home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



XIX

«…бедный Моньо, бедный Монашек!

Ганелон явственно чувствовал чужие холодные тонкие пальцы на своем освобожденном от рубашки плече. Он не хотел, чтобы эти пальцы касались его плеча. Он чувствовал, что все вокруг овеяно дьявольскими чарами. Он все еще дрожал. Собрав все силы, попытался встать, но сил хватило лишь на то, чтобы открыть глаза.

В небе черный рыцарь теснил белого. Мир погибал. Божий порядок рушился.

Ганелон знал: мир вокруг должен стоять твердо, как он стоял при первых отцах церкви. Он умирал, но, зная такое, пытался бороться с судорогами, все еще потрясающими его тело, а чужие тонкие холодные пальцы, кажется, помогали ему, они поглаживали, разминали онемевшие мышцы.

Ганелон не должен был умереть, теперь он сам это чувствовал.

Ведь пока он жив, он хотя бы своими мыслями помогает белому рыцарю в небе.

Ведь если он умрет и не сможет помочь белому рыцарю хотя бы мыслями, в несчастный замок Процинта впрыгнет белая жаба, которую слабые духом примут за доброе знамение и потянутся к ней – целовать зловонную пасть жабы. А жаба от этого раздуется до размеров гуся, и на ее мерзкое кваканье явится удивительной бледности дьявольский человек. Он будет сильно истощен, почти без мяса на костях. У него будут черные, как угли, глаза, и Амансульта, нагая, бесстыдно и безвольно выйдет ему навстречу. И дружинники, и дворовые, и старая служанка Хильдегунда, и лесники, и кравчие, и кузнецы, и Гийом-мельник с тоской увидят, как с адским хотением Амансульта на глазах у всех начнет похотливо совокупляться с удивительной бледности дьявольским человеком. И каждый, кто такое увидит, забудет всякое воспоминание о Святой римской церкви. Вера уйдет из проклятых мест.

– Бедный Моньо, бедный Монашек!

Ганелон закричал. Его корчило. Пена летела с закушенных губ, но белый рыцарь в небе услышал крик Ганелона и начал теснить черного.

«У тебя теперь никогда не будет друзей…» – смутно слышал Ганелон сквозь собственную боль, сквозь собственное страдание некий голос. И этот голос был уже совсем не тот, который только что повторял: бедный Моньо, бедный Монашек. И пальцы, с силой растиравшие его кожу, теперь уже тоже не были чужими тонкими пальцами. Наоборот, теперь это были сильные мужские пальцы, они были горячие и сухие, и голос слышался сильный, мужской. «У тебя теперь никогда не будет друзей, никого, кроме братьев по духу. Запомни! Ты никогда не познаешь никакой другой любви, кроме любви к Господу. Запомни! Блаженный Доминик призывает тебя к Делу. Запомни! С этого часа, брат Ганелон, твоя жизнь посвящена Делу. Запомни! С этого часа ты наш вечный тайный брат, и дело твое – спасение душ заблудших».

Сильные пальцы растирали Ганелону грудь, живот, ноги. Боль медленно отступала, и белый рыцарь в небе уже торжествующе заносил копье над поверженным противником. Безумная мысль на мгновенье обожгла Ганелона: вскочить, нагнать Амансульту, схватить ее за руку, закричать, повергнуть в траву, сорвать платье с трепещущего тела и, удерживая левой рукой, правой с маху ударить кинжалом в дьявольскую отметину под ее левой грудью!

«Ты все теперь забудешь, брат Ганелон, – доносился до него голос. – Ты будешь предавать многих, и многие тебя будут предавать. Отныне твоя жизнь посвящена Делу. Ты увидишь ужасный большой мир. Ты много раз погибнешь. Ты будешь одинок, и ты отречешься от мира, как он отрекся от тебя. Мир будет терзать тебя, но тебя ждет спасение».

– Уйди, уйди! Чур меня, чур!

Белый рыцарь в небе, победив, торжествующе удалялся в сторону юга.

На Ганелона смотрели круглые, зеленые, близко сведенные к переносице глаза брата Одо. Пахло травой и жаркой тоской. Звенели цикады. Стояла ночь. Звезды раскинулись над невидимой горой, как шатер паладина. Ганелон вдохнул горный воздух и мучительно улыбнулся брату Одо.

Не зажигай на востоке огня,

пусть не уходит мой друг от меня,

пусть часовой дожидается дня…

Когда-то Ганелон слышал такую альбу.

Он даже помнил слова, которыми она заканчивалась:

Боже, как быстро приходит рассвет!

Как быстро! Действительно, как быстро! Будто во сне в одно мгновение пролетели перед ним смутные видения. Он увидел черный дым костра, на котором богохульник барон Теодульф сжег на его глазах катара-тряпичника, и ужасное лицо своей несчастной матери, убитой черной оспой, и безумный крик отца, в собственном доме сожженного бароном Теодульфом.

Он собрал силы и сел. Не было больше стонов и криков, ниоткуда не несло сладковатым дымом, не скрежетало безумное чрево земли, не визжал тряпичник: «Сын погибели!» Зато на Ганелона смотрели внимательные глаза брата Одо.

– Ты слышал меня, тайный брат?

– Да, – еле слышно выдавил Ганелон.

– Называй меня отныне братом. Запомни! Называй меня братом Одо. Я посвятил свою жизнь Господу, и отныне мы братья. Запомни! Отныне ты мой брат, Ганелон. Ты призван.

– Да, брат Одо.

Ганелону стало легко.

Он даже сумел улыбнуться.

– Что ты видел сейчас? Что ты слышал и запомнил? – спросил брат Одо, дыша на Ганелона чесноком. В его зеленых глазах таилось великое любопытство.

– Помню рыцарей в небе. Черного и белого. Они боролись.

– Скажи мне, кто победил?

– Белый рыцарь с крестом, нашитым на плечо плаща.

– Так и должно было случиться. Это знак. Ты избран, брат Ганелон.

И жадно спросил:

– Что ты еще помнишь?

– Помню госпожу. Я шел за нею, как ты сказал. Потом я ее потерял. Она легла в траву, я думал, она уснула. Но она исчезла. Наверное, опустила запрудный щит, и водоем доверху наполнился водой. Сама земля стонала от тяжести скопившейся воды. Я подумал, что это сами горы пришли в движение, и впал в бесчувствие.

– Говорю тебе, ты избран, брат Ганелон! Что ты еще помнишь?

– Помню холодные пальцы. И голос.

– Что он произносил, этот голос?

– Он повторял: бедный Муньо, бедный Монашек…

– Это был голос твоей госпожи?

– Не знаю.

– Но он походил на ее голос?

– Разве она бросила бы меня умирать?

Брат Одо торжествующе засмеялся:

– Ты избран, брат Ганелон. Ты избран.

Ганелон не ответил. Он шарил рукой в траве.

– Ты что-то ищешь?

– Не знаю. Чужие пальцы. Они были холодные. Может, госпожа увидела меня и хотела помочь.

– Нет, брат Ганелон. У твоей госпожи не было таких мыслей. Она всегда холодна, как ледяная фигура. Твоя госпожа не хотела тебе помочь, даже напротив, она специально оставила тебя без помощи. Она думала, что ты умрешь, Ганелон. Приступ твоей болезни был очень сильный, твоя госпожа решила, что ты непременно умрешь и этим будешь наказан. Она была здесь, она видела тебя, но не захотела тебе помочь.

Рука Ганелона наткнулась в траве на что-то твердое.

Он поднял руку и увидел обломок плоской костяной пластинки.

Наверное, это была слоновая кость. Она потемнела от времени, но при желании на ней еще можно было различить след прихотливого узора.

– Твоя госпожа предала тебя, брат Ганелон. Она решила, что ты все равно умрешь. Это для нее явился в небе черный рыцарь. Она думала, он победит. Но знак подан, Ганелон. Ты призван!

Брат Одо осторожно взял из рук Ганелона костяную пластинку и понюхал ее:

– Это слоновая кость. Видишь, она потемнела от времени, но на сломе осталась совсем белой. Даже очень белой. Значит, пластинка сломалась недавно. Скорее всего, совсем недавно эта пластинка украшала переплет какой-то богатой старинной книги. Ты когда-нибудь видел старинные книги в руках твоей госпожи?

– Много раз.

– Здесь много пещер… – задумчиво оглянулся брат Одо. – Когда-то много десятков лет назад в этих местах стоял замок очень богатого монсеньора. Его звали Торкват. Он был очень богат и очень умен. Возможно, что неизвестная нам книга принадлежала Торквату. Твоя госпожа очень смела. – Брат Одо неодобрительно потряс головой, будто отгоняя от себя странное видение. – Она читает тайные книги. Но твоей госпоже, брат Ганелон, угрожает большая опасность, твоя госпожа стоит на неверном пути. Отныне, брат Ганелон, ты должен превратиться в тень своей госпожи. Никто не знает, где и когда может оступиться душа живая, но такое может случиться.

– Наверное, – кивнул Ганелон.

Его мышцы снова болели, но, собрав силы, он спросил:

– О какой книге ты говоришь, брат Одо?

– О старинной, – охотно объяснил брат Одо. – Наверное, это богатая и старинная книга. Существуют такие очень старинные книги, брат Ганелон, некоторые из них даже написаны не человеком. – И жестом показал: – Вставай, брат, нам надо спуститься вниз. Тебе надо набраться сил, брат Ганелон. С этого дня будь внимателен. Душа твоей госпожи в опасности.

И быстро спросил:

– Ты слышал что-нибудь про клад Торквата? Говорили когда-нибудь при тебе про клад Торквата? Торкват был богат – много золота, много умных книг. Он знал так много, что однажды его насильственно умертвили. Так сделали варвары, которых он пытался наставить и многому научил. С тех самых пор никто ничего не знает о судьбе его великих сокровищ.

Ганелон кивнул.

Он слышал о кладе Торквата.

Старая служанка Хильдегунда знала много страшных историй, иногда она рассказывала и о Торквате. По ее рассказам, в Вероне, столице короля Теодориха, короля варваров, разоривших Рим, этот Торкват, далекий предок Амансульты, был обвинен в измене. Ганелон вдруг будто услышал негромкий голос своей хозяйки, вслух зачитывающей монаху Винсенту: «О, если бы хоть какая-нибудь свобода была возможна! Я бы ответил словами Кания, которые он произнес, когда узнал об обвинении, предъявленном ему Гаем Цезарем, сыном Германика, что он замешан в заговоре, направленном против императора: Если бы я знал об этом, ты бы не знал!» Возможно, Амансульта читала одну из старинных книг Торквата, жестоко казненного королем варваров Теодорихом. Возможно, старая служанка Хильдегунда добавила к своим странным рассказням что-то такое, что могла действительно ненароком услышать от Амансульты.

Взошла луна.

Свет ее был неверен.

Но в ее неверном свете Ганелон увидел: вода в пруду стоит совсем низко, видимо, уходя, Амансульта подняла щит. «Для того, чтобы достичь глубин познания, – снова вспомнил он слова Амансульты, – не всегда следует искать тайных проходов. Иногда достаточно поднять уровень вод». А может, это произнес монах Викентий из Барре. Он, Ганелон, тогда прятался за дверью большой залы донжона. У него острый слух. Он хорошо запомнил удивление Амансульты: «Поднять уровень вод? Что могут значить эти слова?» А Викентий из Барре, тщедушный монах с маленькими воспаленными мышиными глазами, удивленно ответил: «Разве слова всегда должны что-то значить?»

А разве нет?

Этого Ганелон не знал.

Он устал, его тело болело.

Он наконец медленно поднялся, опираясь на сильную руку брата Одо.

Наверное, брат Одо захотел бы услышать о том, что совсем недавно вода в пруду стояла так высоко, что переливалась через плотину… К тому же эта костяная пластинка… Ганелон уже открыл рот, чтобы рассказать о своих сомнениях брату Одо, но что-то удержало его от слов…»


XVIII | Тайный брат (сборник) | cледующая глава