home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



IV–VI

«…в записке было сказано: «Лучше бы ты служил мне». И все. И ни одного слова сверх сказанного. Ганелон хмуро глянул в глаза оборванному нищему, сунувшему ему записку на паперти. Нищий в страхе отшатнулся.

– Зачем ты это принес?

– Госпожа дала мне один денье.

– Это совсем немного для ведьмы.

– Для ведьмы? – испугался нищий. – Почему для ведьмы?

И вдруг бросился бежать, крестясь на бегу, трясясь, подбирая рукой полы своего отрепья и испуганно оборачиваясь.

Да потому, что она ведьма, ведьма, истинно ведьма, шептал про себя Ганелон, осторожно спускаясь по лестнице. Амансульта ведьма. Она разбирает старинные книги, понимает чужие письмена, пользуется нечеловеческим золотом. Не случайно, наверное, на гербе ее проклятого рода нет и никогда не было никакого девиза.

Зато на ее гербе – ключ.

Может, от рая. А может, от ада.

Ганелон этого не знал. Зато он твердо знал, что ум Амансульты пронзителен. Амансульта давно разгадала некие загадочные намеки в старых бумагах. Она догадалась поднять воду в верхних прудах, пустив этим тяжелую воду на колеса тайного подземного механизма. Растворились врата ада, и открылась пещера, одарившая Амансульту старинными книгами и нечистым золотом. Ведьма, ведьма! Брат Одо много лет тщетно искал тайну клада Торквата, но даже близко не подошел к ней. И только после того, как Амансульта вынесла из-под земли всё золото и все старинные книги, брат Одо побывал в подземном хранилище.

«Лучше бы ты служил мне».

Слова Амансульты полны презрения.

Но разве не она бросила когда-то Ганелона умирать под зловещей тенью кривой башни Гонэ? Разве не Амансульта хотела сгноить его в тесной и темной камере? Разве не она подсылала к нему убийц в Риме, узнав, что он упрямо следует по ее следам?

Ганелон спустился в подвал.

На сером пыльном полу лежала полоска света.

Она пробивалась из-за чуть приоткрытой двери.

Проверив, легко ли выхватывается из-за пояса милосердник, Ганелон ударом ноги распахнул тяжелую дверь. В колеблющемся неверном свете, отбрасываемом толстыми восковыми свечами и огнем, играющем в камине, увидел он деревянный стол, на котором лежали и валялись пучки и связки разных сухих трав, стояла глиняная и стеклянная таинственно отсвечивающая посуда. А на длинной простой полке на стене стояли несколько книг, реторты, ступка. Нечистое искусство магов. Нечистое древнее дьявольское искусство, еще даже более древнее, чем ремесло блудницы.

Всем известно, что тот, кто домогается тайн нечистого алхимического искусства, всегда остается ни с чем, и все же самые разные, иногда далеко не самые глупые люди опять и опять домогаются загадочных тайн алхимии. В итоге мудрец становится глупцом, богач – нищим, философ – болтуном, а пристойный человек теряет всяческую пристойность. И даже если кто-то умудряется однажды призвать на помощь дьявола, у него уже не хватает ума на нужные вопросы. Говорят, один алхимик, вызвав дьявола, настолько растерялся, что затруднился даже объяснить, что ему нужно. В закоснелом своем невежестве он наконец спросил, вызвав своим вопросом смех у дьявола: а что, собственно, хотел сказать Аристотель своей «Энтелехией»?

Еще Ганелон увидел балку, поддерживающую потолок, – мощную закопченную деревянную балку, под которой скалилось на веревке подвешенное к ней зловещее чучело неизвестного, но страшного чудовища. Ганелон никогда не видал таких зверей, но слышал о них от старой Хильдегунды.

И запахи.

Необычные.

Ганелон потянул носом.

Пахло камфарой, горчицей, полевыми травами.

Нежно парил, побулькивал горшок в камине, под руками у некоего старика, безмерно удивленного шумным появлением Ганелона. Наверное, это и был старик Сиф. Не сводя с него глаз, Ганелон почувствовал, чем уловил, некое движение за спиной и, не оборачиваясь, ударил ногой. Человек, прыгнувший на Ганелона, упал и ударился головой о грязный каменный пол. Ганелон не обернулся к упавшему. Он знал, что если упавший и очнется, то не раньше чем минут через пять.

Он стоял и рассматривал старика.

Триболо. Истязатель. Но на вид он казался ветхим.

Узкое желтое лицо старика было поражено нездоровым налетом, узкие пергаментные уши оттопырены, а пальцы с раздувшимися суставами обожжены кислотами. Примерно таким и представлял себе Ганелон мага. Ткнув пальцем в зубастое чучело под потолком, Ганелон спросил:

– Это базилиск? Это ихневмон?

Старик кивнул. Наверное, это было согласие.

– Ты, наверное, Триболо? Истязатель?

Старик снова кивнул.

– Как тебя звать?

– Я Сиф, сир.

– Не обращайся ко мне так. Я даже не шатлен, я вавассер, бедный дворянин, ничего не имеющий. – И опять спросил: – Тебя зовут Сиф. Это христианское имя?

– Я родился в Вавилонии, – негромко и уклончиво ответил старик. – Под самой Александрией. Я родился там очень давно, но я всегда свято чтил Святую мать католическую церковь.

Ганелон молча обвел взглядом логово колдуна.

Многолетняя пыль, многолетняя копоть, странный и зловещий колдовской инструмент, парящий на огне глиняный горшок, под деревянной закопченной балкой зубастое чучело базилиска, большое пыльное зеркало в углу с начертанными на его поверхности непонятными знаками. Сиф… Родившийся в Вавилонии… Кажется, этого старика Ганелон несколько лет назад видел в замке Процинта – там Амансульту посещали разные гости.

Полка с книгами. Может, к переплету одной из них, снабженной особенными украшениями, подойдет осколок пластинки из слоновой кости, найденной в траве под кривой башней Гонэ, возвышающейся над верхними прудами замка Процинта? Может, это та самая книга, глядя в которую, можно производить различные растворы и яды, зелья и опасные патоки, наконец, творить золото такой чистоты, что этому дивится сам дьявол?

– Ты знаешь, кто я, старик?

– Господь, изгоняя Адама из рая, сказал ему: «Тернии и волчцы произрастит тебе земля», – непонятно пробормотал старик.

Ганелон не успел ответить на эти слова, полные тревожного темного смысла, потому что оглушенный им человек, ничком лежавший на полу, вдруг очнулся. Его худое длинное лицо было окутано бородой, черной до синевы. Такие же черные почти до синевы волосы низко падали на блестящие, как маслины, глаза. Ганелон, не раздумывая, ударил очнувшегося каблуком в лоб, и тот снова упал лицом в каменный пол.

– Ты знаешь, кто я, старик?

Старик помедлил, потом ответил:

– Ты сам объяснил, что ты бедный вавассер.

Наверное, старик очень боялся Ганелона, хотя внешне никак не выказывал своего страха. Набирая в ладонь растертую сухую траву, грудой насыпанную у ног, он легонько бросал ее в горшок, медленно закипавший на огне. По темному, освещенному лишь свечами и камином подвалу распространялись таинственные запахи – сладкие и густые, манящие, но и тревожные. Наверное, этот старик умеет плавить самые прочные металлы, подумал Ганелон, и готовить яды, убивающие и быстро, и медленно. Брат Одо предупреждал: если найдешь старика, держись с ним осторожнее. Ты увидишь у него странные вещи. Этот старик прочел, наверное, уйму книг, тех, конечно, что внесены в индекс либрорум прохибиторум. Наверное, он еще в юности презрел запрет Святой римской церкви и не оставил непрочитанной ни одну запрещенную книгу. Зовут старика – Сиф. Иначе – Триболо. Он Истязатель. Он умеет смущать умы. Но ты старайся не испугаться старика, ведь ты вооружен верой.

И кинжалом, добавил про себя Ганелон.

Одно лишь воспоминание о брате Одо принесло ему облегчение.

Брат Одо поставил меня на ноги. Брат Одо укрепил мой дух. Брат Одо напитал меня знаниями, нужными Делу. В тесной келье Дома бессребреников брат Одо дивил меня множеством тайн. Он заставил меня внимательно вчитываться в странные старинные тексты. «То, что внизу, – читал Ганелон, повинуясь приказу брата Одо, – подобно тому, что вверху, а то, что вверху, подобно тому, что внизу. И все это только для того, чтобы совершить чудо одного-единственного».

Для лучшего понимания таких слов брат Одо заставлял Ганелона перечитывать книгу. «Точно так, как все сущие вещи возникли из мысли одного-единственного, так стали эти вещи вещами действительными и действенными лишь путем упрощения применительно случаю того же самого одного-единственного».

– Я произношу слова вслух, но не понимаю их смысла, брат Одо, – жаловался Ганелон.

– Совсем не обязательно понимать то, что предназначено не тебе.

«Солнце его отец. Луна мать его. Ветер вынашивает его во чреве своем. Земля вскармливает его. Только он – первопричина всякого совершенства».

«Мощь его есть наимощнейшая мощь, и даже более того, она явлена в безграничии своем на земле».

«Отдели же землю от огня, тонкое от грубого с величайшей осторожностью, с трепетным тщанием».

«Тонкий, легчайший огонь, возлетев к небесам, тотчас же снизойдет на землю. Так свершится единение всех вещей – горних и дольних. И вот уже вселенская слава в дланях твоих. И вот уже – разве не видишь? – мрак бежит прочь».

«Это и есть та сила сил и даже еще сильнее, потому что самое тончайшее, самое легчайшее уловляется ею, а самое тяжелое ею пронзено, ею проникновенно. Так все сотворено».

Ганелон читал, и душа его плакала.

Я глубоко несовершенен, я ничтожен. Я мало понимаю. Мне чужды иные слова. Но разве совершенен тряпичник-катар, называющий себя чистым и совершенным? Разве чист и совершенен маг и еретик, дышащий душными испарениями дьявольских трав? Разве совершенен трубадур, поющий любовь греховную? Музыка вообще влияет на нравы людей, и потому не всякая музыка должна допускаться.

Так Ганелон искал утешения, и душа его плакала.

Ересь. Затменье душ. Только Великий понтифик апостолик римский папа Иннокентий III, чистый душой, печется о всеобщем спасении. Для проповеди в день посвящения в папы он избрал библейский текст: «Смотри, я поставил тебя в сей день над народами и царствами, чтобы искоренять и разорять, грабить и разрушать, созидать и насаждать». И специальные легаты папы – аббаты Геньо и Ги, посланные в города Лангедока, в самое ужасное гнездо всяческой ереси, требуют с тою же строгостью: «Употребляйте против еретиков не только духовный меч отлучения, против еретиков употребляйте железный меч!»

«Разрушайте повсюду, где есть еретики, всё, подлежащее разрушению, и насаждайте всё, подлежащее насаждению», – так требует великий понтифик, апостолик римский, царь царей, владыка владык, священник во веки веков по чину Мельхиседека.

В последние годы по приказу брата Одо в простых сандалиях, в рваном плаще, опустив на глаза темный капюшон рваного монашеского плаща, Ганелон смиренно исходил многие дороги. В выжженном солнцем Лангедоке он слышал возбужденную брань простолюдинов в войлочных колпаках – они перегоняли овец, выращивали ячмень, коптили мясо. На дорогах он слышал грубую речь ремесленников в красных шапках, похожих на перевернутую ступку, – в угрюмых глазах отражалось бешеное кружение ткацких челноков, отсвечивали огни кузнечных горнов. На других дорогах Ганелон смиренно беседовал с пустынниками, закосневшими в темном упрямстве, и с жестким святым человеком магистром Фульком, собирающим деньги для паладинов, мечтающих принять обет святого креста. И прислушивался к речам рыцарей, за которыми всегда следовали оруженосцы и два-три мула, нагруженных доспехами и оружием.

А однажды Ганелон разделил ночлег в Доме бессребреников с самим блаженным отцом Франциском. Тот блаженный отец Франциск оказался тощ, плешив и незлобив, над высоким лбом торчал клок волос, на подбородке курчавились темные волосы. Блаженный отец Франциск умилительно радовался полету одинокой пчелы, зачем-то залетевшей в тесную келью. «Бессчетны и удивительны применения, которые воспоследствуют, столь прекрасно сотворенного мира, всех вещей этого мира. Вот почему Гермес Трижды Величайший – имя мое. Три сферы философии подвластны мне. Три! Но умолкаю, возвестив все, что хотел, про деяние Солнца».

Ганелон не понимал многих текстов, которые заставлял его читать вслух неукротимый брат Одо. Но, ничтожный и слабый, он не понимал и других более простых вещей. «Лучше бы ты служил мне». Так написала Амансульта.

Служил? Амансульте?

Ганелона охватывало темное возбуждение.

А два года тюрьмы в темной и мрачной башне? Кому он служил, погибая в тесном каменном мешке? А его болезнь, усилившаяся и участившаяся после случившегося на склоне горы, возвышающейся над старинным замком Процинта? А то, что именно Амансульта бросила его умирать на том пустом склоне? Испытывая горечь от этих мыслей, жгучую ужасную горечь, не смягчаемую даже сладкими испарениями, поднимающимися над глиняным горшком, Ганелон рывком сдернул веревку, которой вместо пояса пользовался оглушенный им черноволосый человек, и крепко связал ему ноги. Затем он посадил черноволосого на полу спиной к деревянному столбу и все той же веревкой, оказавшейся достаточно длинной, прикрутил его к деревянному столбу, подпирающему балку почти у самой стены под зубастым чучелом ихневмона, если, конечно, это существо было когда-то ихневмоном.

Старик Сиф, он же Триболо, молча следил за действиями Ганелона.

Старик не пытался встать или заговорить. Он не пытался как-либо помешать Ганелону. Он просто ждал, время от времени подбрасывая в кипящий горшок щепоть, а то и две сухой размельченной травы. Глухое пространство подвала медленно заполнялось все более сладкими ароматами, от которых вздрагивали ноздри и щемило сердце. И только когда Ганелон прикрутил черноволосого к столбу, старик смиренно попросил: «Не делай ему зла».

Ганелон не ответил.

Ведь перед ним сидел еретик.

Он боялся, что, отвечая, может не выдержать темной ярости, все больше и больше переполнявшей его усталую душу. Перед глазами роились многочисленные серые мухи, левая щека подергивалась, глаз косил. Это гордыня, сказал себе Ганелон. Это темная гордыня. Великий эликсир, философский камень, великая панацея, уробурос, как бы всё это ни называлось, все равно поиск – это ересь, это великий грех, строго осуждаемый Святой римской церковью. Поиск философского камня или алхимического золота есть самое настоящее, ничем не прикрытое гнусное соперничество отдельных тщеславных людей с самим Господом, создавшим мир и всё сущее. Как мог осмелиться на соперничество с Господом гнусный тощий старик, прозванный другими людьми Истязателем? Как могла осмелиться на спор с Богом Амансульта, вдруг жадно захотевшая много нечистого золота? Разве ее желание добраться до тайных старинных книг и до тайного старинного золота, все понять и все осмыслить не есть та же самая гордыня? И разве не является ужасной гордыней странное желание монаха Викентия из Барре, человечка с воспаленными мышиными глазками, постигнуть все знания мира?

Ганелон с яростью смотрел на молчащего старика.

Как сквозь кисею, густо роились перед его глазами серые мухи.

Говорят, что такие, как старик Сиф, вспомнил Ганелон, умеют выращивать в колбе маленьких человечков, они называют их словом хомункулюс. Эти человечки размером с малый палец, но они принимают пищу, думают и даже могут разговаривать, если их научить речи.

Есть ли душа у хомункулюсов?

Этого Ганелон не знал. Зато он слышал, что такие, как старик Сиф, умеют выращивать растения из пепла сожженных трав и деревьев. Они насыпают пепел в пустую колбу, капают немного воды и выставляют колбу на солнце. А это разве не гордыня, это разве не прямое соперничество с Богом, который создал все?

Дева Мария, роза света, помоги мне!

Сдерживая ярость, Ганелон произнес:

– Некая молодая особа, старик, передала тебе книгу. Это старинная книга, старик. Она покрыта для красоты пластинками из потемневшей слоновой кости. У одной пластинки на указанной книге отломлен уголок. Ты ведь получил такую книгу от указанной молодой особы?

– Может быть, – ответил старик Сиф почти равнодушно и подкинул в бурлящий горшок еще одну щепотку травы.

– Указанная молодая особа, старик, поступила очень неблагоразумно. – Ганелон изо всех сил сдерживал нарастающую ярость. – Она не должна была передавать тебе старинную книгу, найденную в подземном хранилище. Суит церти дениквэ финес. Она не должна была это делать.

На этот раз старик Сиф не ответил, но Ганелон перехватил его взгляд, брошенный украдкой на полку с книгами. Тогда он неторопливо подошел к полке. Он никогда не видел искомую книгу, никогда не держал ее в руках, но сразу опознал ее среди других стоявших на полке. Уголок одной из резных пластинок, украшавших переплет книги, действительно был отломлен. Пергаментные листы высохли, стали ломкими, краски выцвели, но, раскрыв книгу, Ганелон легко рассмотрел все детали очень странного, вдруг открывшегося перед ним рисунка. Некий двуликий человек в короне – женщина и мужчина сразу, и перепончатые ужасные крылья за спиной. Крылья синие, как небо, и очень грозные в своей выцветшей синеве. Обе ноги двуликого человека в короне были обвиты змеями, их женские головки, украшенные золотистыми длинными волосами, яростно устремлялись к глазам двуликого человека. В одной руке он держал меч, а в другой весы.

– Кто это? – спросил Ганелон.

Старик ответил, не поднимая опущенной головы:

– Большой герметический Андрогин, попирающий первичную материю, чреватую четырьмя элементами космоустроения.

Все еще сдерживаясь, все еще сдерживая себя, Ганелон медленно приложил обломок, вытащенный из своего пояса, к одной из пластинок, украшающих переплет книги. Края пластинок очень точно совпали.

– Ты видишь? – сказал Ганелон. – Они совпали.

– Да, я вижу, – почти равнодушно кивнул старик. – Тебя, наверное, послал брат Одо.

– Почему ты так думаешь, старик?

– Нет псов усерднее, чем ученики блаженного Доминика. – И повторил, будто запоминая: – Брат Одо.

– Ты боишься его, старик?

– Знаю, он многих уже убил.

– Но брат Одо прощен Господом.

– Разве можно отпустить грех убийства?

Это произнес не старик. Ганелон медленно повернулся.

Привязанный к столбу, на него опять смотрел черноволосый. Лоб его был рассечен каблуком Ганелона, рана густо кровоточила, и капли крови сползали по черной, почти синей бороде.

– Дитя Сатанаила! – сказал чернобородый злобно и даже попробовал разорвать веревки. – Дитя Сатанаила, свергнутого с небес! Дитя дьявола, совратившего праматерь Еву! Дитя Каина и Каломены, родившихся от Сатаны! Почему ты здесь, дитя ада?

– Ты хотел бы меня убить? – удивился Ганелон.

– Мы не убиваем, сын зла.

– Ты катар?

Черноволосый не ответил. Он смотрел на Ганелона с такой злобой и ненавистью, что у Ганелона закружилась голова. Иисусе сладчайший, прошептал он про себя, что происходит со мной? У меня совсем нет сил. А я не хочу уподобляться этому несчастному, что смотрит на меня с такой злобой. Весы на столе… Чучело базилиска… Душные испарения, тюрьма духа смятенного… Голова у Ганелона кружилась все сильнее и сильнее.

– Ты много рассуждаешь, а истинная вера не рассуждает, – сказал он.

– Зато рассуждает разум, – возразил чернобородый катар.

– Возможно, – сказал Ганелон.

И медленно, стараясь никого не испугать, извлек из-за пояса милосердник.

Катар замер. Зато старик вдруг заговорил. Казалось, он искренне недоумевает.

– Ты нашел искомую книгу, пес блаженного Доминика. Ты ее искал и вот нашел. Почему же ты не уходишь? – Сстарик завороженно наблюдал за лезвием милосердника – узким и сердито посверкивающим.

– Эта книга… Я нашел ее… – медленно произнес Ганелон. – Ты, наверное, не на один раз прочел эту книгу, старик? Скажи мне, она правда дает некое знание превращать глину и прочие ничтожные вещи, даже грязь, в золото?

Серые мухи все гуще роились перед глазами Ганелона.

– Разве это не так? – угрожающе переспросил он. – Разве книга не дает знания?

– Существует знание, которое само по себе приносит силу и радость, – покачал головой маг. – Такое знание не всегда связано с превращениями металлов. Чаще всего такое знание как раз не связано с превращениями металлов.

– Не говори туманно, старик. Ты произносишь слова, каких на свете невообразимо много, а мне нужны самые простые объяснения. Я задал тебе простой вопрос, почему тебе не ответить на простой вопрос так же просто?

– Разве можно объяснить идею огня? – усмехнулся маг.

– Конечно. Достаточно сунуть в огонь руку.

Старик мелко рассмеялся.

– Ты говоришь об идее боли, – негромко, без раздражения, даже доброжелательно разъяснил он. – Но это совсем другое. Ты путаешь понятия, пес блаженного Доминика. Даже если я отвечу тебе совсем просто, ты не поймешь меня.

Веки Ганелона отяжелели, серые мухи теперь летели так густо, что он почти ничего не видел.

– Говорят, есть книги, которые позволяют некоторым людям получать то, что кажется на первый взгляд недоступным. Может, это дьявольские книги, не знаю. Меня, старик, интересует книга, которую я держу в руках. И я задаю тебе простой вопрос: правда ли, что эта книга, которую я держу в руках, помогает золотоделанию?

Старик покачал головой и бросил в кипящий горшок еще щепотку сухой травы.

Ганелон наклонился над привязанным к столбу катаром:

– Подними руку. Выше. Укажи пальцем на старика.

– Зачем? – злобно спросил катар.

– Если ты будешь спрашивать, я перережу тебе глотку.

Злобно вращая темными глазами, катар поднял руку, как того требовал Ганелон, и указал длинным пальцем на старика. Коротким, почти неуловимым движением Ганелон отсек вытянутый палец катара.

Катар взвизгнул.

– Не нужно останавливать кровь, – медленно предупредил Ганелон чернобородого и, предостерегая его, даже слегка уколол в шею кончиком милосердника. – Я позволю тебе остановить кровь, если старик ответит на мои вопросы.

– Святая римская церковь запрещает проливать кровь, – не совсем убежденно сказал старик.

– А разве ты или этот катар, разве кто-то из вас подтвердил своими словами или поступками свою веру в Единого?

– Ты противоречив, – покачал головой старик. – Мне трудно тебя понять.

– Это, наверное, потому, что я тороплюсь.

Ганелон действительно торопился. В низком подвале становилось все более душно, и серые мухи все более густо роились перед глазами, и каждую мышцу тела непреодолимо и часто пронизывало нестерпимыми молниями боли. Я должен успеть, подумал Ганелон. Если я не успею, я не выберусь из этого подвала. Он даже пожалел, что отказался от помощи брата Одо.

Однажды он уже испытал что-то похожее.

Например, на берегу верхнего пруда под тенью башни Гонэ он ничего не сказал брату Одо о том, как именно Амансульта научилась открывать вход в подземный тайник. Что-то тогда шепнуло ему – промолчи, и он промолчал. И когда брат Одо в Риме спросил, понадобится ли ему помощь в поисках старика, он тоже почему-то промолчал. Перивлепт. Восхитительная. Приторный сладкий запах, томительная духота испарений. Рой серых свирепых мух затемнял зрение. Гул крови, туго проталкивающейся сквозь сжавшиеся сосуды, казалось, раскачивал стены подвала так, что под закопченной балкой шевельнулось и закачалось чучело ихтевмона.

– Слушай меня, старик. Теперь каждые полминуты я буду отрубать катару один палец, – негромко, изо всех сил борясь с головокружением, произнес Ганелон. – У меня осталось совсем немного времени, но его хватит, чтобы добиться от тебя простых ответов…»


I –III | Тайный брат (сборник) | VII –IX