home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Черные альпинисты

Летом 1984 года в Софии в продымленном Кафе поэтов (улица Ангел Кынчев, 5) болгарский поэт Георги Константинов, большой, медлительный, сказал мне:

– Моя жена перевела твою книгу. Она очень хорошо ее перевела. Я прочел твой рассказ об альпинистах. Они идут в горы, одного срывает лавина. Ноги обморожены, одиночество, страх. Черные альпинисты, так их называют. Они хотят вернуться вниз к людям в долину, огни которой видны с ледникового щита, но в обмороженных ногах в тепле, при более высоком атмосферном давлении сразу вспыхивает гангрена…


У меня сохранилась послевоенная фотография.

На фотографии изображен мой класс. Скорее всего, второй.

Тридцать восемь заморышей, тридцать восемь затравленных ушастых пройдох.

Я выглядываю из-за оттопыренного уха Паюзы. Во втором классе он, кажется, сидел целых три года, на этом его академическое образование завершилось. На фотографии нам всем вместе примерно около трехсот лет, конечно, считая Паюзу. Настоящие черные альпинисты. По глазам видно, как всем страшно хочется в будущее – в теплую долину, к людям. Вот Витька Карлик Нос. Он сам не знал, что так природой устроен: не мог не украсть, воровал всё и везде. В теплой желанной долине (в будущем) ласково помаргивали огоньки больших сроков и казенных домов, приглашая Витьку в исправительный лагерь. А вот Куж-Кувап. Грубиян, наглец, он вечно таскался за девчонками, его тянуло к ним против воли. Может, он и предпочел бы остаться на пустом ледниковом щите, но его уже несла снежная лавина. А вот Томка Тпру по фамилии Тпрунина. Прямо на уроке она могла завизжать, забиться в истерике. Ее посещали видения: пьяный отец, бросающийся с ножом на мать…


Мы все были черными альпинистами.


Улица солнцем залита. Счастливый визг на катке.

Можно подраться с Колькой-на-тормозах, а можно заглянуть в Когиз.

Как и все, я тоже видел огоньки в далекой теплой долине будущего. Но – заточка в кармане Паюзы… Но – мрачные стены и рвы реальности… «Незаметно для самого себя и почти безотчетно я сделал открытие, что удовольствие, доставляемое наблюдением и рассуждением, гораздо выше того, которое достигается спортом». Это точно. Если наши уличные похождения называть спортом, то Дарвин был тысячу раз прав. Сунув ноги в старые подшитые валенки, препоясав телогрейку солдатским ремнем, натянув на голову вытертую кроличью шапку, я очертя голову мчался вниз в долину, туда, где так легко потерять ноги, а то и саму жизнь.

Однажды я грудь в грудь столкнулся с Паюзой.

Я бежал из библиотеки. В руках у меня была какая-то книга.

Я специально обходил дом Портновых, чтобы не столкнуться с Паюзой, и все-таки столкнулся с ним, и он пусто и холодно уставился на меня. Если бы он слона встретил, он и на слона глядел бы так же вот пусто и холодно. Какая разница, слон или человек? В мире все возможно. Двумя пальцами, но без брезгливости он взял из моих рук книгу. Впрочем, раскрывать ее он не стал, только спросил: «Зачем?»

Понятно, имел в виду книгу. А я не сумел ответить.

Я только обреченно пожал плечами. Нас окружали заснеженные деревья, дома, сугробы. Ну, правда, зачем книга? И зачем небо? Зачем снег? Зачем летняя река, пескарь на крючке? Зачем дым, тишина, звездное небо? Я был как разбитый храм, все во мне было разбито и вынесено. Мне жадно хотелось поговорить с Паюзой. Но о чем? О книжном шкафе Темира? О тетках, едущих с книгами через всю Россию? О том, что он, Паюза, здорово смахивает на Дарвина? О сохранении неких избранных пород в борьбе за существование?


Апельсины катились и катились по желобу.

Все двигалось, ничто не замирало ни на мгновение.

Вдруг сгорел старый рынок. Потом выпустили и снова посадили отца Портновых. «Происхождение видов» и автобиографию Дарвина я перечитал раз пять. Шел снег. Обокрали дом нашей соседки тети Зины. Вынести у тети Зины было нечего, уперли поварешку, погнули и бросили тут же в канаву.

Чтоб я тебя вымаливал у каждого плетня…

Я вымаливал тебя в лесу под Академгородком, где тревожно и страшно скрипело ночное дерево. Я вымаливал тебя под звездами Ахайи, когда длинные волны раскачивали под бортом мириады полосатых колорадских жуков, занесенных на архипелаг тугим африканским ветром. Я вымаливал тебя под низким сахалинским небом и на окраине какого-то малайского кампонга, где под ногами жирно и мягко продавливалась рыжая тропическая глина. Я вымаливал тебя над облаками Лаоса, на набережных Варшавы, на берегах Миссисипи, над письмами Димы Савицкого, над книгами друзей, над рецензиями многоликого А. Занорного.

Костер в ночи. Кривая, раздавшаяся вширь олива.

Когда царь Эдип плакал от радости, услышав соловья в роще Евменид, он уже знал, что умрет в Колоне. Когда Михаил Тропинин прятал в карман палатки нераспечатанную бутылку водки, он уже предчувствовал судьбу черного альпиниста. Когда Этеокл, изгнав Полиника, приближался с союзными войсками к Фивам, он уже знал, что оракул обещал победу тому городу, который примет прах Эдипа. Можно подняться на Джомолунгму, но умрешь все равно в долине. Свою первую повесть о долгом путешествии Михаила Тропинина на Курильские острова я писал с отмороженными ногами. Правда, тогда я верил, что боль вот-вот кончится и я спущусь вниз. В этом меня и Дарвин убеждал, и профессор Кукук. Саблезубый тигр, как известно, делал все, чтобы не отстать от быстрого роста муравьеда. Саблезубый тигр делал все, чтобы не утратить замечательной способности разгрызать панцирь муравьеда, а тот, со своей стороны, никогда бы не стал заковываться в броню, не окажись на свете столько охотников до его вкусного мяса.


На некоторых островах Тихого океана местные жители чуть ли не до начала нашего века пользовались особыми каменными монетами. Каждая такая монета была похожа на огромный шлифовальный круг с дыркой в центре. Ее и втроем поднять трудно. Правда, в этом и нет надобности. Как правило, такая монета лежала в какой-нибудь неглубокой чистой заводи. Видеть ее мог каждый, но принадлежала она кому-то одному. (Как, скажем, открытие в искусстве). Такую монету нельзя спрятать в чулок, украсть. Люди приходят и уходят, люди покупают и продают, а она просвечивает сквозь прозрачную воду. Она неразменная. Как искусство. Она принадлежит кому-то одному, но все могут ею пользоваться.


Девонская акула, ганоидная рыба, эогиринус, сеймурия, триасовый иктидопсис, опоссум, лемур, шимпанзе, мрачный обезьяночеловек с острова Ява, римский атлет, Паюза, Дима Савицкий…

Нет, не думаю, что эволюция завершена.

Туманность медленно сгущается в яблоко.

Обмороженный альпинист вновь спускается в долину.


Я тебя люблю.

1993, Новосибирск

«Он незабвенен тем еще…» | Тайный брат (сборник) |