home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Берег

Над островом Кунашир цвело лето.

Ободранные сухие сосны, красные лианы, желтый бамбук, желто-зеленые фумарольные поля на плече вулкана Менделеева, дырявые металлические листы на рулежке летного поля. Пустующий барак. В жизни не встречал более уютного места. Скрипучие полы, грузно, опасно прогнувшиеся потолки, кирпичная печь, густо потрескавшаяся после землетрясения. Пауки заплетали углы, каждое утро мы смахивали паутину бамбуковым веником, но за ночь мрачные серые геркулесы бесшумно и упорно восстанавливали все уничтоженное. Вьючные сумы, на нарах раскатанные спальные мешки. Подоконники забиты пустыми бутылками – виски «Оушен» и «Сантори» с пляжа, коньячный напиток «Звездочка» из кафе «Восток». Говорят, коньячный напиток «Звездочка» американцы использовали во Вьетнаме как противозачаточное, но Серёга С., наш практикант, этому не верил. Он называл «Звездочку» кессоновкой. После хорошей дозы этого противозачаточного мозг действительно вскипал, как кровь водолаза, ненароком выдернутого на дневную поверхность с больших глубин. Известка со стен облезла. Единственную более или менее сохранившуюся плоскость украшали доисторические (по стилю) рисунки, выполненные нами и скучающими солдатиками из обслуги аэродрома. Для солдатиков наш барак стал тайным, чертовски желанным клубом. Здесь самый забитый солдатик мог смело высказывать свои взгляды на небесную механику или брать в руки кисть.

«Это ты что изобразил?» – «Это я изобразил розу».

Ну, роза и роза. Кто спорит? Может, солдатик имел в виду свою девушку.

Оказались мы в Менделеево случайно. Нам полагалось ждать судна в Южно-Курильске, но из Южно-Курильска нас выперла милиция. Чепуха, в сущности. Серёга С. был сыном замдиректора нашего института. Он прилетел из Москвы, где учился на геофаке. Отец хотел сделать из Серёги настоящего геолога, но у Серёги были свои виды на будущее. В кафе «Восток» он увлек с собой еще двух наших рабочих – пэтэушников Мишу и Колю, поразительно смахивающих на подросших братанов Паюзы. Никто другой за предлагаемую нами оплату не захотел наниматься на целый сезон, а Миша и Коля захотели. Поэтому мы обращались с рабочими бережно. Серёга вообще ввел для них особенный статус. Выпестыши.

В кафе Серёга развязал язык.

Он никогда не считался молчальником, но в кафе дал себе волю.

Выпестыши смотрели на него, разинув длинные голодные рты. Еще бы! Вот геолог, а всему предпочитает цирк. Выпестыши искренне восхищались Серёгой. Это и понятно. В их сумеречном сознании Юрий Никулин, без всякого сомнения, затмевал академиков Мушкетова, Обручева, Заварицкого, доктора Влодавца и Софью Ивановну Набоко сразу всех вместе взятых. На вопрос выпестышей, что конкретно интересует Серёгу на Курильских островах, Серёга честно ответил: всё! Климат, рельеф, языки, местные брачные обычаи, вулканическая деятельность и, понятно, цирковое искусство.

После первого стакана водки широкий, обрамленный русыми кудрями лоб Серёги покрылся хрустальными капельками испарины, голубые глаза еще больше поголубели. Двигая круглыми плечами, он показал, как Юрий Никулин показывает циркачей, умевших показывать, как работали циркачи, знавшие еще тех циркачей, которые работали до революции. «А вы, выпестыши, – наставительно сказал он Мише и Коле, – в Москву чаще приезжайте. Я вам тот еще цирк покажу! Тем более что с билетами в цирк у меня проблем нет, у меня приятель в ГУМе работает». «В отделе одеял», – добавил он для ясности.

Граненые стаканы, алюминиевые вилки, бутылка кессоновки, приевшаяся красная икра, соленый папоротник, розовый фруктовый пат и крупная, как свинья, курица. Ее, наверное, откармливали морскими гребешками.

Взяв небольшой вес, мы откинулись на спинки неудобных стульев.

Выпестыши степенно ели. Им хотелось показать Серёге, что они крепко его уважают.

Рядом за пустым столиком угрюмо сидели над одной-единственной чашкой кофе два тихих солдатика. Увольнительная или самоволка, это не имело значения, – денег у них все равно не было. Как и у бичей, занявших более отдаленные от нас позиции. Зато у выхода богато пили два богодула и с ними девица лет тридцати в облегающем, очень открытом платье и с челкой, густо падающей на скромный лоб. Что-то решив, девица вдруг без всякого стеснения пересела за наш столик.

«Ты здорово выглядишь», – сказала она Серёге.

«Это я курицу ем», – благодушно согласился он.

И мы сразу услышали: «Это ты не курицу ешь, а бабу у меня отбиваешь».

Голос нам сильно не понравился. Мы дружно подняли глаза. Богодулы, которых покинула девица, выглядели неслабо. Плечистые, багровые. Их лица, как морды сивучей, были обезображены белыми шрамами. Зато прямо за моей спиной находился распределительный щит. Если полезут, подумал я, свет вырублю.

«Это он у меня бабу отнимает».

«Да нет, это он курицу ест».

А Серёга правда ел курицу.

Но при этом он уже поглаживал под столом круглое колено девицы и одновременно подсказывал выпестышам, как правильно держать вилку и успокаивающе улыбаться все более мрачнеющим богодулам. Ко всему прочему он переманил за наш столик тихих солдатиков. «Граница на замке!» – объявил он и еще более успокоительно улыбнулся богодулам. Часто оборачиваясь (все-таки они оказались в самоволке, хотя и на казенном газике), солдатики начали выпивать. Мы им понравились. А закусывать они, наверное, решили потом, в казарме.

«Это он курицу ест…»

«Нет, это он бабу у меня отбивает…»

«Ну а если он бабу отнимает, то чего сидишь…»

Предупреждая драку, я поднял руку и вырубил свет. Правда, сразу спохватился, сообразил, что делаю что-то не то, и двинул рубильник обратно. Но поздно, поздно! В только что тихом, даже благостном кафе буквально за какую-то долю секунды произошли разительные изменения.

Дрались все! От двери до окна!

Дрались тихие солдатики, мрачные богодулы, худые бичи, дрались пэтэушные выпестыши Миша и Коля, Серёга красиво отмахивался от официантов стулом. Девица с челкой, густо падающей на скромный лоб, разбила бутылку кессоновки о голову обиженного ею богодула. Коньячный напиток выплеснулся на ситцевое платье. Девица удивилась: «Ой, чё это я?» – и твердой рукой ухватила другую бутылку.


Новая форма эмоциональной информации.


Из рук подъехавшей милиции нас вырвали солдатики.

«Это вы полегче, – сказали они милиционерам. – Вы же не тех вяжете. Эти все с нами. Вы вон тех богодулов вяжите, а этих не надо, эти с нами едут. В Менделеево. Мы им армейский барак сдаем».

Не все в их словах было правдой, но барак нам нравился.

Ревел в болотце за окном мощный хор жаб, по серым стенам прихотливо сползали капельки конденсата. Из небесного тропического жара с ревом, как тот же хор жаб, заходил на посадку голубой ИЛ-14. Друзья-солдатики никогда не оставляли нас. Судя по именам, они часто менялись, но количественный состав всегда оставался примерно равным. Они помогали нам в ремонте, они с удовольствием дегустировали кессоновку, они полностью взяли на себя кухню – всегда там что-то жарилось и варилось. Скука, служебная курильская скука сводила солдатиков с ума, они мечтали о жизни активной, заполненной, и они ее получили. Кстати, один из солдатиков оказался большим любителем техники, он обожал механические и кибернетические системы, он сам так сказал, и Серёга тут же предложил ему построить машину, достаточно точно фиксирующую интеллектуальную мощь.

«Человека?» – спросил солдатик.

«И женщины тоже», – уточнил Серёга.

«Это правильно, – заявил другой солдатик, поразительно похожий на первого. – Мы проверим интеллектуальную мощь Кислюка».

«А это кто?»

Солдатики переглянулись.

Серегин вопрос их здорово смутил.

Они и мысли не допускали, что существуют в природе люди, ничего и никогда не слышавшие о Кислюке.

«Это же наш сержант».

Впрочем, в добром местоимении «наш» особой сердечности не прозвучало.

А когда однажды в барак заявился сам Кислюк, солдатики привычно стушевались.

Они забились в самый пыльный и темный угол и только иногда посверкивали оттуда глазами, смягченными дозой кессоновки. Усатый коренастый Кислюк, осмотревшись и посопев, принял из рук Серёги полный стакан. Не закусив, даже не занюхав, он утер усы широкой ладонью и только после этого хмуро осмотрел меня, выпестышей, Серёгу, забившихся в угол солдатиков и большую машину для фиксации интеллектуальной мощи человека и женщины. Серёга и его помощники построили машину из велосипедного колеса, ржавых шестерен, подобранных на свалке, обрывка капроновой сети, поплавков, обломков стабилизатора, скорее всего бомбового, кожаных блоков, аккумулятора, цветных проводов, вполне работающего вольтметра и старого облупленного автомобильного рожка. В машину был еще встроен карманный магнитофон Серёги, снабженный наушниками. Ну и кто-то бутыль из-под виски «Сантори» внутрь сунул, она там хрустально отсвечивала.

Кислюк вторично утер усы: «Это что?»

Ему объяснили, и Кислюк приказал: «Включайте!»

Но вот странно. Стрелка вольтметра, мгновенно отзывающаяся на любое наше прикосновение к специальным выводам, на этот раз даже не шевельнулась. Кислюк непонимающе хмыкнул и кивнул одному из солдатиков – самому тихому и незаметному, призванному на службу с самой тихой и незаметной окраины самого тихого и незаметного села самой тихой и незаметной области, затерявшейся где-то на крайнем севере нашей родины. Солдатик почти незаметно прикоснулся к выводам проводов и стрелку вольтметра зашкалило.

Взоры всех обратились на Кислюка.

Сержант хмыкнул и снова коснулся машины.

Стрелка даже не шевельнулась, и сержант хрипло сказал: «Заклинило».

«Нет, – мудро покачал головой Серёга. – Это ты нисколько не мыслишь, сержант».

«Но я же существую».

«Ну, мало ли».

Кислюк задумался. Он, собственно, не настаивал на какой-то там своей особой разумности. Он считал себя существом коллективным. Этого достаточно. Армия умна, значит, и он умен. Сам по себе сержант имел право не мыслить, при этом существовать. Это в порядке вещей, ничего страшного. Настоящий сержант, пояснил он Серёге, прост как дыхание. Коллектив позволяет ему все свои силы отдавать исключительно работе. Выходить на уровень самостоятельного мышления сержанту совсем не обязательно. Высказав такую простую мысль, успокоившийся сержант Кислюк победительно заглотил еще один стаканчик кессоновки.

Тихо на Нанкин-род,

в тумане горят фонари.

Холодно. Дождь идет,

до костей пробирая рикш…

Все ждали, что, хватив еще стаканчик, сержант уйдет, но Кислюка здорово заинтересовал Серёга. Раньше Кислюк не встречал таких интересных людей. Большой лоб, голубые глаза, казенные, пузырчатые, закатанные до колен штаны, распущенная рубаха, но колокольчик в петлице! Колокольчик в петлице, глядь! Это было так непонятно, так вызывающе, что, выслав для устрашения половину солдатиков вон, сержант еще прочнее утвердился на нарах: «В армии служил?»

Серёга с преувеличенным огорчением потряс головой. Вот, дескать, как-то не случилось у него. Мечтал, мечтал, а не получилось.

«Поможем», – сказал сержант.

Не стоит, обеспокоился Серёга, он военную кафедру посещает.

«Этого мало, – вошел в положение Серёги сержант. – Что ты там изучаешь?»

Серёга по-военному отрубил: «Языки!» И даже я удивился. Как это языки? Он же на геофаке. Ну, геология, рельеф, цирк, климат, местные брачные обычаи. Это все ладно, но языки зачем?

«А вот смотри. – Серёга порылся в своем рюкзаке и извлек из рюкзака толстую книгу, которую тут же показал сержанту. – Это военная английская книга. Я ее от корки до корки прочел. И еще читать буду».

«Ну?» – не поверил Кислюк.

«Буду!» – Серёга даже кивнул.

Он снова был хозяином положения.

Вот, пояснил, дочитает он военную книгу, а потом в местном военкомате еще одну возьмет. Говорил теперь Серёга чуть снисходительно, но четко. Он явно хотел, чтобы каждое слово дошло до сердца сержанта. А сержант, подержав английскую военную книгу в огромных лопатообразных ладонях, вдруг, даже, наверное, для себя неожиданно, раскрыл ее.

«На-сти, – прочел он по складам. – Это что?»

Серёга по-военному четко отрубил: «Дерьмо!»

«Ну? – страшно удивился Кислюк. – А во-кал

«И это дерьмо!»

«А кон-фин

«Дерьмо!»

«А кип? А драг? А кланг-ге

«Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо!» – Серёга только руку не прикладывал к головному убору. Он был сама вежливость и четкость.

«Однообразный язык», – заключил Кислюк.

«Нет, не говорите так, сержант. – Серёга чувствовал на себе восхищенные взгляды солдатиков и выпестышей и держался ровно, с достоинством. – Каким бы ни был язык, пусть в нем хоть тридцать слов, все равно на нем говорят с богом».

«С самим богом?» – малость отпустил тормоза Кислюк.

Доказать или опровергнуть подобное утверждение всегда трудно, но этого и не понадобилось. Преодолев страх, вернулись остальные изгнанные сержантом солдатики. Им было скучно вне барака. От скуки, из чувства протеста они соорудили в самом конце взлетной полосы скромную земляную могилку, крест над которой, сработанный из двух метел, украсили фанерной дощечкой: «Тут похоронен сержант Кислюк, героически погибший за Родину, потому что не любил рядовых, говнюк!»


Новейшая форма эмоциональной информации.


Но этим дело не кончилось, потому что в дверь постучали.

Собственно, ждать уже было некого, кто мог прийти, давно пришел, ну, может, какой-нибудь совсем уж запуганный сержантом солдатик, но Серёга гостеприимно рявкнул: «Антре!» И дверь со скрипом растворилась.

Мы оторопели. На пороге стояли две тоненькие стюардессы. Наверное, с приземлившегося самолета. Они стояли на пороге как два солнечных голубых луча. Они походили на ангелиц. Белокурая ангелица и русая ангелица. На стройных ногах красовались голубые туфельки, на груди топырились голубые жакеты, короткие голубые юбочки не скрывали ничего такого, что так сильно подчеркивает ангельскую суть. В темном углу один из солдатиков потрясенно шепнул: «Теперь я знаю, чем мужчина отличается от женщины!» – и упал в обморок. Наверное, он имел в виду нашу грубость, нашу самонадеянность, наши опухшие голоса, но другой солдатик так же потрясенно пискнул:

– Покажи!

Не отрывая восхищенного взгляда от ангелиц, Серёга одним толчком спихнул сержанта Кислюка с нар: «Хай, дарлинг гейстс! Камин! Ка-амин! Лет ми интродьюс май олд френдз, дарлинг гейстс!»

Дарлинг гейстс захлопали мохнатыми ресницами.

С испугом и с восторгом вглядывались они в дымящееся чрево барака.

Они видели полутьму, пыль, пласты сигаретного дыма, опасно провисшие потолки. Они видели сверкающие в полутьме глаза солдатиков, онемевших выпестышей и сидящего на полу сержанта Кислюка. Он, кстати, нисколько не был в обиде на Серёгу. С пола он видел ноги стюардесс гораздо лучше и выше, чем мы.

– Советские воины-технари, члены ведущего авиаотряда, – ткнул Серёга пальцем в солдатиков. – Сержант Кислюк, отличник боевой и политической подготовки. Выпестыши Коля и Миша, члены Курильского геологического отряда номер восемь.

Стюардессы серебряно рассмеялись, а русая чудесная ангелица, тряхнув красивой косой, лежащей на ее спине как гребень игуаны, волшебно взмахнула ресницами:

– А это что за член?

И указала на меня.

– Это действительный член Географического общества, – уважительно заверил Серёга.

– А мы бортмеханика ищем, – засмеялась белокурая ангелица, подбирая голубую юбку.

– Его еще нет, но он непременно придет, – понимающе кивнул Серёга. – Раз вы здесь, значит и он придет.

Упавший в обморок солдатик очнулся. Наверное, он был атеист. Он не поверил в явление ангелиц. Он даже отмахнулся от них сухощавой рукой и быстро-быстро залопотал, автоматически стараясь понравиться: «Ну, это… Солдатик на верхней полке… Ну, едет в общем купе, полка верхняя… Ноги свесил, смеется: как вы там, интеллигентная дама внизу? А дама отмахивается и тоже смеется: носки-то ты меняешь, солдатик? А он одно твердит: только на водку».

Отлепетав, несчастный вновь отключился.

– Долбан, – грубо сказал Кислюк.

– А где ты так язык изучил? – серебряным голоском спросила русая стюардесса.

– Неустанный упорный труд. – Голубые глаза Серёги вспыхнули опасным огнем. – Дальние путешествия, неожиданные встречи. – Он намеренно путал слова русские и английские. – Языки, они как окна в мир. – Серёга прямо дышал на стюардесс голубым пламенем. – Английский язык это широкое окно в мир. А вот селькупский язык – окно узкое. Зато, зная селькупский язык, можно чувствовать себя человеком хоть в Нигерии, хоть в Уганде. Я так скажу, – удачно финишировал Серёга. – Человек без языка, как правило, придурок.

Все взглянули на Кислюка, и сержант автоматически тронул рукой специальные выводы большой интеллектуальной машины. Но стрелка вольтметра и сейчас не дрогнула. Только в настежь распахнутое окно, широкое, как русский язык, вливались запахи душного курильского лета. Над желто-зелеными фумарольными полями пылал закат, в нем дымилось кудрявое облачко, нежное, как овечка.

Удачный закат. Поразительно удачный закат.

Ничего лучшего придумать было попросту невозможно.

Я физически ощущал, как оттаивают наши сердца. И выпестыши это ощущали, и стюардессы, потому что белокурая ангелица спросила: «А это что?» – и легонько постучала пальчиком по стеклу вольтметра.

Стрелку мгновенно зашкалило.

– Вам непременно надо языками заняться, – обрадовался Серёга.

И добавил несколько неожиданно: «С такими ногами вам любой язык по зубам».

Русая ангелица тоже протянула пальчик, и стрелка вольтметра чуть не подбросила сержанта, сидящего на полу. Он походил на гуся, которому не удалось спасти Рим. И еще его тревожило то, что в присутствии стюардесс тихие солдатики осмелели.

– Если по правде, – задумчиво заметил Серёга, – языки удобнее изучать во сне.

Это заявление заинтересовало всех: солдатиков (солдат спит, служба идет), выпестышей (поспать им всегда хотелось), стюардесс (не знаю, о чем они подумали), даже сержант Кислюк проявил интерес: «Как это – во сне?»

– А вот так, – строго, как профессор, объяснил Серёга, снова пыхнув на ангелиц голубым пламенем. – Надеваешь наушники, включаешь магнитофон и заваливаешься спать. Лучше вдвоем для снятия напряжения. Пленка крутится, ты отдыхаешь, а мозг работает, впитывает каждое слово. Две ночи… – покосился он на стюардесс. – Нет, лучше три… И разговаривай потом хоть всю жизнь…


Солнечный луч.

Облачко над вулканом.

Солдатики оттащили ИЛ-14 с взлетной полосы, бортмеханик чокался с Кислюком, а охрана аэродрома, обходя поле, давно уже наткнулась на его скромную могилку. Никто в гибель сержанта не поверил, но отыскать его в тот вечер охране не удалось. Да и не могли они его отыскать. Сержант Кислюк тихо, как тот самый гусь, сидел на полу барака и иногда тайком, стараясь действовать как можно незаметнее, касался толстым натруженным пальцем специального вывода Серёгиной интеллектуальной машины. Но стрелка не двигалась, и сержант мрачнел на глазах. Он же чувствовал: он мыслит. Он никак не мог не мыслить, потому что смотрел в этот момент на ангелиц. Мрачный мыслящий тростник в военно-полевой форме.


– Прошу всех встать! – попросил Серёга.

Это было так неожиданно, что даже стюардессы встали.

– «Боже, Царя храни!.. – уверенно начал Серёга, и, как это ни удивительно, выпестыши его поддержали. – Сильный, державный, царствуй во славу, во славу нам…»

Сержант Кислюк совсем опупел. Он никак не ожидал, что в современных ПТУ так сильны монархические настроения. К тому же, к стыду своему, он не смог встать. Судя по его глазам, он стоял лежа.

– «Царствуй на страх врагам, Царь православный! Боже, Царя храни…»

От стюардесс исходило чудесное сияние. Такое же сияние полыхало над Серёгой, зажглись робкие глаза солдатиков, вытянулись во весь рост пэтэушники Миша и Коля. Зазубренная коса русой стюардессы действительно лежала на ее спине как гребень игуаны. А светлые локоны ее небесной подруги светились как серебряная корона. Стены барака широко раздвинулись, они объяли весь мир. Барак был солнечным ковчегом, на котором только мы и могли спастись.


«Останься дома! Останься дома! Целой жизни не хватит на постижение чудес, которые здесь таятся!» – уговаривал когда-то Рембрандт одного из своих учеников, возжелавшего оставить родину.

Странно. Диму Савицкого уговаривал не Рембрандт, а Рафаэль.

И совсем не для того, чтобы Дима остался дома.


Пуская из глаз густое голубое пламя, Серёга убеждал нас заняться языками. «И нечего ночи ждать, – убеждал он. – Прямо сейчас возляжем на нарах». Он, конечно, имел в виду стюардесс, поскольку солдатики, сержант Кислюк и оба выпестыша уже лежали. «Языки это свобода. Языки это выход на международные линии, – добивал он стюардесс. – Я наушники специально настрою. Вы у меня как мышики уснете, а утром – привет! Вот мы все тут, эбаут плиз! А солдатики, – строго добавил он, – отправятся в миротворческие силы». Страстно поцокав языком, он вспомнил и обо мне: «А ты диссертацию защитишь. Об особенностях языка Муму и Герасима. Или о расовых предрассудках у питекантропов».


Закат. Тень вулкана.

Хор жаб. Первые звезды.

Зубчатая коса на спине ангелицы.

Прекрасное название для повести: «Если бы ты никогда не носила одежд».

Герой такой повести не прятался бы в бамбуках. Если бы кто-то наладил лыжи к его жене, он нашел бы нетривиальный способ укоротить эти лыжи. Если любимая журчит, присев рядом в травке, это не падение, это знак величайшего доверия, не морду воротить надо, а гордиться. Настоящий ковчег строят не для походов в чужие порты. Счастье должно кипеть на самом ковчеге, и швартоварться он должен у родных берегов. Любая из ангелиц для любого из нас могла стать ковчегом. Спасительным и спасающим. Ведь часть своей жизни они проводили в небе.


Как птицы и самолеты.


Я позже узнал, что русая стюардесса с зазубренной косой, лежавшей на ее спине как гребень игуаны, сгорела в самолете где-то над Хабаровском. Я узнал об этом через несколько лет. Случайно. Успела она изучить языки? Помнила барак, затерянный где-то на подошве вулкана Менделеева? Проходя сквозь облачность, часто накрывающую Охотское море, вспоминала ли она о нашем бараке? Кто провожал ее в воздух, в котором она, как птицы и самолеты, проводила часть жизни?


«Останься! Останься дома!»


Последние пыльные лучи солнца.

Японская желтая бумага со странным запахом.

Доисторические рисунки на облупившейся стене.

И голос, полный благодати: «Боже, Царя храни! Славному долги дай на земли, дай на земли… Гордых смотрителю, слабых хранителю, всех утешителю все ниспошли…» Правда, это Серёга пел уже на следующий день, когда настоящие погранцы, а не обслуга аэродрома, вели его по металлической лесенке на последний уходящий с острова борт. Причины были простые. Утром, на свежую голову, покоренный Серёгой сержант Кислюк решил прокатить его на бензовозе и перевернул заправочную машину прямо на полосе. Патруль забрал обоих, причем сержанту для устрашения была показана его условная могилка. А начальство заставы приняло экстренное решение выдворить активного практиканта-геолога Серёгу С. с острова. «О, провидение, благословение нам ниспошли…» – гордо вел Серёга, поднимаясь навстречу счастливым ангелицам, несколько утомленным нашими ночными занятиями. – К благу стремление, счастье, смирение, в скорби терпение дай на земли…»

Вместе с Серегой поднимались на борт самолета японские браконьеры, изловленные пограничниками в советских территориальных водах. На материке их должны были судить, но Серёга успешно отвлекал японцев от мрачных мыслей. С одним из браконьеров он успел даже обменяться значками. На груди улыбчивого растерянного японца алел комсомольский значок. Забрав всех, ИЛ-14 взревел, прогрохотал по дырчатым листам рулежки и круто взмыл в небо.


Птицы и стюардессы.


Строители ковчегов | Тайный брат (сборник) | Поиск