home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 7

Человек в часовне

Вознесенский монастырь был расположен близ деревни Каблуково, в двадцати километрах от Твери. Места это были глухие. На западе отгороженные стеною густого леса. На востоке — голубоглазой Оршой. А в километре к югу от села шумела ее старшая сестра — Волга. Немалая территория обители была обнесена белокаменной изгородью, сразу за которой начинались первые деревенские дома, которых, впрочем, всего было пару десятков. Монастырь пережил самые разные времена, история его восходила к временам Московского княжества. Несколько раз он практически поднимался из руин, воскресал из пепла. И выходя из храма на широкий монастырский двор, отец Георгий грустил о тленности человеческих жизней.

«Эти каменные стены будут стоять здесь еще долго. Мои внуки будут удобрять землю, а они — даже не потрескаются», — метафорически подумал Соколов, так как никаких внуков, как и детей, у священника не было.

Когда за его спиной хлопнули двери храма, и свет молодого розоватого солнца коснулся глаз, Георгий убедился в своих догадках о страшной катастрофе. Декорации сменились, а суть осталась прежней — смерть была повсюду. В распотрошенных трупах молодых монахинь и простых прихожан, обугленных остатках хлевов и амбаров и даже в воздухе витала смерть. Вокруг монастыря были места живописные и в обычное время наполненные самыми разными звуками. Но не сейчас. Молчал скот, горланистые деревенские петухи также не подавали признаков своей утренней жизни, и даже лес, дом самых разных тварей, и тот молчал.

Человек в богатых одеждах протоиерея стоял у входа в храм, смотрел на полу-сгоревшие деревянные постройки, срамные трупы, и даже слегка растерялся, пока в мыслях Георгия не появились строки из одного священного текста.

«…И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч…» — вспомнил он библейский стих о всаднике.

И вдруг, словно просветление снизошло на святого отца. Словно осыпались пеплом повязки, прежде мешающие ему видеть. Внезапно он понял все. Ведь он так давно мечтал о дне подобном этому. Соколов вспоминал священные тексты разных народов, смотрел перед собой и не мог поверить своим глазам: открывающиеся перед ним виды, будто бы сошли со страниц древних писаний. Отец Георгий не сомневался: голос в его голове не плод воображений. И этот Голос — сам Порядок.

— Найди молодого апостола и отправляйся в Тверь, — повторил отец слова Голоса, — порядок хочет, чтобы я встретил кого-то. Пусть будет так, — решил Соколов и медленно, переступая через мертвецов и нечистоты, священник двинулся вглубь монастырского двора.


Владислав Сычев за свои сорок два года повидал многое. Но то, что произошло вчера, двадцать восьмого ноября, не вписывалось ни в какие рамки. Надломленная за годы контрактной службы в горячих точках психика человека едва не треснула окончательно. Находясь в беспамятстве в одной из часовен монастыря, ему снились сны. Сны о прежней жизни, которая после двенадцати часов ужасов казалась не такой уж плохой, так как даже самое жуткое воспоминание из прошлых лет блекло по сравнению с тем, что увидел Влад в храме.

Родился Сычев в Твери, в уважаемой семье советских инженеров. Как и было ему начертано, поступил Влад в университет и не знал бы горя, если бы не один инцидент на втором курсе, повлекший за собой уйму неприятностей. Тогда, в конце далекого восемьдесят восьмого, на одной из попоек в студенческом общежитии произошла роковая нелепость. Молодой Владислав, человек буйного нрава, заехал по физиономии одному юноше, который впоследствии оказался лейтенантом известной конторы из трех букв. Человек тот не был в общаге с проверкой. Нет, в силу своего юного возраста, чувства собственной важности и неугомонного либидо, молодой лейтенант «КГБ» хотел самым наглым образом воспользоваться услугами «общедам» (так Влад с друзьями называл доступных девушек из общежития), от чего и получил кулаком в морду.

На следующий день после драки Сычева вышвырнули из университета, а еще через месяц он уже катил на скором поезде в Афганистан. Отмазать родители юношу не смогли, да и как отмазать то было? Комитетчики подобного не прощали, и всем это было известно. Вот таким вот странным образом, по глупой пьяной выходке, Сычев и стал профессиональным контрактником, повидавшим не одну горячую точку этого бесконечно воюющего мира.

Восемьдесят девятый был последним годом афганской войны, и молодой боец сразу же после учебки попал в мясорубку знаменитой советской операции «Тайфун». В начале февраля командование объявило о выводе последних подразделений из Кабула, и крещенный в своем первом сражении юноша вернулся домой.

Там, на забытой войне, в сердце Сычева произошли какие-то необратимые изменения. Гражданская жизнь больше не казалась ему полноценной. Он не мог сказать, что лишения и смерти Афганистана чем-то его притягивали. Нет, просто война показалась ему самым честным явлением в его жизни.

— Когда земля горит и стонет, люди больше не лгут. Каждый становится собой, — не раз повторял он своим тверским друзьям, когда речь заходила про войну.

— Все пройдет. Это афганский синдром. Просто травма, которой надо время, чтобы затянуться, — отвечали ему товарищи.

Но время шло, а пустота в его душе так никуда и не делась. Спустя год после демобилизации, Владислав опять поступил в университет, на специальность радиофизики и электроники. После моджахедов, пылкость юноши приутихла и, сделав ставку на учебу, Влад без каких-либо проблем все же окончил тверской университет.

Однако сердцу, как говорят, не прикажешь. Отработав несколько месяцев на радиозаводе, молодого мужчину опять позвала война. То была первая Чеченская. Полтора года грязи, крови и мучений. Полтора года честности и правдивого взгляда смерти, которая ждет малейшей ошибки. Терпкий запах пороха и пота. Дрожащий указательный палец на спусковом курке автомата. Ночное небо, разрываемое всполохами на горизонте и воздух, наполненный тысячами свинцовых ос. Он растворился в этой жестокой правде целиком, с головой ушел в опасный быт солдата. И когда опять под его ногами заскрипел старый пол родной прихожей и мать повисла на его шее, неодолимое желание вернуться в тот ад снова поселилось в его сердце.

Он впал в беспросветную депрессию. Все было не тем. Запахи отдавали затхлостью, свет был сер, друзья — фальшивы. За полгода перепробовал Влад с десяток мест работы. Инженер он был с головой, и везде ему были рады. Вот только сам человек смысла в размеренном течении гражданской жизни не видел.

Из петли мужчину вытащил отец. Сычев старший всерьез озабоченный психическим здоровьем своего сына, предложил компромисс — службу военным инженером, и в девяносто девятом исполненный радости человек, отправился на долгожданный звук горна войны.

Вторая Чеченская стала ему домом на целых девять лет. Лишь пару раз за эти годы он приезжал по увольнительным домой но, не выдерживая давящей скуки мирной Твери, возвращался в часть раньше положенного. Однако со временем к молодому радиофизику начало возвращаться тревожное чувство жизненной неполноты. Со временем шкура военного инженера Сычеву разонравилась. Ведь фактически он не видел войну. Так, только декорации: военную форму, оружие и редкие выезды на передовую. Остальное же время мужчина проводил в штабе: либо роясь в подотчетной номенклатуре, либо на бесконечных сотрясениях воздуха, что звались совещаниями.

И вот, девятого октября две тысячи восьмого года, когда по всем каналам массового вещания передали о начале открытого вооруженного конфликта, между Россией и Грузией, Влад отправился на свою последнюю войну.

Сычев даже уволиться не успел, так спешил он на передовую. Собрав самое необходимое, он сел на поезд и уже через сутки был на границе Южной Осетии. Получив на руки автомат, боеприпасы и удостоверение добровольца, счастливый солдат вместе с войсками регулярной армии и такими же свободными бойцами, как он сам, въехал на территорию страны-агрессора — Грузии.

Как был он радостен и окрылен, когда за более чем десятилетний перерыв холодная броня БМП опять катила его на поля войны. Настоящей войны. Нигде, как в царстве самой смерти, он не чувствовал себя таким живым. Для Владислава те две недели были сродни глотку свежего воздуха. И не случись беда, он так бы дальше и жил. Мирился бы с пленом мирной жизни и раз в несколько лет исчезал бы в огне новой войны, очаги которой всегда где-нибудь вспыхивали и тут же гасли. Но судьба вмешалась в его безумство, и одна роковая случайность поставила на солдатской судьбе Сычева жирную точку, а самого человека вина за содеянное буквально вывернула наизнанку, протащив от палат для душевнобольных до причастия в церкви.

Расстрел мирных — приговорила его совесть. Уничтожение предположительного врага — сказал трибунал, и отпустил Владислава восвояси. Ту страшную историю он старался не вспоминать. И годы сделали свое дело. Лица погибших от его рук все реже его навещали. Бывали дни, когда он и вовсе забывал о случившемся. Месяцы в клинике, годы психологических консультаций сделали свое дело. Однако иногда наступало время раскаяния, и никакие доктора, никакие препараты не могли помочь сломленному солдату. Несколько лет назад, в очередной из таких дней, когда Сычев уже всерьез подумывал присоединиться к тем, кого он погубил, его мать, убежденная атеистка, преподнесла ему сюрприз. Взяв под руку Владислава, она зачем-то отвезла его в один из храмов под Тверью. Приход ничем особенным не отличался, однако раненное сердце солдата как нигде нашло покой и умиротворение в стенах того храма. С тех пор, когда приходили страшные дни тревог, и желание продолжать борьбу совсем покидало Владислава, он ехал в те живописные места и слушал мягкие проповеди тамошних священников. Однако вчера, примерно в полдень оплот спокойствия и гармонии души рухнул, и словно адовы врата разверзлись под куполом божьего храма.

Теперь сон уносил его в кошмары прошедшего дня. Ему хотелось кричать, но воздуха не хватало. Хотелось убежать и больше никогда не видеть те мерзкие сцены, но ноги отказывались его слушать. И когда его сердце уже было готово взорваться от страха, Влад ощутил ледяные брызги на своем лице.

Глаза мужчины открылись. Все было в тумане, и к горлу тут же подкатила тошнота. Когда мир замедлил свой безумный вальс и картинка обрела четкость, он увидел склонившейся над ним силуэт. Человек был в одеждах священника. Это он разбудил его, вырвал из страшных воспоминаний. В руках святого отца была небольшая походная фляга, и, наклонившись к мокрому лицу Владислава, он тихо произнес.

— Ну что. Добро пожаловать в ад.


Отец Георгий обошел монастырский двор по кругу. Заглянул в каждое нетронутое строеньице, коих на территории осталось немного. Проверил каждое холодное тело, а было их не меньше сотни, включая прихожан и работников. Но ничего. Все были мертвы. По крайней мере, за белокаменной изгородью Вознесенского монастыря смерть пощадила его одного.

Спустя час. Около шести утра. Когда рассвет уже вовсю занялся и придал дьявольскому пейзажу пущую четкость, Соколов решил, что стоит выбираться из мертвого монастыря. Где-то недалеко от главных ворот, возле церковного киоска, Георгий заметил очередной стог лежащих один на одном мертвецов. Решив, что стоит и этих проверить, святой отец принялся растаскивать за ноги сбившихся в кучку покойников. И, как оказалось, не зря. Все они, конечно же, были мертвы. Да что там мертвы, у многих тела были так изуродованы, что сложно было понять с какой стороны смотреть на человека. Однако когда Георгий уже хотел уходить, самое нижнее тело, которое было под всеми остальными покойниками, внезапно закашляло и застонало.

От неожиданности, священник отпрянул и, подобрав валяющийся рядом кирпич, отошел на безопасное расстояние. Секунд через пять кашель повторился, и аккуратно подойдя к внезапно ожившему телу, святой отец вдруг понял, кого он отыскал.

В изорванной на мелкие лоскуты монашеской рясе, на холодной земле в окружении десятка изуродованных мужских трупов, лежала полуголая настоятельница монастыря, Игуменья Анна. Женщине было слегка за пятьдесят, но по ворчливости и строгой набожности она бы в раз переплюнула всех девяносто летних бабушек из глубинок. Отец Георгий никогда особенно Анну не уважал, как в прочем и большинство знакомых ему людей из высшего духовенства. Человеком она была довольно примитивным, и дослужилась до столь высокого поста исключительно за счет своего безукоризненного послужного списка и пожизненного пребывания в рядах «черных» монахинь. Упрямая вера таких вот людишек всегда вызывала у Соколова горькое умиление, ведь многие из них, истинно праведных, даже соблюдая все заповеди и предписания, находили лазейки для собственных пороков. Кто-то любил мальчиков из церковных кружков, кто-то маленьких девочек, а вот настоятельница, Игуменья Анна, любила поститься и причинять себе боль.

— Ущемляя наше грешное тело, мы возносим бессмертный наш дух, — любила повторять Анна своим послушницам.

Которых, впрочем, она не гнушалась самолично поколачивать.

Но Георгий никогда не вмешивался в дела настоятельницы. Он всегда знал, что природа воздаст гнусному людскому роду по его делам. И сегодняшний день был этому ярчайшим доказательством.

— Георгий, это ты? Ты тоже хочешь? — приоткрыв один глаз, так как второй был больше похож на багровое желе, спросила Игуменья, и тут же, надломленным голосом добавила: — Все вы, скоты! Всех вас гиена огненная ждет!

Отец Соколов, и вовсе растерявшись, совершенно не знал, что ответить полуживой женщине.

— Вы о чем, матушка? Что произошло? Вы можете говорить? — путались вопросы в голове священника.

— Не притворяйся тварь, ты тоже меня хочешь! — насколько позволяли свистящие легкие, воскликнула Анна и опять закашлялась.

Женщина пошевелилась, и Георгий заметил несколько неестественных изгибов на конечностях Игуменьи.

— Боже, за что! — заорала Анна, когда боль от движений растеклась по ее изуродованному телу.

— Я не причиню вам вреда. Матушка, что случилось? — повторил свой вопрос Георгий, стараясь выдержать голос в самом убедительном тоне.

— Пошел к черту! Ты хочешь меня трахнуть! Они не убивали меня, они кусали и царапали, били и насиловали, но не убивали! Ты такое же животное! — продолжала стонать безумная женщина.

Бросив взгляд на десяток мужских тел, Соколов понял, о чем причитала Анна. От навеянной картины Георгия передернуло, но все же он должен был узнать ответы.

— Послушайте, мне нужно знать. Что здесь было? Придите в себя! — прикрикнул он на Игуменью.

— Я не знаю сколько это длилось, до самого заката, это точно. Они насиловали меня! Насиловали непорочное дитя божье! — залилась кровавыми слезами Анна.

— Вы видели еще кого-нибудь… — подбирая нужное слово, запнулся Георгий. — Видели кого-нибудь нормального?

— Я вся в их грязном семени! Я вся в их нечистотах! За что мне, господи, эти мучения! — свистели раздавленные легкие женщины.

Минут десять продолжались страдания Анны. И с каждым словом последние капли жизни вытекали из растерзанного тела настоятельницы.

— Покойся с миром, — вздохнув, сказал отец Георгий и, оставив холодное тело Анны, вышел за ворота монастыря.


«Куда идти? Где искать того, о ком мне было сказано?» — расстроенный тем, что Игуменья так ничего толком и не рассказала, думал Соколов, бредя вдоль старых изб поселка.

Мертвецов на сельских улицах было немного, куда меньше чем на монастырском дворе, да и пожары коснулись всего нескольких домов. Хотя Георгия это не удивляло. Здесь жизни и в прежние дни то особо не было.

Вскоре единственная улица поселка закончилась. Домов, где могли бы прятаться уцелевшие, больше не осталось и, проверив последнюю пару окраинных изб, священник убедился в своем одиночестве. Вариантов у Георгия было не много. А если точнее один: двигаться к ближайшему крупному городу. Тверь, город на который указал Голос, находился шести-семи часах ходьбы, и по дороге Георгий собирался заглянуть в соседние села.

«Нужно раздобыть оружие», — поглаживая густую бороду, решил Соколов, смотря на уходящую вдаль от села дорогу.

Святой отец понимал, что пеший марш по земле мертвых не будет веселой прогулкой и хоть с оружием он дела имел в далеком юношестве, Георгий решил зайти в крайний дом, где еще вчера жил лесничий. На стене, как и предполагал батюшка, висела старая двустволка.

— Если понадобиться, я буду гневом Порядка, — крепко сжимая ружье, сказал себе священник.

Долго искать патроны не пришлось — целых две коробки нашел священник в карманах ватника покойного хозяина дома. Саму курточку Соколов тоже решил конфисковать. Пора была не из теплых, а ночью и вовсе приходили заморозки, так что помереть от ноябрьской стужи Георгию совсем не хотелось.

В соседней хате священник раздобыл еды, вязанную сумку и несколько пустых фляг, которые отправился наполнить к роднику, что находился в трех сотнях метров от края села, на берегу реки Орша.

С ружьем через плечо и в теплом ватнике поверх священной ризы, отец Георгий выглядел воинственно и несколько нелепо. Набрав воды, священник бросил взгляд на бурные воды Орши, которая в нескольких километрах отсюда вливалась в могучую Волгу, и было хотел уже уходить, как взгляд его зацепился на маленькой часовне в полусотни шагов от ключа. Домик построили монашки лет пять назад, по случаю освещения вод родника, и, оставив фляги с ледяной водой и ружье у источника, Соколов прошелся к строению.

Заглянув в часовню, Георгий увидел лежащее на полу тело. То был крепкого вида мужчина в теплой комуфляжной куртке, на голове которого блестела кровавая рана. Приняв человека за очередного покойника, Соколов развернулся и уже хотел вернуться к роднику, как труп на деревянном полу часовни дернулся и что-то забормотал.

Немедля, святой отец рванул к источнику, подобрал одну из фляг, и возвратившись к домику с внезапно ожившим человеком, брызнул холодную родниковую воду на лицо мужчины. Тело зашевелилось и через мгновение уставилось на священника мутными глазами.

— Добро пожаловать в ад, — ухмыльнулся новому знакомому Георгий.

Взгляд человека прояснился, и вяло шевеля губами, мужчина произнес:

— Воды.

Соколов поднес флягу к губам восставшего из мертвых, и когда тот напился, спросил:

— Я надеюсь, ты не собираешься помирать?

— Да вроде бы нет. Вот только голова трещит, — ответил мужчина и прикоснулся к ране.

— Ничего, кровь запеклась. Видимо головой ударился ты дружок, от чего сознание и потерял. — Осматривая ссадину на виске человека, предположил отец Георгий, и помог ему подняться.

— Я сам, — уверенно сказал мужчина и сделал шаг.

Тут же он покачнулся, и, не обращая внимания на протесты раненого, Соколов перекинул руку человека через свое плечо и вывел его наружу.

— Пойдем-ка присядем, — кряхтя от тяжести навалившегося тела, выдавил святой отец, и, проковыляв метров двадцать, усадил шатающегося незнакомца на пожелтевшую осеннюю травку подле родника.

— А теперь можно и познакомиться, — тяжело дыша протянул руку священник, упав рядом с новым знакомым. — Георгий Соколов, еще недавно был священником при здешнем монастыре.

— Недавно все было другим, — ответил человек и, пожав руку, добавил: — Владислав Сычев, я вас знаю, обычно вы службу ведете.

— Да. Но вчера меня, к счастью, заменяли. Ночную до этого отпевал я, — пояснил священник.

— Значит, вам крупно повезло. Это был самый настоящий ад, — жмурясь от боли в голове сказал Влад.

Они просидели молча около двух минут. Промыв рану, человек в куртке защитных цветов перевязал голову оказавшимся в его кармане бинтом. Вода в ручейке мирно журчала, и совсем не хотелось думать, что совсем неподалеку разлагаются сотни истерзанных тел. Однако Соколов понимал, что ему нужны ответы и как можно скорее.

— Так что же произошло, что за ад вы видели? — Нарушил Георгий приятную тишину.

— Знаете, когда вы окатили меня водой, я был как раз во власти страшных воспоминаний, и вы от них меня спасли. Святой отец, теперь вы просите меня опять туда вернуться? — риторически спросил Сычев.

— Вы сказали, что знаете меня. А значит, вы не редко бывали у нас. А значит, существуют причины, по которым вы обратились за успокоением к богу. Вы не сумели убежать от своего прошлого и когда пришло время взглянуть страхам в глаза, вы нашли утешение во всепрощающем образе Христа. Пусть так. И если исповедь вам помогает, то я по статусу имею право отпустить вам все грехи. Имею право избавить от страданий, — пристально смотря мужчине в глаза, сказал Соколов. — Не повторяйте своих ошибок, не скрывайте печаль в сердце. Расскажите, что произошло.

Георгий Соколов знал, на что давить, если набожный человек боится открыться. Не раз на исповедях он слышал слова: «я не хочу вспоминать», или же «мне страшно признаться». Не раз ему приходилось убеждать людей в обратном. Конечно же, в прошлом делал он это исключительно ради собственного удовольствия, ведь истории из самых глубин человеческих душ — сладчайшее лакомство для коллекционера людских пороков. Но сейчас был случай другой, и откровения человека были священнику очень важны. Ведь он не знал наверняка, на этого ли человека указывал Голос.

— Ты пережил исход людей, и я подозреваю, что это не было случайностью. Ты был угоден, как, видимо, и я. И раз уж мы встретились, то значит должны быть честны друг перед другом, — продолжил Соколов.

Святой отец чувствовал тревогу Владислава. Он видел страх в его глазах, и понял, что выудит из своего нового знакомого правду только говоря то, что человек хочет услышать. Георгий не осмелился рассказать Сычеву о Голосе. Священник решил, что сперва стоит узнать о раненом мужчине больше.

— Вы правы, отец. Не может все это быть случайностью. Господь направил вас ко мне, а значит, я должен быть искренен с вами, — задумавшись, сказал Влад и добавил: — Как думаете это все кара? Кара за наши грехи?

— Все может быть. Но я не могу искать ответ вслепую. Помогите мне, пролейте хоть немного света на картину. — Напомнил священник мужчине.

И немного света все-таки пролилось.


Дневник Елены | Тот День | Дневник Дмитрия