home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



«Он незабвенен тем еще…»

Значит, не Сахалин, не Курилы, даже не Академгородок.

Не доктор Клоубони и не замечательные совопросники и собеседники.

Что-то другое, что-то более раннее сгустило туманность в яблоко, что-то другое заставило меня сесть за пишущую машинку, причем тогда, когда никакой пишущей машинки я еще и в глаза не видел. Но что? Замечает ли раковина тот момент, когда под ее створками завязывается жемчужина?

Может, ее пронизывает внезапное беспокойство.

Может, окружающая вода приобретает для нее совсем другой вкус.

Может, меняется восприятие цвета, света, температуры. Как, скажем, менялось что-то в нас, когда в послевоенном Маклаково (Енисейский район), носясь с воплями по лесобирже, мы, десятилетние, натыкались на молчаливую колонну пленных немцев, которых вели на работу. Конвоиры молча курили, молча шли серые овчарки, немцы молча переговаривались. На солнечный мир наползало холодное облако.


«Я вам сказываю, братья: время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие; и плачущие, как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся; и покупающие, как не приобретающие; и пользующиеся миром сим, как не пользующиеся, ибо проходит образ мира сего».

Апостол Павел – как свет фонаря.

А апельсины катятся и катятся по желобу.

А мне без тебя было плохо. Даже когда ты была рядом.

Вот деревянный карнай воет, утром деревья в соли, как в инее, посреди Кызыл-Кумов школьная парта – пост ГАИ…

А вот осенний дремотный лес, скрипит дерево, дым костра, дрожь, бьющая вовсе не от холода…

Нет, не Сахалин, не Курилы, не Европа.

Молния ударила где-то раньше. Даже не в Академгородке.

Туманность сгустилась в яблоко где-то гораздо раньше, как громадные млекопитающие, да сразу по десяти видов на каждый род, появились в древней третичке не сразу.


Паюза.

Опять Паюза.

Почему я никак не могу забыть его глаза?

Почему пронизывает душу кристаллический холод? Почему так зовет недоступная улица? Паюза еще не убил меня, но уже отнял улицу, оставил мне от всего мира только комнату с кирпичным печным обогревателем. «Вот уже несколько лет, как я не могу выносить ни одной строки поэзии, – листал я толстую книгу Дарвина. – Пробовал недавно читать Шекспира, но он мне показался скучным до тошноты. – (Я никак не мог понять этого: ну, не хочется читать, беги на каток; или у Дарвина был свой Паюза?) – Я почти потерял и прежний вкус к живописи и музыке. Музыка, вместо того чтобы доставлять удовольствие, обыкновенно только заставляет меня еще усиленнее думать о том, чем я занимался. Сохранил я еще прежний вкус к живописным картинам природы, но и они уже не доставляют мне того высокого наслаждения, как бывало. С другой стороны, романы, также продукты воображения, хотя не очень высокого качества, в последние годы доставляли мне удивительное удовольствие и успокоение, и я частенько благословляю всех романистов без разбора. Мне прочли вслух бесчисленное множество романов, и все они мне нравились, если только качество их не ниже посредственности, особенно если оканчиваются они счастливо. Я вообще издал бы закон против романов с несчастливым окончанием. Никакой роман, на мой вкус, не подходит под категорию первоклассного, если в нем нет лица, внушающего безусловную любовь, а если это к тому же хорошенькая женщина, то и того лучше…»


Пузиры! Мыльныи пузиры!


Я начал подозревать, что путешествие Михаила Тропинина на Курильские острова, эта скромная романтическая лажа со счастливым концом и симпатичной героиней, наверное, доставила бы удовольствие Дарвину.

«Уже ко времени посещения школы, – Дарвин описывал школу, располагавшуюся в Шрюсбери, – мой вкус к естественной истории и в особенности к собиранию коллекций ясно выразился. Я старался разобраться в названиях растений и собирал всякую всячину: раковины, печати, монеты и минералы. Страсть к собиранию коллекций, которая превращает человека в натуралиста-систематика, любителя или скупца, была во мне очень сильна и, по-видимому, прирожденна, так как ни сестры мои, ни брат не отличались ею. Один случай, относящийся к тому времени, особенно крепко засел в моей памяти, и хотелось бы думать, по той причине, что он долго потом мучил мою совесть. Любопытен он как указание на то, что уже в этом раннем возрасте меня интересовал вопрос изменчивости растений! Я уверял другого мальчика (кажется, Лейтона, впоследствии известного ботаника-лихтенолога), что я могу получить различно окрашенные полиантусы и примулы, поливая их цветными жидкостями. Конечно, это была чудовищная басня, и никаких опытов на самом деле я не производил».

«Чудовищная басня…»

В Дарвине я узнавал себя.

Не помню, чтобы я много сочинял в десять-одиннадцать лет, но на обложках самодельных книжек, сшитых из листков разносортной бумаги, даже газет, я уже тогда выводил печатными буквами: «Собрание сочинений».

Самих сочинений, конечно, не было. Было предчувствие. Но ведь и это уже немало.

Однажды в пасмурный летний день я случайно попал в дом Темира Ф. Может, за солью меня послали или за утюгом, не помню. Почему-то я считал Темира татарином. Может, из-за его непонятного имени. Темир плотничал, был много старше меня, но все на улице звали его именно так – Темиром. Насупленный, хмуроватый, нелюдимый человек. Такие книжек в руки не берут, считал я. Еще более насупленными, еще более нелюдимыми казались мне бабки Темира. Почему-то их было целых три штуки, но это никого не удивляло. Да хоть пять! Все равно они ни с кем не дружили и практически не покидали свой дом, вечно копаясь в большом огороде, обнесенном не забором даже, а чем-то вроде мощного крепостного тына.

Накрапывал дождь.

Я нерешительно толкнул калитку.

Потом поднялся на крыльцо и постучал.

Никто не ответил, и, поплутав в темных сенях, я нашел дверь и сразу оказался в кухне. В общем, ничего особенного. Кухня как кухня. Из чисто детского любопытства я заглянул в комнату и буквально обомлел. Ну, комод, это понятно. Ну, зеркало в лакированной раме, темный широкий платяной шкаф, тоже понятно. Три железные кровати с никелированными шарами – красиво бабки живут! Но самое главное: в широком простенке темнели стекла самого настоящего книжного шкафа! И он был набит книгами.

Я ничего такого не ожидал. Я был ошеломлен. В доме моих приятелей, конечно, были книги, у меня у самого были книги, но чтобы столько!

У Темира, наверное, сумасшедшие бабки, почему-то подумал я.

Там, в шкафу, стоят, наверное, всякие романы. «Бруски», «Белая береза», «Заговорщики», «Порт-Артур», «Золото», «Счастье», «Поджигатели», «Кавалер Золотой звезды». Там, наверное, книги Павленко и Мальцева, Шпанова и Бабаевского, Брянцева и Медведева. Много что вместится в такой добротный шкаф.

Выглянув в окно (несмотря на моросящий дождь бабки впрямь копались в огороде), я осторожно потянул на себя застекленную дверцу.

Она растворилась легко, без скрипа.

Я потянул первую попавшую под руку книгу.

И разочарованно присвистнул. Это надо же… Стихи…

Я стихами тогда считал всё, что было написано столбиком.

Не ветер бушует над бором,

не с гор побежали ручьи,

Мороз-воевода дозором

обходит владенья свои.

Это я считал стихами.

Глядит – хорошо ли метели

лесные тропы занесли,

и нет ли где трещины, щели,

и нет ли где голой земли?

Есть о чем подумать.

Пушисты ли сосен вершины,

красив ли узор на дубах?

И крепко ли скованы льдины

в великих и малых водах?

А дальше совсем-совсем хорошо:

Идет – по деревьям шагает,

трещит по замерзлой воде,

и яркое солнце играет

в косматой его бороде.

Но вообще-то стихи я недолюбливал.

Вот, скажем, романы очень далеки от реальной жизни, а стихи вообще нигде. Убей меня Бог, чтобы я стал в чан с крутым кипятком прыгать, как Иван-дурак в стихотворной сказке. Но эти стихи из шкафа…

У-у-у-уу… У-у? – у… Метелица… Дым…

Белая медведь. Серое море.

Как осьминоги, как медузы по клыкам скал,

Полярные льды переливают лунами…

Это было как ледяной припай на наших оконных стеклах в зимний до звона промороженный день.

Белая медведь под пургу вылазит,

Белая медведь суо ньеми пурга,

У ней мех обледенел сосцами на брюхе

И такой голубой, как в сиянии небо…

У меня холодок бежал по спине.

Белая медведь на большой льдине,

Ничего не пахнет, хоть нос мокрый.

Паай паай льдина

Кэди сари вурунга

Белая медведь. Серое небо.

Я вытянул другую книгу и тоже не смог сразу её закрыть.

…незабвенен тем еще,

что пылью припухал,

что ветер лускал семечки,

сорил по лопухам.

Что незнакомой мальвою

вел, как слепца, меня,

чтоб я тебя вымаливал

у каждого плетня!

Как это? Что это?

Плетень, лопухи, мальва.

Никого у плетня я тогда не вымаливал, мал был, но за прочитанными словами угадывалась тайна. В чем здесь дело? Пару книг после долгих уговоров Темир мне все-таки дал. Естественно, с возвратом, и чтобы бабки не знали. Кстати, не бабками они оказались, а тетками. А матери и отца у Темира не было. «Тетки у меня чокнутые, – сказал хмуро Темир. Он имел в виду своих теток. – До сих пор стихи друг другу читают. Через всю Россию ехали и книги с собой тащили».

В сущности, банальнейшая история.

Три родные сестры, три мужа военных.

Перед самой войной мужей забрали, отправили в дальние лагеря, а сестры не глупые, вовремя сумели сообразить, чем им грозит это. И отправились в Сибирь сами. Завербовались на железную дорогу. Ехали и книги с собой везли. Через всю страну. Можно сказать, на самих себе пятьдесят восьмую тащили.


Поиск | Тайный брат (сборник) | Черные альпинисты