home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



I–III

«…в Вавилонии собственный матрос украл у Алипия деньги.

Опечаленный Алипий обратился за помощью к местным купцам бурджаси, но, посоветовавшись, агаряне ему сказали: твои деньги украл не наш человек, твои деньги украл грифон, грек, твой соотечественник. Они, добрые бурджаси, конечно, попытаются разыскать вора, если вор еще не покинул Вавилонию, но не знают, что у них получится. Прими для утешения, сказали они Алипию, эти два сосуда с молодым вином, совсем молодого барашка и очень молодую египтянку, которая умеет весело петь и плясать.

Облака. Длинные облака. Только на краю горизонта, там, где еще не играл апарктий, северный ветер, длинные, узкие, как перья, облака пышнели, вздувались, обильно распускали еще более длинные белоснежные хвосты, по мере отдаления к горизонту становящиеся почти прозрачными, но все равно упорно сохраняющие пусть расплывчатую, но форму.

Десять суток подряд двухмачтовая «Глория» ловила ветер полотняными парусами, десять суток Ганелон терпеливо следил за белыми облаками, за нежной рябью, рождаемой плюхающимися в воду летучими рыбами, за нежным голубым небосводом, наконец, за неторопливым плеском волн, разрезаемых носом судна. Хозяин «Глории» Алипий, грузный, всегда кутающийся в удобный шелковый восточный халат, был носат, как все греки, обветрен, привычен ко многим неудобствам и, как многие греки, болтлив. Волосатые смуглые матросы, исходившие за свою жизнь все внутреннее море и видавшие берега сирийские, ромейские, вавилонские, старательно избегали хозяина. В свою очередь, избив попавшегося под руку матроса просто за то, что он упустил за борт кожаное ведро, Алипий с отчаянием жаловался Ганелону, что если его глупых матросов не бить, они вообще ничего не будут делать. Если их не бить, они даже кожаное ведро не сумеют упустить за борт, нелогично жаловался Алипий Ганелону. Все они от природы лживы и грубы. Корабль утонет, и груз утонет, и все матросы утонут, если их постоянно не бить. Речи у матросов постыдные, шутки грубые, всякие глупости и большая лень – все, от чего предостерегал честных христиан святой Павел, именно все это переполняет его нерадивых матросов, жаловался Алипий.

Ганелон терпеливо молчал.

Он не хотел спорить с Алипием.

Но он не хотел ссориться и с матросами.

Он слышал, как говорили матросы о нем, о Ганелоне, особенно Калафат, жилистый судовой плотник, по прозвищу Конопатчик. Проклятый азимит, говорил о Ганелоне жилистый Конопатчик. Его нисколько не смущало то, что пассажир «Глории» стоит совсем недалеко и его слышит. Грязный ленивый азимит. Он употребляет хлебцы из пресного теста. От него пахнет монахом. Не морским веселым монахом, с плеском гоняющимся за рыбой и за голыми русалками, уточнял Калафат, а тем скучным лживым монахом, который просит милостыню на храм божий, а потом все собранные деньги отдает в корчме за жирного гуся и за вино. Ему даже сказать нечего, ругался вслух Калафат. Он, наверное, не понимает по-гречески.

Ганелон молчал. Он не хотел, чтобы кто-нибудь знал о его умении понимать язык грифонов. От волосатого жилистого Калафата пахло паклей и рыбой, часто вином, длинные черные волосы Конопатчик связывал на затылке пучком. Если на палубе не было хозяина судна, Конопатчик мог даже ткнуть Ганелона кулаком.

«Собака азимит!» – говорил он при этом.

– Греки не любят латинян, – объяснял после простой, но сытной трапезы Алипий, переходя ради Ганелона на латынь или французский. – Ты видишь, все мои матросы греки. Они не любят латинян. Они сильно рассержены на латинян. Ты ведь знаешь, наверное, что недавно войско латинян, отправившееся в Святую землю, сожгло по пути христианский город Зару, а потом высадилось в городе всех городов прекрасном Константинополе?

Ганелон молча кивал. На острове Корфу, когда там появилась «Глория», вернувшаяся с рукава Святого Георгия, Ганелон представился Алипию как латинянин. Это давало ему возможность не участвовать в разговорах с матросами и молчать за общим столом. Правда, это позволяло матросам дразнить Ганелона. «Латинянин непонятлив и глуп. Все латиняне глупы и непонятливы, – смеялись матросы. – Эй, Калафат, дай латинянину дырявую чашку. Пусть пьет из дырявой чашки. Он азимит, он неправильно крестится».

Больше всех невзлюбил Ганелона судовой плотник жилистый Калафат.

О Конопатчике говорили, что раньше он три года плавал на ужасных галерах адмирала Маргаритона, морского бога всех норманнских и сицилийских пиратов. О нем говорили, что вместе с адмиралом Маргаритоном, графом Мальтийским, он служил защитнику неверных Саладину. О нем говорили, что он был среди людей Маргаритона, обещавших отдать Константинополь французскому королю Филиппу.

Но, скорее всего, это просто говорили. А может, он сам сочинял такое.

Жилистое тело Калафата не было отмечено ни одним шрамом, а люди адмирала Маргаритона всегда отличались злобным и упорным нравом, и среди них не было ни одного, кто не попал бы хоть раз под чей-то чужой кинжал. Горох, бобы, тухлая чечевица. Вяленый виноград, лежалые маслины, черствые ячменные лепешки. Ржавая солонина, очень редко мясо морской свиньи, изловленной за бортом. Чаще всего Ганелон просто отставлял от себя чашку с едой, отщипывая лишь кусочек сухой лепешки. Все равно Конопатчик шумно отдувал густые усы и презрительно играл черными, как маслины, глазами: «Латинянин глуп и жаден. У него косит левый глаз. Он жадно объедает всех нас, а потом лениво сидит, ничего не делая. Вся его работа, он смотрит на облака. Я плюну ему в чашку, если он не станет есть меньше».

И спрашивал, вращая черными злыми глазами:

– Почему азимит не работает столько, сколько мы?

– Отстать от латинянина, Конопатчик, – говорил кто-нибудь. – Латинянин заплатил за проезд. Он находится на борту по закону. Ты не можешь упрекать его в лени, ведь он не нанимался матросом.

– А откуда у него золото? Он кого-то убил? – стоял на своем Калафат.

И тут же предполагал совсем другое: «Наш Алипий хитер. Наверное, он разрешил латинянину подняться на борт только потому, что хочет продать его в Константинополе. Таким образом Алипий дважды получит свои деньги – от азимита, пущенного на борт, и за азимита, проданного в городе городов. А мы опять не получим ничего, – обижался Калафат. – Проклятый латинянин объедает нас, он смеется над нами».

Тухлая чечевица, гнилые бобы, ржавая солонина. Ганелон молчал. Хлеб наш насущный. Разве он, Ганелон, убил кого-то? Разве он ограбил кого-то? Разве он объедает матросов и не свершает крестного знамения, прежде чем сделать хотя бы шаг?

Ганелон бесшумно поднимался на палубу и, завернувшись в плащ, устраивался под толстой, чуть наклоненной к корме деревянной мачтой. Он никому не хотел мешать, даже грубым грифонам. Аминь. Лишь к самой ночи Ганелон смиренно спускался к общему столу и отламывал кусочек сухой лепешки.

– Плюнь ему на лепешку, Калафат, – смеясь, говорил кто-нибудь из грифонов.

Конопатчик плевал. И при этом извергал из себя всяческую ругань.

«Жадные латиняне сожгли христианский город Зару. Жадные латиняне предательски захватили город всех городов. Латиняне заслужили всего самого худшего». И снова плевал, теперь уже в чашку Ганелона. Грифоны смеялись, а Ганелон смиренно держал в руках оскверненную лепешку и оскверненную чашку. Он не хотел ссориться с грифонами. Их было много, они все были сильные и здоровые, а он ослабел, плохо питаясь во время морского перехода.

Самые осторожные предупреждали Калафата: «Не безумствуй, Конопатчик. Не заходи далеко. Латиняне терпеливы, но однажды они взрываются. Ты, может, этого не видел, а мы видели. У латинянина под плащом кинжал».

– Кинжал? – Конопатчик выкатывал черные влажные глаза и нагло хватал Ганелона за полу потрепанного плаща. – Зачем тебе кинжал, азимит?

Ганелон молчал и про себя молил неустанно: о, Иисусе сладчайший! Услышь, в помощи твоей нуждаюсь, всеми гоним, помоги мне. На мою лепешку плюют, мою чашку оскверняют, мне тяжело, помоги мне. Всеми силами он старался смирить вспыхивающую в нем ярость. Господи, дай мне еще немного сил! И клал крест на грешные уста.

– У азимита плохой глаз, – осторожно предупреждал Калафата кто-то из матросов. – Оставь его в покое, Конопатчик. Вот сейчас сюда спустится Алипий и все услышит. В Константинополе, Конопатчик, Алипий сразу прогонит тебя с корабля, если ты будешь приставать к его законному пассажиру. Алипий знает всех кормчих и всех купцов на внутреннем море. Если Алипий тебя выгонит, ты ни к кому не устроишься даже младшим матросом.

Но Калафат уже вырвал кинжал из-под плаща Ганелона.

– Смотрите, это латинский кинжал, – показывал он, держа оружие сразу двумя руками. – Смотрите, он узкий. Такие кинжалы латиняне называют милосердниками. Лезвие узкое, им удобно колоть сквозь любую щель в латах, не только через забрало. Латиняне трусливы. Такими кинжалами они добивают раненых. Этот латинянин, наверное, украл кинжал. Я оставлю его себе.

– Смотри, Конопатчик, азимит пожалуется Алипию.

– Латинянин глуп и труслив, – смеялся Калафат. – Вы же видите, он совсем труслив. Он никому не посмеет жаловаться. Он просто грязный пес. Он спешит в город городов Константинополь. Наверное, хочет что-нибудь украсть, может, святые мощи из какого большого храма. Латиняне стоят лагерем под Константинополем, они хотят разграбить город городов.

– А может, так хочет Бог? – осторожно заметил кто-то. – Может, это Господу угодно было отдать город городов латинянам? Помнишь, Конопатчик, толстый каменный столп в Константинополе на площади Тавра? Там внутри столба лесенка, а снаружи много вещих надписей на всех языках. И есть такая. «С запада придет народ с коротко остриженными волосами, в железных кольчугах, и завоюет Константинополь».

Опустив глаза, Ганелон смиренно слушал матросов. Он ничем не показывал, что понимает их речь. Он радовался, что они не знают того, что он прекрасно понимает их речь. Это не только радовало, это давало ему некое преимущество.

Узкий милосердник тускло сверкал в жилистых руках Калафата.

– Больше азимит не будет сидеть с нами за одним столом, – окончательно решил Конопатчик. – От него смердит. И с этого дня он будет, как все мы, тщательно мыть палубу и посуду.

– Но он заплатил Алипию, – возразил кто-то из матросов. – Он заплатил Алипию настоящими деньгами. Он получил право проезда до города городов, а ты пристаешь к нему. Ты отнял у него кинжал!

Свет небес, дева Мария! – молил про себя Ганелон, смиренно опуская глаза. Он боялся, что блеск его глаз испугает грифонов. Помоги мне, я слаб. Прошел через многие испытания, много страдал, всеми оставлен. Неужели из страданий моих не произрастет надежда? Помоги мне. Много раз прошу, помоги. Моя надежда сейчас так слаба, что ее, как нежный росток, можно убить дыханием. Помоги мне! Дай силу найти Амансульту и спасти ее несчастную душу. Дай не упасть, дай не сбиться с истинного пути только потому, что некоторые грязные грифоны плюют на мою пищу.

Калафат, злобно засмеявшись, кончиком милосердника сбросил со стола оскверненную его слюной чашку Ганелона.

Иисусе сладчайший! Грязный грифон, отступник от веры истинной, смеется над моей верой. Он смеется над пищей моей и над питьем моим. Он хуже сарацина. У него злобные глаза, полные глупости и непонимания. Святая дева Мария, не дай мне впасть в гнев. Если грифон захочет меня ударить…

Но Святая дева Мария оберегала Ганелона.

Матрос-грек Калафат не решился поднять на него руку.

Мелко крестясь, как всегда, что-то негромко приборматывая про себя, по лесенке спустился грузный Алипий. Его длинный багровый нос хищно поворачивался, будто издали обнюхивал матросов. Левой рукой Алипий придерживал полы своего шелкового халата.

– Почему у тебя в руках кинжал, Калафат?

– Мне подарил его азимит.

– Подарил? – Алипий внимательно глянул в наглые черные глаза Конопатчика. – Даже не думай врать, Калафат, я все вижу. Я, например, вижу, что азимит тебе не по душе. Но «Глория», и ее груз, и ее команда – всё это принадлежит мне, а значит, Калафат, ты тоже принадлежишь мне. Ты дал клятву служить мне, и я дал клятву следить за тем, чтобы ты мог выполнять свою работу. А еще, Калафат, я клялся на Евангелии, что мой пассажир в пути не будет терпеть никакой нужды. Смирись, Калафат, иначе в Константинополе я тебя выгоню.

Алипий говорит громко, значит, он не совсем уверен в своих матросах, отметил про себя Ганелон. Алипий явно не хочет идти на открытую ссору с матросами.

– В городе городов стоят латиняне, как бы они с «Глории» не выгнали тебя, – злобно огрызнулся Конопатчик. – Подлые латиняне жгут и грабят Константинополь. Мы решили, Алипий, что не хотим отныне сидеть за одним столом с латинянином.

– Кто это мы? – удивился Алипий.

– Мы – матросы, – злобно объяснил Конпатчик и, схватив руку Ганелона, высоко поднял ее над столом. – Посмотри, Алипий! У латинянина сильные руки. Выглядит он как забитая трусливая крыса, но руки у него сильные. Он может мыть палубу и черпать ведром забортную воду. Почему он бесцельно проводит время под мачтой?

– Потому, Калафат, что вам плачу я, а он платит мне. И он хорошо платит. Ты, Калафат, должен чувствовать разницу. Если мой пассажир в Константинополе пожалуется властям, у меня могут отобрать «Глорию».

Матросы зароптали, а Конопатчик рассмеялся: «Азимит труслив, он не будет жаловаться. С этого дня, Алипий, латинянин будет работать на судне, как все мы, а питаться отдельно. И пусть он спит где-нибудь на носу. Там его будут обдувать ветры, и мы не будем слышать грязного запаха.

– Но как ты его заставишь? – осторожно спросил Алипий.

– Просто дам ему в руки кожаное ведро и губку.

Матросы одобрительно закивали, а Ганелон сказал себе: верую!

Укрепи, Господи! – сказал он себе. Эти люди темны, они ослеплены своими обидами, дай мне силу развеять их заблуждения. Брат Одо говорил: тебя будут предавать, Ганелон. Господи, ты видишь, меня уже предают! Брат Одо говорил: ты увидишь странные вещи, Ганелон. Господи, укрепи мои силы. Ты, который был распят, и умер, и воскрес, и, взошедши на небеса, сидишь одесную Бога.

Ганелон сидел за столом, смиренно опустив взгляд на опозоренную плевками чашку, валяющуюся на полу под ногами греков.

– Латинянину будет трудно понять вас, – заметил Алипий, осторожно скашивая глаза в сторону молчащего Ганелона. – Он ничего не поймет, если ты даже ударишь его, Калафат.

– Ну так скажи ему ты! Не молчи! Ты ведь знаешь язык поганых латинян. Скажи ему, Алипий, где латинянин отныне будет спать, где будет питаться и какую работу мы дадим ему.

– Скажи! Скажи ему! – угрожающе зароптали матросы.

– У твоего пассажира дурной глаз, Алипий, ты разве не видишь этого? Он взошел на борт «Глории», и у нас сразу протухла солонина. – Конопатчик ударил кулаком по столу. – Я видел этого латинянина на острове Корфу, когда стоял с кормщиком Хразосом на берегу. Кормщик Хразос предлагал мне пойти с ним на Кипр, но я уже договорился с тобой, Алипий. Я всегда служу честно и именно тому, с кем договорился. Мы с Хразосом случайно увидели лодку, которая шла к берегу, а чуть ниже нас на берегу сидел на камне этот латинянин и тоже смотрел на приближающуюся лодку. Я сказал кормщику: «Хразос, я знаю этого человека в лодке. Он бедный христианин и торгует горшками, которые лепит и обжигает сам». А Хразос возразил: «Я его тоже знаю. Он христианин, это верно. Но я знаю, что он нечестен в торговле. У него плохой товар, и он всегда берет дорого». Лучше бы он побил свои горшки, добавил к своим словам кормщик Хразос, и этот латинянин, кажется, услышал нас.

– Но он же не понимает по-гречески!

– Ну и что? – пожал плечами Конопатчик. – Он латинянин. Ему и понимать ничего не надо. Он все чует, как пес. Он только говорить не может. Услышав наши слова, он стал смотреть на лодочника и даже поднял руку. А лодочник, – черные влажные глаза Калафата суеверно расширились, – а лодочник вдруг вскочил, страшно закричал и стал бить веслом по собственным горшкам. На наших глазах лодочник расколотил все свои горшки до одного. А потом я узнал, что лодочник, плывя мимо нас, внезапно увидел на дне своей лодки короткого змея кровавого цвета и с огненным гребнем на голове. Понятно, лодочник попытался убить змея и расколотил веслом все свои горшки.

– Но почему ты думаешь, что змея навел латинянин?

– Там на берегу не было никого больше.

– Где он мог научиться такому? – спросил кто-то из матросов.

Ответить ему не успели.

Ганелон медленно поднял голову и спросил Алипия: «О чем они говорят?»

– Они говорят, что у них много грязной работы, – правдиво ответил Алипий. – Они хотят, чтобы ты помогал им. А спать ты будешь отдельно и питаться отдельно.

– Что ты ему сказал? – подозрительно спросил Алипия Конопатчик.

– Я сказал азимиту, что у вас много грязной работы и вы с нею не справляетесь, – усмехнулся Алипий и хищно повел длинным носом. – Считай, что я договорился с латинянином, Калафат. Он не будет спорить с вами. С этого дня он будет спать на носу и питаться отдельно.

– Этого мало, – сказал Конопатчик, ударив волосатым кулаком по столу. – Скажи ему, что он грязный азимит. Ты хорошо знаешь, Алипий, что мы справляемся с любой работой, но будет справедливо, если самую грязную будет теперь делать именно азимит. Он грязен, как пес. И скажи ему, что император Алексей скоро выгонит латинян из Константинополя.

– Латинянину могут не понравиться такие слова, Калафат, – осторожно возразил Алипий. – Не надо его дразнить.

– Скажи ему! – закричал Калафат.

Ганелон снова смиренно поднял голову: «О чем они говорят?»

Он хотел понять, насколько все-таки теперь можно доверять Алипию.

– Они говорят, – и на этот раз объяснил Алипий, – что ты не должен больше спускаться сюда. Они говорят, что ты должен все время проводить на палубе.

– Почему?

– Они считают, что здесь тесно и душно.

– Хорошо, – смиренно сказал Ганелон. – Я не буду спускаться с палубы. Я буду заниматься грязной работой, а питаться буду отдельно.

– Это правильное решение, – с облегчением сказал Алипий, вставая.

И возвысил голос на матросов: «Хватит рассиживаться! Я хочу, чтобы кто-нибудь спустился в трюм и осмотрел груз. Если там что-нибудь подмокнет, я высчитаю с вас всё за понесенные потери».

Посмеиваясь, поругиваясь, матросы поднимались из-за стола.

– Азимит грязная собака, – сказал кто-то. – У него действительно плохой глаз. Видите, как он косит левым глазом? И он никогда не смотрит прямо на того, кто с ним разговаривает. Он тафур. Он грязный бродяга. Конопатчик прав. Азимит, наверное, украл те деньги, которыми заплатил Алипию за проезд.

Все еще сидя за столом, Ганелон смиренно повернул голову к Алипию: «Мне вернут мой милосердник?»

Услышав голос Ганелона, матросы остановились.

Калафат злобно оскалился:

– Что сказал грязный азимит?

Алипий испуганно, но и успокаивающе повернулся к Ганелону:

– Не надо ничего просить у матросов. Ты же видишь, они как дети. Как сердитые, даже злые дети, – поправил он себя. – Ты же сам видишь, их так много, что я не могу тебя защитить. Смирись.

– Но я хочу, чтобы мне вернули милосердник. Я заплатил тебе за переезд до Константинополя. По условиям переезда я не должен работать на твоем судне и над моей головой в ветреный или в жаркий день должна быть крыша. Ты видишь, что я ни на кого не сержусь и ничего с тебя не требую. Я даже готов работать, даже готов спать на голой палубе, но пусть мне вернут милосердник.

– Не надо ничего просить. Будь мудр и терпелив, путник.

– Что говорит эта грязная собака? – Матросы снова окружили Алипия. – Что он говорит? – Их было десять человек, все они были смуглые и жилистые, и все сердились. – Что хочет от нас грязный пес?

– Он хочет, чтобы Калафат вернул ему милосердник.

Конопатчик злобно и весело помахал милосердником перед Ганелоном:

– Вот твой кинжал, собака! Попробуй возьми его!

– Он разрешает мне взять мой милосердник? – негромко спросил Ганелон.

Алипий строго свел брови. Он не хотел, чтобы матросы почувствовали его испуг. Но он боялся. Он хотел сказать: да, можешь взять свой милосердник, но боялся.

И Ганелон почувствовал его испуг.

И он почувствовал, что матросы расслабились.

Коротко и резко он ударил Конопатчика левым кулаком между ног, и, когда грек, охнув и выронив милосердник, согнулся, Ганелон обрушил на него второй удар – уже на потный затылок матроса. Грек упал. Зарычав, Ганелон бросился на колени и голыми пальцами попытался вырвать греку глаза, но кровь текла так густо, что пальцы Ганелона скользили. Тогда окровавленными пальцами он схватил с пола коротко блеснувший милосердник и выпрямился…»


Часть четвертая. Лёкус ин кво… | Тайный брат (сборник) | cледующая глава