home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



VII–X

«…матросы сердиты, бормотал Алипий. Тебе не надо было отбирать у Конопатчика кинжал, Ганелон. Если Конопатчик ослепнет, тебя бросят в море.

Но Ганелон не испытывал страха.

Правильнее не бежать от страха, а искать его.

Если что-то направлено против тебя, значит, нужно идти навстречу опасности.

Ганелон не боялся страха. Он не боялся моря. В конце концов, море уже приняло многих. Он слышал, что в море было опущено тело славного трувера благородного рыцаря Ги де Туротта, шатлена Куси, умершего от жестокой болезни и старых ран во время морского перехода из Зары в Константинополь. Только Господь знает, где пресечется путь каждого отдельного смертного человека.

Она явилась, и, томленьем взятый,

я позабыл, что зло для ней терпел,

ведь лик ее, уста и чувств глашатай,

взор голубых очей, что вдаль летел,

меня пленили – сдаться не успел.

Не стал вассалом, волю проглядел.

Но лучше с ней вкушать любви утраты,

чем перейти с другой предел.

Так пел шатлен Куси – славный трувер, благородный рыцарь Ги де Туротт.

Ганелон смиренно приникал лбом к шершавому дереву.

Я сотни вздохов дал за долг в уплату,

от ней и одного не возымел.

Любовь велит, чтоб мне, как супостату,

ни сон, ни отдых сердце не согрел.

Умру, любови будет меньше дел.

Слезами мстить, я лишь на это смел.

Тот, на кого любовь наводит трату,

всех покровителей презрел.

Господи, дай мне сил. Если даже аббаты преданы смущению, если даже благородные рыцари не видят истинного пути, как прозрю я, слабый? Господи, видишь ты, я окружен бесчестными грифонами, нет человека, протянувшего бы мне руку помощи. Терплю плевки, пью гнилую воду, как зверя меня дразнят. Как достигну высокой цели? Сам лукавый дож Венеции с яростью стучал ногой на отца Валезия, почти невидящие глаза дожа горели. «Если даже великий понтифик отлучит меня от Святой римской церкви, – кричал дож отцу Валезию, – я все равно верну трон юному Алексею, накажу ромеев за их грехи!» Слаб я, истощен, шептал Ганелон, не вижу пути, оставлен один на один с грифонами посреди водной пустыни. Папа римский простил паломников, вернувших разграбленную Зару угрскому королю, но простит ли он паломников, обративших меч против Константинополя?

Ганелон опустил руку на горшок с гнилыми бобами и заплакал. Конфитиер… Признаю… Так он заплакал.

– Ромеи – древний народ, – доносилось до него бормотание Алипия. – Их город велик, по краям стен императорского игралища распределены медные фигуры быков, коней, женщин, верблюдов, львов – они принюхиваются медными ноздрями к сладким запахам. Как в евклидовы времена, гремят серебряные тазы в термах. Средь прочих услад, азимит, только в городе городов ты можешь вкусить нежного мяса пятимесячного ягненка и белое мясо трехлетней курицы, особенным образом откормленной. Только в городе городов, азимит, ты можешь попробовать мясо ягненка, жаренное с фригийской капустой. Ты будешь доставать его из жира в горшке прямо руками. Ты увидишь, азимит, что пища может доставлять истинную усладу. Попробуй хлеб из Киликии и белый настоящий хлеб с Крита. Попробуй копченое мясо из Вифинии, оливки из долин Меандра и Лакадемона. После телятины, доставленной из Эпира, пусть именно аттический мед подчеркнет вкус тонкого евбейского вина…

Своим бормотанием Алипий сильно искушал пленника.

Ганелон мог бы ударить снизу кинжалом, но клинок, наверное, не пробил бы толстую кедровую доску. К тому же Алипий слеп. Он знает морские течения, огни маяков, силу различных ветров. Он умеет выгодно торговать, а значит, обманывать. Может, в смуте душевной Алипий уже и догадывается слабо о невидимых связях между вещами, может, в смуте душевной он уже и догадывается, что мысль сама по себе есть некая форма опыта, но он слеп, слеп. Ему все равно, везти на «Глории» мертвый груз или живую птицу, тяжелое зерно или несчастного пленника.

Амансульта… Чем меньше Ганелон хотел думать о ней, тем больше думал…

Перивлепт. Восхитительная. Как бы далеко сейчас ни находилась Амансульта, думал он, наполняясь некоей непонятной печалью, она не столь изгнана, сколь сбилась с пути. И опять думал: зачем я здесь? Разве надо плыть так далеко, чтобы наказать зло? Разве зло гнездится не в нашем сердце? Разве зло пропитывает воздух Константинополя, а не воздух Тулузы или замка Процинта? Разве вера колеблется неверием сарацинов, а не неверием еретиков? Брат Одо прав: зло в наших сердцах.

Ганелон беззвучно заплакал. Господи, слаб я! Он закрыл ладонью слова, выцарапанные на стене клетки, но слова, впитанные памятью, не исчезли: «Где ты, Гай, там я, Гайя».

Ганелон снова прильнул глазами к щели.

По краю горизонта шли и шли облака – белые, завораживающие.

– Ромеи древни, очень древни, – бормотал, сидя на клетке и раскачивая босыми ногами, Алипий. – Они так древни, что знают все…

Ганелон невольно прислушался.

– Ромеи сочинили стратегикон, трактат о военном искусстве. Они знают: летом в Сирию не пройдешь, там зной и безводье, а в Болгарию лучше ходить в месяц снятия урожая. Они знают: против куманов, половцев, лучше всего выступать осенью, когда куманы готовятся к зимним перекочевкам и отягощены домашним скарбом и стадами. Ромеям известно: идя на болгар, следует запасаться пищей, тогда как на востоке легко прокормить целую армию. Они знают: броневой строй латинян лучше всего разбивать огнем, пущенным из специальных сифонов. Они знают, какое снадобье следует подсыпать в пищу сильного, но неугодного человека, чтобы всего за месяц этот человек потерял сон, аппетит, стал бледен, как мертвец, и чтобы волосы вылезли у него и на голове, и на подбородке. Они знают фазы Луны, время течений, они знают, какого цвета тряпку нужно бросить в иссохший источник, чтобы холодная и чистая вода вновь хлынула на поверхность. Они знают путь к герминам, армянам. Они торгуют с мисами, они привечают купцов из Вавилона, Шинара, Персии, Ханаана. Они дружат с хазарами и тавроскифами. Разве это не истинное знание?

«Где ты, Гай, там я, Гайя».

Говорят, под левой грудью Амансульты таится дьявольский знак – темное пятно в виде лягушечьей лапки. Он, Ганелон, спасет душу Амансульты, он перечеркнет дьявольское пятно лезвием милосердника.

Ганелон с отвращением проглотил щепоть гнилых бобов.

Господь милостив. И грифоны говорят: тот поп, а ты пономаренок, тот хорошо поет, а ты безголос, тот хорошо умеет считать деньги, а для тебя все одно. И еще: тот бегло читает Писание, а ты лишь небо коптишь, тот вхож в дом епископа, а ты только глазеешь на богатые коляски, тот в крепком плаще, а ты в рогоже, у того на постели четыре простыни, а ты спишь на соломе.

Но разве такое знание определяет судьбу?

Свет небесный, святая роза, дева Мария, без первородного греха зачатая, к тебе взываю – направь меня, дай сил спасти душу несчастной заблудившейся девицы Амансульты!

Облака. Белые облака. Длинные, бесконечные.

А еще есть скалы, сонно отражающиеся в осенней воде.

Есть круг луны, повисший над зубчатой стеной замка Процинта. Есть дуб, пенящийся от резной листвы, и тявканье лис, и тяжелый ход кабанов, ломящихся сквозь чащу. Дыхание жизни. А может, зла. Красиво окрашенного, но зла. Брат Одо сказал: нерадение Богу вызывает большие пожары. Это такие пожары, когда горит вся Вселенная. Ромеи, может, и древни, как шепчет Алипий, но они погрязли в грехах. И жители Зары тоже были поражены всякими пороками. Дикая музыка цимбал нарушает часы вдумчивых молитв, никто в Константинополе без нужды не преклоняет колена. Сам воздух Константинополя – ложь и лесть.

«Кто уподобится тебе, царь? Какой земной бог сравнится с тобой, моим царем и моим богом? Ведь ты не понимаешь, божественный, на какую высоту вознесли тебя небеса. Находясь на столь беспредельной высоте, ты обращаешь взоры и на нас, стоящих внизу и жалких. Поистине ты подражаешь своему богу и царю, ради нас сошедшему с неба, взявшему на себя наши грехи, собственными ранами излечившему наши раны. Разве ты не нисходишь к нам как бы с неба, не исцеляешь наши недуги наложением рук, молитвами, умилостивительными прошениями к богу?»

Так говорят ромеи, слепые в своей гордыне.

Так воздух Романии, как гноем, наполняется ложью и лестью.

Вчера императору Исааку курили хвалу: ты сам, дескать, не понимаешь, император, на какую чудесную высоту вознесли тебя небеса, а сегодня те же льстецы гасят ему зрение раскаленным железом. Воздух Константинополя полон густого чада, выдыхаемого легкими многочисленных еретиков, обсевших с двух сторон рукав святого Георгия. Зачем Амансульта вдыхает ядовитую голубую дымку, окутывающую город греха и скверны? Разве не видит она постоянного унижения церкви? Разве не видит она, что развратные начальники тюрем специально выпускают на ночь убийц и грабителей – отобрать у прохожих себе на пропитание и поделиться с ними? Разве не видит, что никто в городе городов не защитит истинного христианина? Разве не замечает, что сам император, забыв властительное спокойствие, отплясывает, смеясь, кордакс, сопровождая пляску непристойными телодвижениями, а тысячи и тысячи несчастных слепцов как тени бредут по улицам, и слепы они не по болезни и не по рождению.

Похоть похоти. Грех греха.

Лживые святоши продают на папертях лживые мощи.

Сборщик налогов таскает за бороду патриарха, а позже со словами ненависти и отчаяния у него же вымаливает прощение. Ефрония Земского, святого смиренного человека, творившего истинные чудеса, везли на больном, покрытом паршой верблюде через весь Константинополь, чтобы глупая чернь и развратные ремесленники из эргистерий били его палками, забрасывали камнями и нечистотами и чтобы самые бессердечные обваривали его крутым кипятком. Господи, дай мне сил! Твоя рука ведет меня по туманному, обреченному на гибель миру, разве ты не поможешь всем? Раскрой глаза Амансульте. Отдай ее на страдание».


предыдущая глава | Тайный брат (сборник) | XI.  Эпилегемоны. Дополнения