home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



5

Два раза в месяц по субботам Кэрол дозволялось забирать Райана и Таню домой, и иногда они оставались ночевать у матери. Для Барри стало приятной обязанностью заходить за детьми в приют «На четырех ветрах» в Александр-парк, где его уже ожидали с радостью. Кэрол предпочитала поваляться подольше в постели субботним утром.

Она не была лежебокой, и каждое утро неизменно принимала душ, но по субботам она совершала особый ритуал, просыпаясь поздно, наполняя ванну дорогой пеной с запахом авокадо, нежилась в ней, сколько душа захочет, потом заворачивалась в полотенце, долго возилась со своими волосами, а в финале тщательно красила ноготки.

На теле Кэрол не осталось никаких следов от того, что она рожала трижды. Это было гладкое, упругое, гибкое — одним словом, соблазнительное тело.

Единственный телесный изъян, если и был у Кэрол, так это причудливый по форме, еле заметный шрам на спине чуть ниже левой лопатки. Она не стала скрывать от Барри его происхождение.

— Папаша оставил мне его на память, когда я чуть подросла и перестала держать язык за зубами. Он привык хлестать нас ремнем со своей любимой тяжелой пряжкой — меня и Морин. Я ничуть не возражала — задница для того и существует, чтобы испытывать боль. А мы заслуживали наказание, потому что раздражали и дразнили его, как девчонки, взрослого мужчину. Но в тот раз он просто взбесился, был пьян и попал мимо цели.

Барри потрясло это ужасное открытие. Его тоже однажды выпорол отец, когда возник серьезный конфликт с семейкой, но он был мальчишкой, а не десятилетней девчонкой, как Кэрол, и бил его папаша ремнем, а не утяжеленной пряжкой с шипами, сродни кастету.

Ему нравилось подпоясывать джинсы крепким широким ремнем с массивной пряжкой, но он тотчас сменил ремень, услышав рассказ Кэрол. И стал любить Кэрол еще больше за ее великодушие, за умение прощать.

Правда, с ее заявлением, что всех детей надо крепко наказывать, Барри был не согласен. Вернее, он просто не понимал, зачем нужна такая жестокость больших сильных людей в отношении маленьких и слабых. Что он мог признать с некоторой горечью, так это то, что Кэрол не была особо привязана к своим детям.

Так уж получилось, и природа тут ошиблась, что она родила троих. Иногда Барри задумывался, не прибавить ли к троим еще четвертого — своего собственного, но предложить это Кэрол не осмеливался, пока она не даст согласия на их брак

Изадорос держали у себя Джейсона все выходные, и, возможно, оставят его и на понедельник Младшая из семейства, Бетти, была примерно одного возраста с Барри. Толстенькая, с бледной кожей и жидкими рыжими волосами, она была чистокровной ирландкой из графства Майо; а ее супруг прибыл с Ямайки, и они совместно произвели на свет семерых детей, забавно разнящихся по цвету кожи. Поскольку их дома сообщались и места было достаточно, Бетти организовала некое подобие семейного детского сада, и старшие девочки помогали ей в свободное от школы время.

Бетти не зарегистрировали в муниципальном совете как воспитательницу, не выдали никакой бумаги с печатью на право ухаживать за детьми, но в этом как раз и было ее преимущество. На нее не возлагали столько ответственности и не так строго контролировали и не донимали придирками, как бедняжек решивших получать за свой труд вознаграждение из скудного районного бюджета.

Барри всегда казалось, что эти два соединенных дома походят на детское царство, перенаселенное маленькими крикливыми созданиями. Ему казалось, что их два или три десятка, хотя все-таки мелюзги было поменьше, но она, беспрестанно мелькая на глазах, имела свойство удваиваться в числе.

Он платил два фунта за два дня. На его взгляд, многовато, но Кэрол сказала, что дешевле нигде не берут.

Карина, Стефани и Натан Изадорос смотрели по видео «Техасскую резню бензопилой». Барри брезговал кровавыми побоищами и смотреть фильм не стал. Там был еще светловолосый малыш, привязанный к детскому креслицу на колесиках, который со вскриками ужаса упорно отворачивал головку при виде очередного изуродованного трупа. Но троицу, усевшуюся перед экраном, это никак не отвлекало от зрелища.

В доме Изадорос всегда присутствовал специфический запах — смесь ароматов детских пеленок, горячего какао и душистого перца.

Барри отыскал в лабиринте комнат Таню и Райана и отвел их обратно на Саммерскилл-роуд. К тому времени Кэрол была уже готова и при параде — в обтягивающих вельветовых брючках, подаренных миссис Флеймон, и белоснежном свитерке из тонкой шерсти, одного прикосновения к которому лишало мужчину воли, и он уже не мог остановиться, чтобы не ощупать скрытую под ним фигурку. Лицо она подкрасила так умело, что оно загадочно светилось, но то, что это был макияж, никому бы не пришло в голову. Довершали кукольный образ Кэрол локоны, беспорядочные, хаотичные до предела и будто сплетенные из мягких золотых нитей.

Барри знал наверняка, что она их не красит. Это золото — натуральное, и ювелир смело поставил бы на них высшую пробу.

Их совместная вылазка в свет началась с посещения магазинов на Брент-кросс, потом было съедено с аппетитом по гамбургеру в «Макдоналдсе», а финал пришелся на кино с попкорном и кока-колой, на фильме в стиле фэнтези. Барри все это аккуратно распланировал. До того, как они начали жить вместе, Кэрол жаловалась, что дети не позволяют ей вкусить радости жизни, и он тогда взял часть забот о них на себя. Он считал, что дети полюбят его, и ему уже грезилось, что так оно и получилось.

Ожидая на остановке обратного автобуса, Барри тешил себя надеждой, что люди вокруг принимают их с Кэрол за супружескую пару, что он — отец этих симпатичных детишек Он был еще слишком молод, чтобы окружающие поверили в его отцовский статус.

Кэрол поймала взглядом свое отражение в витрине, улыбнулась насмешливо по поводу наивности Барри и скорчила недовольную гримасу, когда Райан, балуясь, дотянулся чуть ли не до его плеча, меряясь с ним ростом. Она обратилась к Барри достаточно громко, чтобы ближайшие в очереди люди услышали.

— Где были мои мозги, когда я, такой молодой, запустила этот конвейер? Ты представляешь, что еще до сорока лет я стану бабушкой с кучей внуков.

Барри засмеялся, потому что это показалось ему забавной шуткой. Красотка Кэрол в окружении внучат — нельзя вообразить картинки смешнее.

Он обхватил ее сильными руками, слегка приподнял и обцеловал все, что было доступно губам и не спрятано под одеждой, прямо на улице, на глазах у публики и внимательно наблюдавших за этим процессом детишек.

На следующий день им снова надо было возвращаться в приют «На четырех ветрах». Таня протестовала, как могла. Ей там не нравилось. Она обвивала тугой петлей шею Кэрол, вопила изо всей мочи, лягалась и иногда прилипала к ней, подобно ракушке к скале, за что вознаграждалась оставлением дома. Барри силился понять — правда, не очень успешно — почему детей надо отдавать в чужие руки, если им так хорошо дома со своей мамочкой.

— Можно обратиться в местный совет с просьбой взять твоих детей под опеку, — объяснила однажды ему Кэрол. — И это не значит, что их заберут у тебя. Но я как-то не сообразила, что можно все оформить другим способом. Я была не в себе после гибели Дэйва и ляпнула в своем заявлении первое, что пришло в голову.

Спустя почти два года после смерти Дэйва родился Джейсон. Барри не особенно лез к Кэрол с расспросами. Он не хотел знать, кто сделал ей ребенка, предпочитая оставаться в неведении. Он даже пробовал внушить себе, что Джейсон тоже рожден от Дэйва. Только как-то раз, когда Кэрол, вспылив, обозвала малыша никчемным ублюдком, Айрис вмешалась:

— Ты не имеешь права обзывать его так, Кэрол. Одно дело, если бы ты решилась, и он не появился на свет. А раз он родился, значит, он твой, и никуда ты от него не денешься.

Когда они наконец поженятся — мечтал Барри — то смогут обратиться с прошением взять детей из-под опеки. Кэрол тогда пошлет к черту свою работу или хотя бы одну из них, ту, что меньше всего нравилась Барри, — в винном баре. У него были свои амбиции и руки, способные к работе. За его труд в мебельной мастерской ему очень даже неплохо платили. Барри работал на пару с хорошим плотником, надежным парнем, и они собирались открыть собственное дело, выкупив захудалое помещение. А руки, вкус и мастерство его бы не подвели. Он мог заработать на их переезд из этого убогого района в более приличное место.

Иногда Барри снился собственный домик, не очень уж большой, но где было достаточно пространства, чтобы ребятишки порезвились. Эти сны отличались от пустых грез своей реалистичностью. Все в них было материально, и их будущий дом, и обстановка, которую он словно бы ощупывал кончиками пальцев. Он ясно представлял комнату, где они все соберутся вокруг стола на рождественский ужин, радостно возбужденные, в самодельных шляпах из цветной бумаги, и будут хохотать до упаду, а Кэрол в светло-голубом платье займет почетное место, держа на коленях новорожденного младенца.

Барри знал, что его дальнейший жизненный путь не будет усыпан одними только розами. Да и шипы роз колются больно.

Во-первых, дети… Их трое, и они — не его дети. И никогда не будут именно его детьми. А это далеко не пустяк, которым можно пренебречь.

И был еще Дэйв, он присутствовал здесь постоянно, глядя на все происходящее из своей пластиковой рамочки со снисходительной улыбкой.

А в-третьих, Кэрол хоть и выглядела семнадцатилетней, но таковой не была. Барри и ее разделяли восемь прожитых лет и накопленный ею за эти годы опыт и скептицизм.

И была еще одна вещь, которая не давала Барри покоя, но мысль о ней он старательно загонял внутрь.

Он был мягким, добрым человеком, пожалуй, чересчур мягким. Он не выносил, когда ребенка обижали, а тем более делали ему больно. Конечно, бывают случаи, когда шалости заходят слишком далеко, но никогда нельзя поднимать руку на детей, наносить удары изо всей силы, способные причинить не только боль, но и увечье.

И когда однажды Кэрол стукнула сжатым кулаком в крохотное личико дочери и продолжала колотить ее, уворачивающуюся и громко плачущую, длинной, сильной рукой, кровь затмила Барри глаза. Он оттолкнул Кэрол и стал бороться с ней, находя в этой физической расправе облегчение от охватившей его ярости.

Он не проявил особой жестокости, не впал в раж Он только схватил Кэрол за руку, оттаскивая от ребенка, но она тоже была сильной, молодой и ловкой, и, почувствовав, что ему нелегко справиться с ней, Барри нанес ей хлесткий удар по лицу.

Его удивила и встревожила ее реакция. Кэрол прекратила истошно орать на дочь, смолкла, и это было хорошо. Но на самом деле ничего хорошего не вышло. Сначала она съежилась в испуге, но не поднесла руку к лицу, защищаясь, как это обычно делают женщины. Для него явилось открытием — хотя поклясться в этом он не мог, и откуда пришло это ему в голову, он тоже не знал — что Кэрол ждет от него следующего удара, что она не против побоев.

Она, такая изящная, стояла перед ним, выпрямившись, выставив вперед свои округлые прелести и не обороняясь, легко уязвимая для физического насилия, разведя руки, словно ожидая, что мужчина поддастся соблазну схватиться с ней в рукопашную, шумно дыша, раскрыв губы и покрывшись потом от вожделения.

Конечно, Барри не позволил бы себе ударить ее еще раз. Он промямлил, что извиняется, что любит ее и никогда больше не поднимет на нее руку. Объяснил, что был вынужден так поступить, чтобы она восстановила контроль над собой.

— Неважно. Пусть будет так. Мне плевать, — сказала она и посмотрела на него как-то странно — одновременно и с робкой покорностью, и с какой-то провокацией, неизвестно на что.

В ту ночь, когда они занялись любовью, Кэрол старалась, чтобы он сделал ей больно и даже, хватая его руку, била ею себя. Еще раньше Барри обнаружил ее склонность возбуждаться не от обычных ласк, а совершать неожиданные в моменты страсти поступки — погружать свои острые зубки в его самые незащищенные чувствительные места, впиваться ногтями в кожу, вспрыгивать вдруг с кровати, прижиматься к стенке, отталкивать его, когда он приближался к ней, шипеть на него, как змея, высовывая острый язычок, как жало. Она должна была все это ему объяснить, потому что он многого не понимал.

— Ударь меня, любимый! Избей изо всех сил, до потери сознания.

Барри был на это неспособен. Он заставлял себя легонько шлепать ее по лицу, хватать за плечи, сильнее сдавливать их пальцами. Но это было не то, чего она желала. Ей нужна была боль, она хотела боли и побоев. Зачем?

Что это ей давало, ее изящному телу? Ее бодрой жизнерадостной душе?

Можно было подумать, что Кэрол приучилась к страданиям из-за жестокого обращения с ней в детстве со стороны отца.

Барри удовлетворял ее просьбы. Он бил ее достаточно сильно, но только ладонями, никогда не сжимая их в кулаки. Он ненавидел себя в эти мгновения. Он настраивался на то, что бьет не возлюбленную Кэрол, а некое чужое существо, которое обязан уничтожить. И, нанося удары, он всегда закрывал глаза от стыда.

Достаточно давно между ними не происходили подобные сцены, и он старался вытравить их из памяти. Это ему почти удалось. Иногда он по простоте душевной думал, что это были какие-то эротические кошмары, а причина их гнездилась в его неуемном сексуальном влечении к Кэрол.

Может, ему просто снилось, как он бьет Кэрол? И то, как она избивала Таню, тоже был сон? Отрицать реальность происходящего было легче, чем принимать ее.

Впрочем, с той поры их занятия любовью приобрели иной характер, исполнились дополнительной обжигающей страсти, подчас в них появлялась дикарская необузданность. Барри, однако, слепо шел на поводу у Кэрол. Это был шанс познать что-то новое в жизни, и ему повезло, что он нашел такую путеводительницу.

Кэрол отличалась от других женщин. Может, из миллиона облаченных в юбки и бюстгальтеры существ попадется такая одна.


Спровадив детей в пансион, они остались одни. И, разумеется, сразу же упали на кровать. Одежда слетала с них, казалось, сама, без малейших усилий с их стороны.

Барри смотрел на нее с обожанием, следил, как она раздевается, и знал, что ей тоже нравится наблюдать, как он обнажает свое тело.

Как только дверь за детьми захлопнулась, спальня превратилась в священный храм любви.

А потом, катаясь по широкой кровати, Кэрол и Барри добровольно отдавались во взаимное рабство. Мир переставал существовать для них обоих. Его пространство ограничивалось одной постелью, а народонаселение — ими двумя, одной женщиной и одним мужчиной.

Кэрол пару раз признавалась ему, что подсматривала в зеркало, как их тела сплетались, и что это еще сильнее ее возбуждало, но он стыдился смотреть на себя со стороны. Ему хватало счастья обладания любимой женщиной, и в подстегивании своей страсти он не нуждался.

Потом они заснули. Вдвоем и сразу. Будто ангел сна накрыл их своим мягким пушистым крылом.

Проснулись они уже в темноте, по-прежнему обнявшись, влажные от пота, который еще не высох, но стал холодить кожу.

Кэрол вскочила первой, устремилась под душ. Потом напялила на себя обнову — черно-белое платье в зигзагах, украденное из бутика. Она разными кисточками оживила лицо — большими воспользовалась для нанесения пудры и румян, маленькими прошлась по бровям, ресницам и векам и еще обвела аккуратно контуры губ. Лишь талантливому художнику удалось бы с такой ловкостью и быстротой создать на блеклом холсте портрет красавицы. Она ловко взбила свои кудри в высокую прическу, а некоторые локоны намотала на палец.

Они готовились к походу в паб совместно с Айрис и ее покорным Джерри.

Полная луна выплыла на небо во всей красе и подавила своим великолепием казенное уличное освещение.

Они прошли по Китайскому мосту, где оставленное Барри любовное признание еще не успело покрыться какой-нибудь похабщиной. Оно утверждало его любовь к Кэрол, и света луны было достаточно, чтобы она прочла его и еще, чтобы посмотрела на отражения их лиц в спокойной, серебристо-серой воде канала. Как казалось Барри, они не выглядели такими красивыми в зеркале их спальни.

Кэрол выбросила окурок в стоячую воду. Пошли круги, изображение исказилось, но это не могло испортить ни впечатление от удивительной лунной ночи, ни настроение Барри.

И вдруг что-то случилось. То ли свет изменился, или рябь от незаметного ветерка прошла по воде. Но Барри увидел страшное и отступил.

Он увидел, как хорошенькое лицо Кэрол, отраженное в водном зеркале, расплылось, стало похожим на уродливую резиновую маску. Дурной знак.

Он тотчас обнял Кэрол, погладил по щеке и поцеловал в губы. У Кэрол была такая губная помада, что, сколько ни влепляй ей поцелуев, ничего не размажется, и все будет в порядке.

Держась за руки, они лишь мимолетно оглянулись на домик Морин, полюбовавшись новыми белыми шторами и сверкающей, отлично вымытой подъездной дорожкой.

«И всегда так будет, и даже лучше», — мысленно давал себе клятву Барри.

Айрис и Джерри уже ожидали их в «Старом бульдоге». Кажется, они заняли там места, как только бар открылся.

Джерри был некрупный розовощекий малый, а его пристрастие к выпивке явно отражалось на цвете его лица. Он окидывал всех мутным взглядом, а его достаточно приличный костюм источал запах джина.

В «Старом бульдоге» он наслаждался тем, что смотрел телевизор, никто не докучал ему разговорами, и очередную порцию джина подносили вовремя. А за окном, за спиной плескалась Темза, это было изюминкой заведения, к которому он прикипел душой.

Разговор зашел о том, что когда-то Айрис превосходила красотой Кэрол. Барри этому не верил. Сейчас Айрис было пятьдесят, и она стала похожа на скелет с длинными костлявыми ногами, годными разве что для выступления в аттракционе «комната ужасов».

Айрис молодилась, как могла, красилась под блондинку, и в полутьме да еще после солидной выпивки производила соответствующее впечатление, но стоило лишь упасть на нее яркому лучу света, как тут на ум приходило сравнение со скелетом.

Чтобы выглядеть моложе, она всегда носила босоножки на высоком каблуке — и летом, и в зимний холод, и ее тонкие лодыжки покрывались мурашками, а ноги мерзли, но она упорно шагала по тротуару в открытой обуви, бросая всем вызов.

Барри догадывался, какой ад представляла ее семейная жизнь с этим Кнопвеллом. И все же, когда бы они ни встречались в компании, Айрис всегда была бодра, благожелательна, в меру остроумна и улаживала все мелкие конфликты. Она выкуривала, наверное, по полторы-две пачки сигарет в день, а может, больше. Часто кашель душил ее и, отворачиваясь, она прятала от компании побагровевшее лицо.

— Мне надо подымить, — убеждала она себя и окружающих. — И тогда я обрету форму.

Кнопвелл в конце концов бросил ее, просто-напросто смылся, растворился в пространстве, а затем, судя по информации, поставляемой Кэрол, в жизнь Айрис вторгались разные мужчины. Одного звали Билл, другого Нобби, но Джерри продержался уже несколько лет и вроде бы не собирался срываться с крючка. Он был человеком с какой-то внутренней тайной, мало говорящий, не выдающий никаких эмоций и вряд ли имеющий на стороне какую-то семью.

А если таковая и существовала, он предпочитал ей джин, телевизор и молчание. Его настоящее имя тоже оставалось тайной. Он называл себя Кнопвеллом. Он представился Айрис как его тезка и упрямо держался этой версии уже на протяжении пары лет.

Официально он работал в конторе, которая следила за уровнем воды в Темзе. Это, а также сомнения в отношении подлинности его имени, служило источником постоянных шуточек и подковырок в компании.

Барри искренне веселился, но не встревал. Лучше ему не совать нос в чужие дела.

Айрис же трудилась в пошивочной мастерской, занявшей помещение бывшего кинотеатра «Прадо».

Барри принес дамам за столик «Фостерс» и джин с тоником. Кэрол и Айрис вели оживленную беседу по поводу деторождения. Возможно, Морин придется стягивать свой животик клейкой лентой в ближайшие дни.

— Ты шутишь! — не поверила Айрис. — Она валяется в шезлонге целый день, а по вечерам выступает со стриптизом.

— Я заменю ее в следующий вечер у Костаса. Что мне стоит раздеться и за один вечер схапать кучу монет, — оживилась Кэрол.

Джерри немедленно выступил с мрачным видом.

— Деньги так легко не зарабатываются. Но если потрудиться как следует… — Он придвинулся вместе со своим стулом поближе к Барри и начал просвещать новичка шепотом, словно уже готовясь прямо тут же заключить сделку. — Раз ты живешь с ней и вроде бы содержишь, пятьдесят процентов — тебе, на ведение хозяйства. Это твердый закон. Остальное — ей на тряпки, на пух и перья.

Барри не понял, о чем они толковали, но был рад, что им заинтересовались и что он участвует в общем разговоре, который принимал все более бессвязный и таинственный для него характер.

Бокалы с коктейлями сменились пивными кружками.

Айрис достала откуда-то из своих тайников длинную папиросу и жалобно спросила, найдется ли джентльмен, способный поднести ей огонька. Барри услужливо чиркнул зажигалкой.

Она окуталась дымом и погрузилась в задумчивое молчание. Под ухом у Барри Кэрол тараторила о том, как она хочет выступать на сцене и подрабатывать.

Барри немного расстроился, хотя до этого был вполне счастлив, разделяя благодушное настроение захмелевшей компании. Он старался зарабатывать больше, вкалывал изо всех сил и сверхурочно, лишь бы Кэрол была всем довольна и оставалась дома с детьми.

— Все равно решать не нам, а муниципальному совету, — вдруг громко и разборчиво произнесла Айрис. — Как ты ни старайся, они плюнут на твои старания и решат по-своему. Мы не те люди, к чьему мнению прислушиваются.

Барри опешил, не поняв, о чем идет речь, но Кэрол, оказывается, все было ясно. Она спокойно позаимствовала из портсигара матери сигарету и прикурила от огонька Айрис.

— Знаю, дойдет и до этого. И ждать недолго.

— Я хотела бы больше сделать для тебя, Кэрол, но не в силах, — сказала Айрис. — Ты знаешь, как я изворачиваюсь, чтобы только тебя выручать, но ты же знаешь, что я не могу перейти черту. Я не смогу подвести мистера Карима, ведь я там уже семь лет. Ведь он на меня полагается, правда, Джерри? — Она не стала ждать подтверждения с его стороны.

До Барри наконец дошло, что заботит женщин. Он заявил с решительностью сказочного храброго портняжки. Голос его, как ему казалось, обрел твердость, которую ждут женщины от мужчин.

— Я все улажу.

Кэрол крепко сжала его руку. Другой рукой она погладила его бедро, пробуждая желание, и сама возбудилась.

— Ты — мой любимый. Ты такой сильный и решительный. Ведь правда, мамочка? Он напоминает мне Дэйва. Он такой же, как Дэйв. Разве он не напоминает тебе Дэйва?

— Отчасти, — сказала Айрис.

Барри и не рассчитывал на высшую оценку. И все равно, ощущая исходящую от Кэрол теплоту, он ликовал. Каждый нерв его трепетал от радости. Он был принят в семью, перед ним открывалась гладкая дорога, и он уже предвидел финальную ленту после долгого забега. Они с Кэрол наконец-то отделаются от снисходительной опеки Айрис и этого скользкого человека с фальшивым именем и станут жить сами по себе, независимые и счастливые.


предыдущая глава | Древо скорбных рук | cледующая глава