужество.

— Что ты сказала? — вырвалось у него.

Шарлотта поморщилась и закрыла глаза.

— Только не кричи, Томас.

Тогда он шагнул к ней и, взяв за локоть, оттащил от двери на середину комнату и развернул к себе лицом. Томас прекрасно знал, что делает ей больно.

— Что ты сказала? — Он вновь сорвался на крик.

Одно то, что, войдя в комнату, она, вместо того чтобы броситься ему на шею и поцеловать, осталась стоять у двери, что не ответила криком на крик, означало, что она чувствует за собой вину.

— Ты шла за ней следом! — бросил он ей в лицо обвинение.

Глаза ее тотчас широко раскрылись, но он не увидел в них раскаяния.

— Мне нужно было выяснить, куда она идет, — пояснила Шарлотта. — К тому же я оказалась совершенно права — Тэсси помогает при родах! Многие бедные женщины, особенно незамужние, не могут позволить себе повитуху. Именно поэтому так много этих несчастных умирает при родах. Томас, то, что делает Тэсси, — это просто прекрасно, и люди ее любят.

Увы, Питта она не убедила. Он был зол на нее за то, что она рисковала собой лишь затем, чтобы снять с Тэсси жуткие подозрения, в том числе и его собственные.

— То есть ты одна среди ночи шла за ней в какой-то бедный дом? — прикрикнул он на Шарлотту, даже не заметив, что трясет ее. — Знаешь, кто ты после этого? Ты безмозглая идиотка! Она могла завести тебя куда угодно! Что, если бы женщина, чьи останки мы нашли в Блумсбери, была на ее совести? Ты подумала о том, что могла стать ее следующей жертвой?

Томас был вне себя от ярости. Он с удовольствием отшлепал бы ее, как матери шлепают любимых, но неразумных детей. Вот и Шарлотта была для него таким ребенком, который, к примеру, едва не угодил под колеса кареты. В голове Питта роились самые разные картины того, что могло случиться с ней, причем одна страшнее другой. В эти минуты Кларабелла Мейпс и жуткий лабиринт трущоб, по которому он преследовал ее, были для него куда большей реальностью, нежели стены этого уютного дома.

— Ты глупая, безответственная женщина! Неужели я, прежде чем выйти из дома, должен запирать тебя в чулане, чтобы быть уверенным, что ты не совершишь никаких глупостей?

Если в самом начале Шарлотта и ощущала свою вину, то теперь в ней заговорила обида. Муж был к ней несправедлив, и она имела полное право оскорбиться.

— Ты делаешь мне больно, — холодно сообщила она.

— Тебя следует выпороть! — бросил он ей в ответ, ничуть не ослабив хватку.

Тогда Шарлотта в отместку больно стукнула его мыском ботинка по голени. Вскрикнув от боли, Питт мгновенно отпустил ее. Она же предусмотрительно отпрянула назад.

— Не смей обращаться со мной как с неразумным ребенком, Томас Питт! — сердито бросила она ему. — Я не кисейная барышня, я не из тех, кто весь день сидит сложа руки и кого можно отправить к себе в комнату, если, по твоему разумению, она говорит глупости. Эмили — моя сестра, и я не допущу, чтобы она отправилась на виселицу по обвинению в убийстве Джорджа. И если я могу хотя бы чем-то помочь ей, я это сделаю. Тэсси влюблена в Мунго Хейра, помощника викария Бимиша. Он помогает ей в ее деле. И она собирается выйти за него замуж.

Питт, будучи все еще зол на нее, решил проявить мужскую солидарность.

— Но отец ей этого никогда не позволит. Не даст согласия.

— Еще как даст! — возразила Шарлотта. — Я пообещала ему, что ты никому не расскажешь о его связи с Сибиллой, если он даст согласие на этот брак. Если же нет — я приложу все усилия к тому, чтобы общество узнало об их романе во всех его грязных подробностях. Так что не волнуйся, отцовское благословение Тэсси получит.

— Ты ему это пообещала?! — взревел Томас. — Ты слишком многие вещи воспринимаешь как само собой разумеющееся. Что, если я не соглашусь выполнить данное тобой обещание? Кто вообще давал тебе право раздавать обещания от моего имени?

Шарлотта ответила не сразу. Сокрушенно вздохнув, она сглотнула застрявший в горле комок и с укором посмотрела ему в глаза.

— В таком случае Тэсси не сможет выйти замуж за того, кого она любит, потому что он ей не ровня и не имеет денег, — сказала она. — И тогда она останется старой девой и проведет долгие годы, прикованная к капризной старухе, будет выполнять все ее прихоти, пока та не умрет, после чего все повторится, с той единственной разницей, что помыкать ею будет родной отец. Либо это, либо брак с нелюбимым человеком.

Шарлотта не стала напоминать ему, что точно такая же судьба была уготована и ей самой, не будь ее отец чуть сговорчивее, чем Юстас, и не заступись за нее родная мать. Питт сам прекрасно это знал, и понимание сей простой истины лишило его права хоть в чем-то упрекать жену. В конце концов, Шарлотта сделала то, чего он от нее ждал.

И в ярость его привел не сам ее поступок как таковой, а то, что она сделала это сама, не дождавшись его указаний. Но сказать это вслух он не осмелился — это было бы смехотворно. Сама жалоба была бы смехотворна. Поэтому Томас поспешил сменить тему, чтобы разыграть свою козырную карту.

— Я раскрыл убийство женщины, чьи останки мы нашли на кладбище в Блумсбери, — похвастался он. — И схватил убийцу. Правда, сначала мне пришлось за ней хорошенько побегать. Зато теперь у меня достаточно улик, чтобы отправить ее на виселицу.

Козырь себя оправдал. Своим заявлением он явно сразил жену наповал, потому что на лице Шарлотты теперь читалось смешанное с ужасом восхищение.

— Сказать по правде, я не думала, что ты его раскроешь, — честно призналась она. — Как тебе это удалось?

Питт боком уселся на подлокотник ближайшего к нему кожаного кресла. От погони и синяков, которых он успел получить, гоняясь за Кларабеллой Мейпс, все тело ныло, что явилось для него неожиданностью.

— Это дело рук женщины, державшей что-то вроде детского приюта.

— Что? — нахмурилась Шарлотта.

— Что-то вроде детского приюта, — повторил Питт. Ему было неприятно рассказывать жене такие вещи, но с другой стороны, он лишь отвечал на ее вопрос. — Представь себе: некая женщина развешивает объявления, в которых говорится, что она, мол, любит детей и будет рада взять на себя заботу о ребенке, чья мать по причине здоровья, отсутствия денег или других обстоятельств не может воспитывать своего ребенка сама. Очень часто в таких объявлениях пишут, что предпочтение отдается тем детям, которые слабы здоровьем: мол, они будут окружены вниманием и заботой, как собственные. Разумеется, на содержание ребенка требуется некая сумма.

Шарлотта была озадачена.

— Думаю, найдется немало женщин, которые с радостью воспользуются подобной услугой. На первый взгляд это такое благородное дело. Так почему ты рассказываешь мне о нем с таким отвращением? Многие женщины работают и не могут позаботиться о своих детях, особенно прислуга, или если ребенок незаконный. — Шарлотта на минуту умолкла. — Так почему?

— Потому что большинство женщин, подобных Кларабелле Мейпс, берут с матерей деньги, а сами даже не думают хорошо кормить хворых детишек. Им куда выгоднее, чтобы такой ребенок умер от голода, чем заботиться о нем, кормить и выхаживать. Тех же, что покрепче здоровьем и посимпатичнее, они продают.

На лице Шарлотты читался ужас.

— Прости. Ты первая спросила меня.

— Но при чем здесь убийство в Блумсбери? — спросила Шарлотта, с минуту помолчав. — Это была мать одного из таких детей, которая наконец докопалась до правды?

— Мать проданного ребенка.

— Понятно. — Шарлотта опустилась в кресло и несколько минут сидела не шевелясь. Томас не рискнул даже прикоснуться к ней. Наконец, когда молчание стало затягиваться, он протянул к ней руку.

— Как же ты попал туда? — в свою очередь спросила Шарлотта.

— Я нашел ее адрес в записной книжке Сибиллы.

— Адрес приюта? — не поверила своим ушам Шарлотта. — Но ведь это же просто смешно! Зачем он ей?

— Не знаю. Этого я так и не выяснил. Предполагаю, что Сибилла нашла его для кого-то из горничных, то ли своей, то ли работавшей у знакомых. Потому что женщине из ее круга такая услуга явно ни к чему. Даже роди она незаконного ребенка, выход из щекотливого положения всегда можно найти: родственница в деревне, кто-то из старых слуг, у которых есть дочь…

— Да, наверно, это какая-то горничная, — согласилась Шарлотта. — Или же она была знакома с этой женщиной по какой-то другой причине. Бедняжка Сибилла.

— Что, однако, ни на йоту не приблизило меня к отгадке того, кто убил ее саму и почему.

— Надеюсь, ты спросил у той женщины?

Питт горько усмехнулся.

— Ты не видела Кларабеллу Мейпс. Иначе бы не задала этот вопрос.

— И кто убил Джорджа, ты тоже не знаешь? — спросила Шарлотта, пристально глядя ему в глаза. Питт прочел в ее собственных тревогу и страх. И тогда он понял, как она, должно быть, устала — от неопределенности и переживаний. Он нежно провел рукой по ее щеке.

— Нет, моя дорогая, пока нет. Есть только Уильям. Юстас, Джек Рэдли и Эмили. Да, еще старуха, которую я не отказался бы видеть в роли убийцы, хотя и не могу сказать почему. Честное слово, мне никто даже не приходит в голову. И поверь мне: я устал.

— Ты включаешь Эмили в число подозреваемых?

Питт закрыл глаза, а когда открыл их, горько вздохнул.

— А как иначе?

Впрочем, Шарлотта не стала с ним спорить: его правота была очевидной.

В следующую секунду раздался стук в дверь, и это уберегло ее от лишних вопросов.

— Войдите, — с видимой неохотой произнес Питт.

Это был Страйп. Он был явно сконфужен тем, что помешал их разговору, но в руке у него была записка.

— Извините, мистер Питт, сэр. Это прислал полицейский хирург. Я ничего не понял.

— Дайте ее мне! — Питт протянул руку и, выхватив у него записку, жадно пробежал глазами по строчкам.

— Что это? — встрепенулась Шарлотта. — Что там написано?

— То, что она была задушена, — спокойно ответил Питт. — Собственными волосами, причем очень быстро. Весьма эффективный способ.

Заметив, что Шарлотта дрожит, он краем глаза покосился на Страйпа. Тот побледнел и прикусил губу.

— Но ребенка у нее не ожидалось, — добавил он.

Шарлотта оторопела.

— Ты уверен?

— Конечно, уверен, — с легким раздражением ответил Томас. — К чему задавать глупые вопросы? Это заключение врача, который делал вскрытие. В таких случаях ошибок, как правило, не бывает.

Шарлотта поморщилась, будто ей стало больно, и зарылась лицом в ладони.

— Бедняжка Сибилла… По всей видимости, у нее был выкидыш. Она же не осмелилась никому об этом сказать. Представляю себе, как ненавистен ей был Юстас с его вечными разговорами о том, как это замечательно, что она, наконец, подарит Уильяму наследника! Не удивительно, что она смотрела на него с таким отвращением. А эта жуткая старуха с ее вечными речами о детях… О боже! Сколько душевных ран мы порой причиняем другим людям!

Питт посмотрел на Страйпа. Тому было явно не по себе, что он стал невольным свидетелем разговора на столь деликатную тему. Впрочем, еще обиднее было то, что он не понял и половины сказанного. Ведь, как выясняется, есть масса неприятных вещей, которые выше его понимания.

— Спасибо, — кивнул Питт. — Это вряд ли нам чем-то поможет, и я не вижу резона говорить об этом родственникам. Пусть ее секрет останется с нами.

— Да, сэр, верно, — пролепетал Страйп и с видимым облегчением удалился.

Шарлотта подняла глаза и улыбнулась. Ей не нужно было произносить слов похвалы в адрес мужа: в них просто не было необходимости.

Ленч прошел в таком же гнетущем молчании, что и завтрак. Эмили сидела за общим столом скорее из желания бросить вызов, ничуть не заблуждаясь на тот счет, что здесь ей будет так же неуютно, как и в одиночестве у себя в комнате. Второй причиной было ощущение того, что капкан вокруг нее сжимается все теснее, и если только не отыщется какой-то выход, ее непременно обвинят в убийстве мужа.

Шарлотта рассказала ей о том, как, проследовав за Тэсси по пятам, выяснила, что, собственно, представляют собой ее ночные прогулки и откуда берутся пятна крови на ее платье. Потому что трудные роды — вещь довольная грязная. В свете лампы послед может выглядеть как кровавое пятно. Неудивительно, что на лице Тэсси застыло выражение блаженства: ведь она только что стала свидетельницей появления на свет новой жизни. И как это далеко от безумия, в котором ее подозревали!

Этим утром в дом заглянул Томас: поговорил с Шарлоттой и, никому ничего не сказав, снова ушел — по всей видимости, по делам. Хотя, если быть до конца честной, Эмили не знала, о чем еще она могла его спросить.

Безучастно гоняя по тарелке кусок холодной курицы, она из-под ресниц обвела глазами стол. Тэсси была в полном рассудке и как будто светилась изнутри счастьем, которое были бессильны погасить любые беды других людей. Эмили даже была готова за нее порадоваться, и лишь какая-то крошечная часть ее «я», которую она с удовольствием вырвала из себя, испытывала нечто вроде ревности. Впрочем, у нее как будто камень с души свалился: ведь теперь отпал повод подозревать бедняжку Тэсси и в убийстве Джорджа, и в убийстве Сибиллы. Эмили же не хотелось, чтобы этот повод вообще когда-либо существовал. Скорее, причиной стал рассказ Шарлотты о странном эпизоде на лестнице, и вот теперь он прояснился, причем самым неожиданным образом.

На дальнем конце стола, сверкавшего белоснежной скатертью и георгианским столовым серебром — правда, несмотря на лето, без каких-либо ваз с цветами, — сидела старая женщина в черном, глядя перед собой водянисто-голубыми глазами. Судя по всему, она до сих пор оставалась в неведении относительно намерения Тэсси выйти замуж за помощника викария, равно как капитуляции Юстаса и тех причин, что подтолкнули его к такому решению. И уж, конечно же, относительно ночных вылазок Тэсси. Потому что знай она обо всем этом, на ее лице читались бы не только холодная неприязнь и нескрываемая спесь. Впрочем, нетрудно было предположить, что за этим ледяным фасадом скрывается нечто большее, а именно леденящий душу страх. Ведь что ни говори, а под крышей их дома было совершено два убийства. Даже Лавиния Марч была бессильна притворяться перед самой собой, будто в их доме поселилась некая посторонняя сила. Так что убийца — наверняка один из домочадцев.

Правда, Эмили предпочитала помалкивать о своих переживаниях. Душевные муки не смягчили ее сердца, не прибавили понимания того, что кто-то другой тоже может страдать. Она догадывалась, что в глубине души Лавиния наверняка воспринимает случившее как величайшую трагедию своей жизни, трагедию таких масштабов, что ей ни к чему чья-то жалость, и одновременно бессильна прочувствовать ее сполна. В свою очередь Эмили была бессильна ощутить в душе сочувствие к той, кому оно было неведомо. Более того, она предпочла бы, чтобы убийцей оказалась именно Лавиния, хотя и не смогла бы назвать причин, почему, равно как и каких-нибудь доказательств ее вины. Миссис Марч была единственной в этом доме, чья вина не причинила бы ей самой душевных мук. Эмили мысленно перебрала все возможные доводы в пользу своей правоты, но ни один ее не устроил.

Как будто догадавшись, о чем она думает, старуха подняла глаза от тарелки и смерила ее ледяным взглядом.

— Полагаю, Эмили, что завтра после похорон вы вернетесь к себе домой, — сказала она, высокомерно выгнув одну бровь. — Думаю, при необходимости полиция отыщет вас и там, хотя, похоже, полицейские не слишком утруждают себя поисками.

— Разумеется, я здесь не останусь, — холодно бросила в ответ Эмили. — Я только потому здесь и задержалась, что так было удобнее для полиции. А также для того, чтобы поддержать семью в трудную минуту. Думаю, обществу нет нужды знать, насколько мы все неприятны друг другу и как вместо поддержки и сочувствия, наоборот, отравляем существование своим близким. — Эмили сделала глоток вина. — Хотя, скажу честно, мне непонятно, откуда у вас такая уверенность в том, будто полиция бессильна раскрыть эти убийства.

Эмили нарочно употребила это ужасное слово, чтобы посмотреть, как лицо Лавинии сморщится в гримасе отвращения.

— Полиции наверняка известно гораздо больше, чем они вам говорят. А вот нам наверняка скажут. В конце концов арестуют ведь кого-то из нас.

— Неужели? — сердито вмешался Юстас. — Вы забываетесь, Эмили. Такого рода ремарки совершенно ни чему, тем более за столом.

— Разумеется, это один из нас, глупец, — бросила ему старуха. Рука ее тряслась с такой силой, что она расплескала вино, и на белоснежной скатерти расплылось кроваво-красное пятно. — Всем известно, что это Эмили, и, похоже, ты единственный, кто об этом еще не догадывается.

— Бабушка, не говорите чушь! — впервые с того момента, как они вошли в столовую, подал голос Уильям. Более того, насколько помнится, за завтраком он тоже не проронил ни слова.

Бледный, со впалыми щеками, он напоминал привидение, как будто Сибилла забрала с собой в могилу все его жизненные силы. Шарлотта как-то раз поймала себя на мысли о том, что опасается, как бы он не упал во время похорон в обморок: за последние дни Уильям как будто превратился в ходячий труп.

Лавиния Марч резко развернулась к нему, чтобы что-то сказать, однако, заметив выражение лица внука, не стала спорить.

— Лично я сильно сомневаюсь, что это Эмили, — продолжил Уильям. — Ревность, как мотив к убийству, может быть приписана не только ей, но и мне. Хотя, сказать по правде, ревность здесь ни при чем. Интрижка была банальная, мимолетная, ни к чему не обязывающая, и мы оба, Эмили и я, это прекрасно знали. Возможно, вы были не в курсе, но ведь это вас и не касалось. — Уильям умолк, чтобы сделать глоток вина. Голос его звучал хрипло, как будто у него болело горло. — И второй мотив, который вы ей приписываете, — что, мол, Джек вскружил ей голову, что, в принципе, звучит вполне правдоподобно. Так вот: Эмили не первая его победа…

— Уильям! Что ты позволяешь себе! — рявкнул на него Юстас и для острастки даже стукнул кулаком по столу, отчего подпрыгнула вся посуда. — Этот разговор — проявление самого дурного вкуса. Мы все здесь понимаем, что горе способно обозлить человека, но не настолько, чтобы он совершенно утратил манеры!

В ответ Уильям смерил отца полным ненависти взглядом. Искривленные в презрительной усмешке губы подрагивали, как будто все то, что он носил в себе в последние дни, вот-вот вырвется наружу.

— Вкус, отец, — это личное дело каждого. Лично я нахожу многое из того, что ты говоришь, отвратительным, или как ты только что сам выразился, безвкусным. Мне претит твое лицемерие. Я нахожу его столь же омерзительным, как все эти вульгарные открытки с голыми женщинами. Но открытки, по крайней мере, честны в своей вульгарности.

Юстас едва не подавился, но загасить вспышку гнева сына не смог. Он помнил, что рядом с ним сидит Шарлотта — хотя бы потому, что она под столом больно стукнула его ногой по лодыжке. Смехотворная сцена в спальне Сибиллы до сих пор не выходила у него из головы. И ему ничего не оставалось, как стиснуть зубы и промолчать.

— Но как мотив это вряд ли заслуживает убийства, — продолжал тем временем Уильям. — Потому что, будь у нее такое желание, она вполне могла иметь роман с Джеком, хотя я крайне сомневаюсь, что он у нее был. А вот наоборот, если это он домогался ее, или, чтобы уж быть до конца точным, денег Джорджа, которые она унаследовала бы, — в этом случае у него были все причины убить ее мужа.

Эмили окаменела, словно статуя, зная, что Джек Рэдли сидит с ней рядом. Но что скрывалось за этим — вина, неловкость или просто страх? Порой на виселицу попадают совершенно невинные люди. Если Эмили страшно, то почему не должно быть страшно ему?

Но Уильям еще не закончил свою речь.

— Лично я, — продолжал он, — назвал бы в качестве подозреваемого номер один отца. У него имелись первоклассные причины, которые — на тот случай, если он не виновен, — я не намерен здесь обсуждать.

За столом воцарилось гробовое молчание. Веспасия отложила нож и вилку и деликатно промокнула губы салфеткой. Затем посмотрела на Уильяма и, ничего не сказав, вновь перевела взгляд на скатерть.

Юстас был бледен, как мел. Шарлотте были видны его сжатые кулаки. Жилы на шее вздулись, и в какой-то момент она испугалась, что тесный воротничок его придушит. Он тоже не проронил ни слова. Тэсси отвернулась. Миссис Марч пылала гневом, однако, по той же причине, что и все, не торопилась высказывать свое мнение. Видимо, потому, что любые слова были бессильны передать ее возмущение. Джек Рэдли сидел как побитый. Это был первый случай, когда Шарлотта видела его таким — без былого гонора.

Прекрасно понимая, что, вполне возможно, убийца — это он, причем на его совести не только двойное убийство, но и холодная, расчетливая игра на чувствах любящей его женщины, игра, которую он, по всей видимости, намеревался вести и дальше, Шарлотта поймала себя на том, что расстроенный Джек Рэдли ей даже в чем-то симпатичен. За смазливой внешностью впервые просматривался человек. Эмили устремила взгляд прямо перед собой.

В конце концов всеобщее молчание нарушил лакей, подавший следующее блюдо — седло барашка. Обед продолжился, хотя практически никто даже не притронулся к еде, а если за столом что-то и было сказано, то лишь ничего не значащие фразы, которые тут же были забыты.

После десерта Эмили, извинившись, удалилась в сад посидеть на скамейке; но не потому, что день был хороший — он был очень даже пасмурный, и серое небо грозило в любую минуту пролиться дождем, — а чтобы побыть в одиночестве, не желая никого видеть рядом с собой.

Похороны Сибиллы должны были состояться на следующий день. Эмили осталась на них лишь потому, что считала это своим долгом. Сибилла была мертва, и вся ненависть Эмили к ней испарилась. Роман Сибиллы и Джорджа теперь казался ей смехотворным; мелочью, на которую следовало просто закрыть глаза. Тем более что сам Джордж о нем сожалел. И как жаль, что он был лишен шанса загладить вину!.. Теперь сделать это за него — ее первейший долг. И она его выполнит: будет помнить лишь то хорошее, что было в их отношениях. А хорошего между ними было много. Если же она позволит Сибилле, образно говоря, ограбить себя, если откажется от памяти о муже, — значит, она просто недалекая умом женщина и заслужила то, что с ней случилось.

Эмили не видела Шарлотту с момента возвращения Питта — те полминуты, когда они входили в столовую, не в счет. Тем не менее и этого времени хватило, чтобы узнать: Томасу до сих пор не известно, кто убил Джорджа и почему. По идее, это был тот же самый человек, который умертвил Сибиллу. Та наверняка знала что-то такое, что убийца предпочел держать в секрете. Значит, это мог быть любой в этом доме. Сибилла, женщина умная и наблюдательная, вполне могла заметить нечто ускользнувшее от внимания остальных. Или же ей что-то стало известно от Джорджа.

Но что он мог знать? Плотно закутавшись в шаль, Эмили сидела, нахохлившись на сыром ветру, и тщетно пыталась представить себе, что это могло быть — от чего-то совершенно абсурдного до откровенно кошмарного. И всякий раз она в конце концов оказывалась перед лицом Джека Рэдли и своей собственной весьма сомнительной роли. Да, еще был Уильям с его безумной попыткой обвинить во всем Юстаса, хотя, если признаться честно, за этими обвинениями скорее стояла ненависть, нежели здравый смысл.

Эмили не услышала, как к ней подошел Джек Рэдли. Его присутствие она заметила лишь тогда, когда он встал рядом. Вот кого в эти минуты она хотела бы видеть в последнюю очередь, тем более наедине. Эмили поежилась и еще плотнее закуталась в шаль.

— Я как раз собиралась вернуться в дом, — поспешно сказала она. — На улице не слишком приятно. Не удивлюсь, если пойдет дождь.

— Пока на дождь не слишком похоже, — сделав вид, что не понял намека, Джек Рэдли опустился рядом с ней на скамью. — А вот то, что холодно, согласен.

С этими словами он снял с себя сюртук, все еще хранивший тепло его собственного тела, и бережно надел ей на плечи. Эмили показалось, что его руки задержались рядом с ней чуть дольше, чем требовалось. Она открыла было рот, чтобы выразить свое несогласие, но так ничего и не сказала, опасаясь поставить себя в глупое положение. В конце концов, их могли увидеть из окон дома, в который, между прочим, ей совсем не хотелось возвращаться. Ленч прошел просто кошмарно, и ей никто не поверил бы, скажи она, что ей интересно продолжить ненужные разговоры. И вот теперь Джек Рэдли лишил ее последнего предлога, который позволил бы ей уйти к себе в комнату.

— Эмили, скажите, полиция уже выяснила, кто убил Джорджа? — прервал он ход ее мыслей. — Или же вы просто решили утереть нос миссис Марч?

Почему он ее спрашивает? К чему эти вопросы? Без них он ей симпатичен куда больше. В его обществе ей становилось легче на душе, как будто кто-то приоткрыл дверь в пасмурный сад и впустил в него луч света. И вместе с тем Эмили опасалась, что это всего лишь наваждение, обман.

— Не знаю, — честно призналась она. — Я не видела Томаса сегодня утром, лишь успела переброситься парой слов с Шарлоттой, когда мы пришли в столовую. Так что понятия не имею. — Эмили заставила себя посмотреть ему в глаза. Это было чуть-чуть приятнее, чем просто представлять себе его глаза.

Во взгляде Джека читалась тревога. Интересно, за кого — за нее или за себя?

— Что хотел сказать Юстас? — спросил он с волнением в голосе. — Ради бога, Эмили, подумайте хорошенько! Я точно знаю, что это не я, и никогда не поверю, что это вы. Так что это кто-то из них. Позвольте мне вам помочь, прошу вас. Постарайтесь рассуждать здраво. Скажите, что, по-вашему, хотел сказать Уильям?

Эмили словно окаменела. Джек с неподдельной тревогой посмотрел на нее. С другой стороны, он привык подкупать людей обаянием. Это был превосходный актер, мастерски использовавший свои таланты в своих же собственных интересах. Сейчас же для него это стало вопросом жизни и смерти. Если Джорджа убил он, ему светит виселица, и тот факт, что он ей симпатичен, бессилен что-либо изменить. Подчас добропорядочные люди бывают невыносимыми занудами, и, несмотря на всеобщее восхищение ими, находиться в их обществе вещь довольно тягостная. И наоборот, отъявленные мерзавцы располагают к себе — до тех пор, пока наружу не вылезет их порочная сущность.

Тем временем Джек продолжал говорить, все так же взволнованно глядя ей в лицо. Сможет ли она ответить на его взгляд, не поддавшись при этом на его обаяние? Ведь она всегда гордилась своим здравым смыслом, которого, по ее мнению, у нее было гораздо больше, чем у Шарлотты. А еще из них двоих она лучшая актриса и умеет ловко скрывать свои истинные чувства.

Эмили посмотрела Джеку в глаза.

— Не знаю, — сказала она. — Мне кажется, он просто ненавидит Юстаса и хотел бы занять его место.

— В таком случае у нас остается миссис Марч, — негромко произнес Джек. — Если, конечно, вы не думаете, что это Тэсси или тетушка Веспасия. Но так вы точно не думаете.

Эмили поняла, что он сейчас думает: ему осталось сделать последний, логичный и неизбежный, шаг. Это либо он, либо она, Эмили. Но она точно знала, что никого не убивала — ни Джорджа, ни Сибиллу. Из чего напрашивался один-единственный вывод: это сделал Рэдли. Но, что еще страшнее, он все еще не отказался от своих ухаживаний за ней.

Джек взял ее руки в свои. Взял совсем не грубо, а скорее с нежностью. Но он был гораздо сильнее, чем она, и не намеревался их опускать.

— Эмили, ради всего святого, подумайте! В этом семействе есть что-то такое, чего мы не знаем. Что-то опасное или постыдное, что могло стать поводом к убийству, и если мы с вами не выясним, что это такое, или вы, или я можем угодить на виселицу.

Какая-то часть ее «я» хотела накричать на него, требуя, чтобы он закрыл рот; другая же со всей ясностью понимала: Джек прав. Закатывать в такой ситуации истерики, по меньшей мере, глупо и пойдет себе во вред. Дело может кончиться роковой ошибкой. Шарлотта так ничего и не выяснила, разве что секрет Тэсси, который не имел отношения к убийству.

Так что если она не постоит за себя сама, ей вряд ли кто поможет. Если же Джек Рэдли невиновен, то вместе они вполне могут обнаружить что-то такое, что приведет их к разгадке. Если же виновен, она все равно может ему подыграть. В этом случае он вполне может выдать себя какой-нибудь мелочью. Зато она обелит себя в глазах остальных.

— Вы правы, — серьезно сказала Эмили. — Нам следует подумать. Я расскажу вам все, что мне известно, а вы мне — то, что, в свою очередь, известно вам. Вполне возможно, что совместными усилиями мы сможем докопаться до истины.

Джек грустно улыбнулся: он явно ей не поверил.

Эмили же попыталась принять смелое выражение лица, хотя на самом деле ей было страшно. Причем не только потому, что над ней нависли карающая длань закона и презрение со стороны общества, но и потому, что Джек предлагал ей участие, возможно, фальшивое, которое, однако, она могла с легкостью принять. Ибо другого просто не было. Боже, как же ей убить подозрение, что поселилось в ее сердце и отравляло ей душу? Эмили была вынуждена напомнить себе, что на сегодняшний день Джек Рэдли по-прежнему оставался подозреваемым номер один. От этой мысли ей стало еще больнее.

— Тэсси выходит из дома по ночам, помогает в трущобах принимать роды, — внезапно произнесла она.

Если в ее намерения входило его удивить, своего она добилась. Джек Рэдли растерянно посмотрел на Эмили. По его лицу промелькнули самые разные чувства: недоверие, страх, восхищение и, наконец, восторг.

— Но это же прекрасно! — воскликнул он. — Откуда вам это известно?

— Шарлотта проследила за ней.

Джек поморщился, негромко присвистнул сквозь зубы и закрыл глаза.

— Знаю, — тихо сказала Эмили. — Томас наверняка был на нее ужасно зол.

— Зол? — воскликнул Джек. — По-моему, это еще мягко сказано.

Эмили тотчас встала на защиту сестры.

— Не поступи она так, мы бы до сих пор считали Тэсси убийцей. Шарлотта видела, как она поднималась по лестнице ночью, вся перемазанная кровью. Что еще ей оставалось? Махнуть на это рукой? Оставить тайну неразгаданной? Она знает, что я никого не убивала…

— Эмили! — воскликнул Джек Рэдли и вновь взял ее руки в свои.

— И если мы не узнаем, что это на самом деле, меня могут арестовать и посадить в тюрьму!

— Эмили, прекратите, кому говорят.

— А потом меня осудят и вздернут на виселице! — бросила она ему, дрожа всем телом, и даже его руки были бессильны унять эту дрожь. — Сколько людей было казнено по ошибке… — В голове молодой женщины роились услышанные где-то истории. — Шарлотта это знает, да и я тоже.

Стоило Эмили произнести эти слова, как ей сразу же стало легче. Наверно, это полезно — вытащить из закоулков сознания самые страшные страхи, чтобы поделиться ими с тем, кто тебе дорог.

— Я знаю, — тихо ответил Джек. — Но с вами ничего подобного не случится. Шарлотта этого не допустит, как, впрочем, и я. Убийца — один из Марчей. Например, Веспасии не занимать мужества, особенно если бы она сочла этот крайний шаг необходимым. Но Джорджа убила не она, равно как и Сибиллу. При всем ее мужестве, старой леди просто не хватило бы физической силы, если учесть, какой изощренный способ выбрал убийца. Сибилла была молодая, здоровая женщина… — Рэдли не договорил, что-то вспоминая.

— Знаю, — откликнулась Эмили, но высвобождать рук не стала. — А тетушка Веспасия далеко не молода, да и силы уже не те.

Джек грустно улыбнулся.

— Жаль, что я никак не могу придумать причину, почему это могла бы сделать старая миссис Марч, — порывисто произнес он. — Она вдвое тяжелее Веспасии, так что силы у нее нашлись бы.

Эмили внимательно посмотрела на него.

— Но зачем ей это? — беспомощно спросила она, чувствуя, как страх и отчаяние давят на нее тяжким грузом. — Должна же быть какая-то причина.

— Не знаю, — честно признался Джек. — Может, Джордж что-то про нее знал.

— Например?

Джек Рэдли покачал головой.

— Может, что-то такое про их семейство? Но миссис Марч просто распирает от спесивого высокомерия… Черт побери, хотел бы я знать! Денег у них куры не клюют, а вот породы нет. Все их богатство — результат удачной коммерческой сделки, — Джек усмехнулся. — Впрочем, я не отказался бы даже от крошечной его части. Моя мать в девичестве была де Боэн, наши семейные корни можно проследить до нормандского завоевания. Но за родословную не купишь даже приличный обед, не говоря уже про дом.

В голове у Эмили вертелись, толкая друг дружку, самые разные мысли. Что, если Джек Рэдли убил Джорджа, чтобы жениться на ней, Эмили, и прибрать к рукам деньги Эшвордов? Но в таком случае как быть с Тэсси? Любой разумный мужчина выбрал бы именно ее. Так гораздо безопаснее, да и Тэсси была, что называется, невеста на выданье — по крайней мере, он так считал. Про Мунго Хейра Джек, разумеется, не знал. А если все-таки знал? Его на самом деле сразила наповал новость о ночных вылазках Тэсси. Или же это был хорошо разыгранный спектакль? Если Шарлотта проследила за девчонкой, что мешало Джеку сделать то же самое? По крайней мере, он мог стать свидетелем ее встречи с помощником викария и понять, что Тэсси никогда не выйдет ни за кого другого, кроме Хейра. А если Тэсси все ему рассказала сама? Ей бы хватило смелости. Как девушка честная и принципиальная, она сочла бы, что некрасиво тешить его ложными надеждами — нет, не в отношении любви, а в отношении денег…

Эмили боязливо поежилась. Ей хотелось посмотреть Джеку в глаза — здравый смысл подсказал бы ей, что нужно в них искать. С другой стороны, ей было страшно, что она может там увидеть и какие чувства он сам прочитает в ее глазах. И все же, если этого не сделать, она не сможет думать ни о чем другом. Это было сродни головокружению: как если бы встать, к примеру, на край высокого балкона и, не удержавшись, посмотреть вниз, чувствуя, как тебя притягивает к себе бездна.

Эмили быстро подняла глаза: во взгляде Джека читалась озабоченность. Он был серьезен, как никогда. Эмили не заметила в его глазах и капли притворства. Но разве это что-то значит? С другой стороны, чего она ожидала? Прочесть в его глазах черные помыслы, убедиться, что все ее самые худшие опасения верны? Утратить последнюю надежду? Неужели это?

Ей не хотелось облекать свои мысли в слова. Слишком рано. Еще не настал нужный момент. Где-то на краю ее сознания застряла одна мысль. Она манила Эмили, как маяк, как теплая комната в конце долгой зимней дороги.

— Эмили?

Она стряхнула себя задумчивость. Кстати, о чем они разговаривали? Ах да, о старой миссис Марч.

— Миссис Марч могла сделать что-то скандальное в молодости, — предположила она. — Она или ее муж. Возможно, нам стоит получше разузнать, откуда у Марчей деньги. Может статься… — Эмили на минуту задумалась, — что ее лекарство на самом деле яд.

Перед ее мысленным взором возникла смерть — резко, холодно, физически мучительно, — и глаза ее наполнились слезами. Эмили поймала себя на том, что сжимает руку Джека так сильно, что ему наверняка больно. Однако он не стал ее убирать — наоборот, обняв Эмили за плечи, привлек ее к себе и нежно прикоснулся губами к ее волосам, шепча ей на ухо какую-то милую бессмыслицу, от которой ей стало легче на душе, а слезы вместо душевных мук принесли с собой облегчение, как будто внутри ее наконец развязался туго стянутый узел.

И она поняла, что желает разгадки этой ужасной тайны не только ради себя, но и ради него тоже.

Чтобы ей больше не мучиться подозрениями, зная, что он не причастен к убийствам и на нем нет никакого пятна.


Шарлотта была рада побыть одной и находилась у себя в комнате, мысленно прокручивая все, что ей стало известно с того момента, когда она узнала про смерть Джорджа, и до той минуты, когда Питт сегодня утром вновь отбыл по делам. Вниз она спустилась лишь в половине четвертого, причем с некоей идеей, в которую даже ей самой верилось с трудом. Потому что идея была печальная и малоприятная, зато разом снимала все противоречия.

Шарлотта стояла в гостиной, рядом со шторами, которые наполовину закрывали двери, выходившие в оранжерею, когда до нее донеслись голоса.

— Как ты смеешь говорить такие вещи в присутствии посторонних? — громко возмущался Юстас. Он стоял спиной к двери, а дальше за его плотной фигурой была видна огненно-рыжая макушка Уильяма. — Я могу многое тебе простить, все-таки ты потерял жену. Но твои вздорные инсинуации возмутительны. Ты фактически обвинил меня в ее убийстве.

— А ты предпочел бы, чтобы вина легла на Эмили или Джека Рэдли? — возразил Уильям.

— Это совершенно иное дело. Они не часть нашей семьи.

— Боже мой, какое это имеет отношение к тому, виновны они или нет! — вне себя от ярости воскликнул Уильям.

— Самое что ни на есть прямое. — Голос Юстаса тоже звучал громче и злее; более того, в нем появились зловещие нотки, как будто темная, не отфильтрованная масса его мыслей вплотную приблизилась к тоненькой корочке хороших манер, грозя в любую минуту прорваться наружу. — Ты опозорил семью в присутствии посторонних людей! Ты посмел намекнуть, что существует некий только тебе известный позорный секрет, о котором не догадываются остальные. Ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, что за прожженная особа эта женушка Питта? Что она сует нос буквально во все? Уверяю тебя, у этой проныры одни гадости на уме, и она не остановится, пока не обнаружит или даже придумает нечто такое, что вписывается в твои обвинения. Страшно подумать, какой скандал может разразиться после этого! И все из-за нее!

Уильям отступил на шаг. Лицо его было перекошено болью и презрением.

— Ты прав, отец. Чтобы заглянуть к тебе в душу, нужно иметь на уме только гадости. При условии, конечно, что у тебя есть душа, в чем лично я сильно сомневаюсь. Думаю, слово «нутро» было бы куда уместнее.

— Можно подумать, в этом есть что-то позорное, — презрительно бросил ему в ответ Юстас. — Порой мне кажется, что имейся у тебя это самое, как ты выразился, «нутро», и поменьше этих твоих дурацких идей, ты был бы настоящим мужчиной, а не малевал бы красками на холсте и не вздыхал о закатах, словно влюбленная барышня. Где твое мужество? Где твоя храбрость? Где твоя мужская сила?

Уильям молчал. Из-за спины Юстаса Шарлотте было видно, как кровь отхлынула от его лица, и оно сделалось белым, как мел. Его душевные муки как будто парили в воздухе, оседая каплями горячей росы на листьях плюща и лилий.

— Боже мой! — метал громы и молнии Юстас, и голос его звенел презрением. — Неудивительно, что Сибилла флиртовала с Джорджем Эшвордом! По крайней мере, у него в брюках, помимо ног, было кое-что еще!

От этих слов Уильям передернулся, и Шарлотта решила, что Юстас его ударил. Она сама оскорбилась ничуть не меньше, чем он. Ей стало так противно, что она испугалась, что ее вот-вот вырвет. Ладони сделались липкими от пота, руки сами сжались в кулаки, до боли впиваясь ногтями в кожу. Она стояла, затаив дыхание, в ожидании того, что будет дальше.

Ответ Уильяма прозвучал спокойно и с легкой издевкой.

— И ты надеялся, что я стану соблюдать приличия в присутствии миссис Питт? Отец, у тебя напрочь отсутствует чувство юмора, я бы даже сказал, гротеска.

— Ты хочешь сказать, что с моей стороны смешно ждать от тебя хотя бы капли ответственности? — вскричал Юстас. — Верности семье? Ведь это твой долг, Уильям.

— Долг? Я тебе ничего не должен, — процедил сквозь зубы Уильям. — Я обязан тебе лишь тем, что появился на свет. И то лишь потому, что тебе нужен был сын, который тешил бы твое самолюбие. В остальном я был тебе совершенно неинтересен. Главное, чтобы было кому передать имя. Чтобы появлялись новые поколения Юстасов Марчей, и так до скончания века. Это твоя идея бессмертия. Для тебя главное — плоть. Не мысли, не творчество, но лишь бесконечное воспроизведение новой плоти!

— Ха! — воскликнул Юстас, вложив в этот краткий возглас все свое презрение. — Да, с тобой я упустил свой шанс! За двенадцать лет брака ты так и не сумел произвести на свет наследника. А теперь слишком поздно! Если бы ты поменьше возился со своими красками, зато почаще наведывался в спальню к жене, то имел бы право называться мужчиной, и этой трагедии никогда не случилось бы. Джордж и Сибилла были бы живы, а по нашему дому не рыскали бы полицейские ищейки.

Возникло ощущение, будто оранжерея застыла, даже перестала капать вода.

Шарлотта мгновенно осознала ужасную правду. Все стало предельно ясно. Утренний свет как будто еще резче очерчивал контуры, высвечивая каждую слабость, каждый недостаток, каждую обиду. Не задумываясь о последствиях, Шарлотта схватила с ближайшего столика фарфоровую вазу и швырнула ее на пол. Ударившись о паркет, та со звоном разлетелась вдребезги. Шарлотта повернулась и выбежала из гостиной в столовую, а оттуда — в коридор, где было установлено чудо современной техники — телефон.

Схватив трубку, Шарлотта несколько раз нажала на рычаг. Она еще не привыкла им пользоваться и толком не знала, как телефон работает. При этом она ждала, когда за ее спиной послышатся шаги Юстаса. В следующую секунду в трубке раздался женский голос.

— Алло! — крикнула Шарлотта. — Соедините меня с полицией! Мне нужно срочно поговорить с инспектором Питтом! Прошу вас!

— Вам нужно местное отделение полиции, мэм? — спокойно спросил все тот же женский голос.

— Да, да, пожалуйста!

— Оставайтесь на линии.

Казалось, прошла целая вечность, наполненная какими-то гудками и пощелкиванием. Где-то посередине ожидания дверь столовой почти бесшумно открылась, и Шарлотта была готова поклясться, что слышит, как по ковру крадучись ступают подошвы чьих-то ботинок. На ее счастье, в трубке наконец раздался мужской голос.

— Слушаю вас, мэм. Простите, но инспектора Питта здесь нет. Могу я передать ему сообщение? Или же вам может помочь кто-то еще?

Господи, ну как она не подумала, что его может не быть на месте!.. Шарлотта ощутила свою полную беспомощность.

— Вы все еще на линии, мисс? — с тревогой спросил голос на том конце провода.

— Где он? — Шарлотта была на грани паники. Боже, как это глупо, и все же она была не в силах совладать с собой.

— Не могу вам этого сказать, мисс, он уехал минут десять назад. Взял кеб и уехал. Так я могу вам чем-то помочь?

— Нет. — Она была так уверена, что свяжется с ним! При мысли, что теперь ей придется действовать в одиночку, ей стало не по себе. — Нет-нет, спасибо.

Дрожащими пальцами Шарлотта вернула трубку на место.

Впрочем, никаких доказательств у нее не было, лишь ее собственная уверенность. С другой стороны, доказательства можно найти. Полицейский хирург… Так, может, вот зачем Сибилле понадобилась Кларабелла Мейпс? Не затем, чтобы избавиться от ребенка, а чтобы его купить! Да-да, приобрести младенца, которого не мог подарить ей Уильям, и тем самым заставить замолчать злые языки, которые только и делали, что вечно требовали от нее удовлетворить их бездумное, ненасытное желание произвести на свет наследника.

Шарлотта искренне посочувствовала Сибилле. Как ей, наверное, было одиноко! Как больно ощущать это всеобщее отторжение… Не удивительно, что она начала заводить романы и в конце концов увлеклась Джорджем. Неужели в этом и кроется разгадка его смерти? Не потому, что он спал с ней, не потому, что она прониклась к нему любовью, а потому, что в какой-то момент, желая оправдать себя в его глазах, она выдала болтуну Джорджу свой секрет. Секрет, о котором было страшно даже помыслить, не то что произнести его вслух, тем более в присутствии остальных, дабы не стать предметом жалости и скабрезных, унизительных шуток. Для людей, вроде Юстаса, их мужское естество — это не просто физический акт. Это смысл их существования, ощущение власти и силы, главная ценность их жизни.

Уильям же любил Сибиллу — это было понятно не только из писем, которые Шарлотта нашла под кроватью. Любовь эта была чем-то более сильным и возвышенным, нежели Юстас мог постичь своим скудным умишком. Увы, всего один момент слабости, и Сибилла поставила под удар его веру в себя, лишила самоуважения, без которого никому не прожить, причем не внутренне, что он наверняка мог пережить, а в глазах светского общества, и что еще страшнее — семьи. Юстас был близок к правде; он уже приблизился к ней вплотную и был готов нахраписто двигаться дальше. Что бы он сделал, узнай эту правду? Продолжал бы копаться в ней, отпускать язвительные замечания, бросать презрительные взгляды, всячески демонстрировать свое превосходство? И так до бесконечности?

И Сибилла умерла, задушенная своими собственными прекрасными волосами, прежде чем успела предать его еще раз, на этот раз с Джеком.

Купленного ребенка Уильям наверняка принял бы как своего. Такое решение устроило бы его больше, нежели ребенок, зачатый от другого мужчины. Чего он не мог принять, так это позора.

Шарлотта все еще стояла в коридоре, не зная, что делать дальше. И Уильям, и Юстас наверняка ее заметили. Она для того и разбила вазу, чтобы они прекратили этот ужасный разговор. Интересно, догадываются ли они, что она услышала? Или же так увлеклись, оскорбляя друг друга, что, как только она вышла из комнаты, моментально о ней забыли и возобновили ссору?

Толком не зная, что намерена делать, разве что остановить Юстаса, Шарлотта зашагала назад в столовую, миновала залитый солнцем полированный стол, затем сквозь двойные двери вошла в гостиную в зеленых тонах, с матовым атласным блеском обивки кресел, и наконец подошла к дверям оранжереи. Теперь здесь было тихо и пусто. Ни Уильяма, ни Юстаса. Французские двери были открыты нараспашку, и в гостиную тянуло запахом влажной земли.

Шарлотта осторожно ступила на тропинку между побегами плюща. Наверное, зря она сюда вернулась. Ей следовало найти Томаса и все ему рассказать. Если бы не Эмили и не нависшая над ней угроза, она бы вообще не сказала даже слова. У нее не было ни малейшего желания становиться инструментом правосудия. Она вообще ничего не чувствовала — ни удовлетворения, ни злобы.

Куст камелии был весь в цвету. Впрочем, эти безупречные круглые соцветия ей не нравились. Иное дело каллы — неправильные, асимметричные. В бассейн со стеклянного потолка капали капли. Ну почему никто не догадался открыть окно и немного здесь проветрить, пусть даже день пасмурный?..

Шарлотта дошла до открытого пространства в дальнем конце, туда, где у Уильяма была мастерская, и застыла на месте как вкопанная. Нет, она не расплакалась, для этого она слишком устала, физически и морально.

На открытой площадке стояли два мольберта. На одном из них был завершенный холст: апрельский сад во всей своей утонченной весенней красе, полный мечтаний и внезапной жестокости. На другом — портрет Сибиллы, реалистичный, без приукрашиваний, и вместе с тем исполненный бесконечной нежности, открывающей взгляду красоту, которую многие не замечали в ней при жизни.

Перед ними, на каменном полу, словно беспечно брошенная кем-то тряпичная кукла, лежал Уильям, а рядом, всего в нескольких дюймах от раны в горле, — окровавленный нож. Будучи художником, он прекрасно знал анатомию и лишил себя жизни одним четким движением. Уильям услышал звон разбитой вазы и понял, что он значит. И потому спас и себя, и Шарлотту от последней унизительной встречи.

Молодая женщина молча стояла, не сводя с него взгляда. Она хотела наклониться, чтобы положить его прямо — впрочем, какая ему разница? — однако знала, что не должна ничего трогать. И она продолжала стоять, слушая, как капает с листьев вода, как цветки роняют подгнившие листья.

Постояв какое-то время, Шарлотта медленно повернулась и зашагала назад по дорожке между побегами плюща. Войдя в гостиную, она увидела Юстаса — тот входил ей навстречу из столовой. С яростью, напугавшей ее саму, в сознании Шарлотты предстал длинный путь, приведший к трагедии: годы требований, насмешек, ожидания, безжалостных намеков. И эта ярость прорвалась наружу.

— Уильям мертв! — бросила она ему. — Как жаль! Боже, как жаль! Мне он был симпатичен в отличие от вас.

Она посмотрела на Юстаса. Его лицо — бледное, перекошенное, рот открыт — превратилось в уродливую маску. Таким Шарлотта его ни разу не видела.

— Он убил себя, — продолжала тем временем она. — Потому что впереди его ждали лишь арест и виселица.

Говоря эти слова, Шарлотта поймала себя на том, что задыхается от гнева. Но нет, она не собиралась щадить Юстаса.

— Я не понимаю, о чем вы! — слегка заикаясь воскликнул тот. — Мертв? Но почему? — Слегка пошатываясь, он шагнул ей навстречу. — Ну, что вы здесь стоите? Сделайте хоть что-нибудь. Помоги ему! Он наверняка еще жив!

Шарлотта перегородила ему путь.

— Он мертв, — повторила она. — Неужели вы еще этого не поняли? Или вы глухи и слепы одновременно? — бросила она ему, несмотря на застрявший в горле комок. Пусть знает, что это все из-за него, пусть кожей впитает в себя простую истину, что настоящий убийца — он.

Юстас смотрел на нее, как громом пораженный.

— Убил себя? — повторил он. — Такого быть не может. Это у вас самой истерика.

— Убил, еще как убил! И знаете почему? — спросила Шарлотта, чувствуя, как ее бьет дрожь.

— Кто? Я? Откуда мне это знать! — Лицо Юстаса сделалось пепельно-серым. Похоже, он наконец поверил ей.

— Потому что вы довели его до этого! — произнесла Шарлотта как можно спокойнее, как будто перед ней был упрямый ребенок. — Вы пытались сделать из него того, кем он не был, и не замечали того, кем он на самом деле был. Вы были помешаны на вашей семейной гордости, на вашем вульгарном торгашеском гоноре, на вашем…

Шарлотта умолкла, не желая делать мертвого Уильяма предметом отцовских насмешек. Но, похоже, Юстас пребывал в растерянности.

— Я не понимаю…

Шарлотта бессильно закрыла глаза.

— Сейчас не понимаете, но в один прекрасный день поймете.

Юстас, как будто ноги не держали его, тяжело опустился в соседнее кресло и поднял на нее растерянные глаза.

— Так это Уильям? — еле слышно произнес он. — Уильям убил Джорджа? И Сибиллу? Он также убил Сибиллу? — К его глазам подступили слезы.

В дверях столовой выросла Веспасия, а за ее спиной — весь какой-то взмыленный и взъерошенный Питт.

И Шарлотта приняла решение.

— Он думал, что у них роман, — заявила она во всеуслышание. Слова эти дались ей нелегко, куда проще было бы солгать. — Он ошибся, но было уже поздно.

Юстас растерянно посмотрел на них: похоже, до него стало доходить, что она делает и почему. Ему как будто открылся целый мир, о существовании которого он даже не догадывался, и вот теперь испугался собственного бездушия.

Стоя в дверях, Питт предусмотрительно обнял Веспасию за плечи, однако взгляд его был прикован к Шарлотте. Он улыбнулся, хотя и довольно грустно.

— Все верно, — громко произнес он. — Здесь нам больше делать нечего.

— Спасибо тебе, Томас, — прошептала Шарлотта. — Спасибо.


Глава 12 | Натюрморт из Кардингтон-кресент | Примечания