home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



4

«Дейли глоб Лондон межнаротдел собкорр тчк вчера столичные мексгазеты сообщили назревающей антисемитской кампании конфедерация мексрабочих обратилась петицией против высылки измексики кавычки мелких еврейских текстильфабрикантов кавычки закрыть сегодня же стало известно заслуживающего доверия источника закампанией стоит немецкое посольство мехикосити послухам посольство распространяет антисемитскую пропаганду мекстерритории подтверждается брошюрой выпущенной владельцем местной газеты тчк утверждению брошюры евреи оказывают пагубное влияние все страны каких живут а также кавычки проповедуют диктатуру ивдостижении своих целей не останавливаются перед бесчестными и наглыми методами кавычки закрыть тчк Фермин».

Перечитывая машинописную копию своей последней краткой телеграммы в газету (отправленной утром того же дня с главного почтамта в Мехико — «Мексиканская телеграфная компания Сан-Хуан де Летран и Индепенденсия»), Хью Фермин даже не брел, а полз медленно как черепаха по садовой дорожке к дому своего брата, перекинув через плечо пиджак, который брат дал ему поносить, держа на согнутой руке, почти у локтя, саквояж с двумя ручками, вооруженный пистолетом в клетчатой кобуре, которая лениво хлопала его по бедру: ноги у меня, подумал он, остановясь перед глубокой рытвиной, даром что ватные, а сами дорогу видят, — и тут сердце его остановилось, замерло, остановилось и замерло все в мире: лошадь, распластанная в прыжке над барьером, ныряльщик, едва коснувшийся воды, занесенный нож гильотины, висельник, сорвавшийся с петли, пуля убийцы в полете, и орудийный залп где-то в Испании или в Китае не догремел над землей, прекратило движение колесо, работающий поршень…

Ивонна, или ее копия, сотканная из тончайших нитей прошлого, возилась в саду, совсем близко от него, сияющая, словно вся в облачении из солнечного света. Вот она выпрямилась — на ней желтые брюки в обтяжку — и теперь искоса смотрит на него, прикрывая ладонью глаза от солнца.

Хью прыжком преодолел рытвину и очутился на лужайке; он бросил саквояж и на миг оцепенел, испытывая замешательство и желание как-то предотвратить эту никчемную встречу с прошлым. Саквояж, плюхнувшись на чахлую, запущенную лужайку, раскрылся и изрыгнул из своего чрева облысевшую зубную щетку, ржавую безопасную бритву, рубашку, взятую у брата, потрепанную книжку — «Лунную долину» Джека Лондона, купленную накануне у немца-букиниста в лавке напротив магазина Сэндборнса в Мехико. А Ивонна махала ему рукой.

И он уже подступал к ней шаг за шагом (как отступали там, на Эбро), и пиджак, взятый у брата, по-прежнему свисал у него с плеча, и в одной руке он держал широкополую шляпу, а в другой — сложенную телеграмму, которую каким-то чудом не выронил.

— Здравствуй, Хью. Ей-богу, сперва мне вдруг показалось, что это не ты, а Билл X одеон… Джеффри сказал мне, что ты здесь. Как я рада тебя видеть.

Ивонна отряхнула землю с ладоней и протянула ему руку, по он не пожал эту руку и даже не сразу коснулся ее, а потом выпустил, ощущая боль в сердце и легкое головокружение.

— Глазам не могу поверить. И давно ты здесь?

— Только приехала. — Ивонна обрывала увядшие лепестки с каких-то растений, стоявших в горшках на низкой ограде и напоминавших цинии, с нежными красно-белыми цветами и дивным запахом; она взяла телеграмму, которую Хью неизвестно для чего положил перед ней рядом с цветочным горшком. — Я слышала, ты был в Техасе. Ты что же, работаешь под ковбоя?

Хью сдвинул на затылок свою широченную шляпу емкостью в добрый десяток галлонов, опустил голову, взглянул, смущенно посмеиваясь, на свои башмаки с высокими каблуками и на заправленные в них непомерно узкие брюки.

— Мои вещи конфискованы на таможне. Я хотел купить в Мехико другие, да вот как-то не собрался… А ты чертовски хорошо выглядишь!

— И ты не хуже!

Он стал застегивать на себе рубаху, которую носил нараспашку, поверх двух ремней, так что видно было даже не смуглое, а дочерна сожженное солнцем тело; потом он погладил патронташ, пристегнутый одним концом к нижнему поясу, а другим — к кобуре у правого бедра, схваченной тонким ремешком, погладил этот ремешок (втайне он чрезвычайно гордился своим нарядом), ощупал нагрудный карман рубахи, нашарил там измятую, погнутую сигарету и стал закуривать, а Ивонна между тем спросила?

— Что это, Гарсиа снова подает о себе весть?

— Это КМР. — Хью через плечо покосился на телеграмму. —  Конфедерация мексиканских рабочих выпустила петицию. Они протестуют против неких тевтонских происков в их стране. И мне кажется, они правы, — Хью обшарил глазами сад: а где же Джефф? Зачем она здесь? Вид у нее подчеркнуто непринужденный. Но ведь они все-таки разошлись, они же в разводе? В чем тут дело? Ивонна вернула ему телеграмму, и он сунул бумажку в карман пиджака. — Это копия, — сказал он, напяливая на себя пиджак, потому что они отошли в тень, — последней моей телеграммы в редакцию газеты «Глоб».

— Вот и Джеффри… — Ивонна взглянула на него пристально; одернув на нем сзади пиджак (сразу видно было, что пиджак Джеффов), она заметила, как непомерно коротки рукава; в глазах у нее читались страдание и боль, но вместе с тем затаенная радость; она снова стала обрывать лепестки, ухитрившись изобразить на своем лице одновременно сосредоточенность и безразличие; потом спросила: — Я слышала, ты приехал на грузовике вместе со скотом, это правда?

— Я прибыл в Мексику переодетый ковбоем, хотел сойти за техасца, чтобы не платить на границе въездной пошлины, — ответил Хью. — Но была причина и посерьезней. С тех пор как Карденас затеял эту заваруху из-за нефти, англичанин здесь стал, так сказать, «персона нон грата». Ты, возможно, еще не знаешь, но мы находимся в состоянии войны с Мексикой, конечно лишь в моральном смысле… Но где же наш повелитель, чтоб ему пусто было?

— Джеффри спит, — сказала Ивонна без малейшего намека, отметил про себя Хью, на то, что он пьян. — Но почему твоя газета не взяла хлопоты на себя?

— Ну, это muy complicado[90]… Из Штатов я послал в «Глоб» предупреждение, что ухожу от них, но ответа не получил… Обожди, дай-ка я тебе помогу…

Ивонна пыталась убрать непокорный побег бугенвилеи, стлавшийся по каким-то ступенькам, которых он никогда раньше не замечал.

— Стало быть, ты знал, что мы в Куаунауаке?

— Оказалось, что стоит мне приехать в Мексику, и я убью сразу несколько зайцев… Но, конечно, меньше всего я ожидал, что тебя здесь уже не будет…

— А сад ужасно запущен, правда? — спросила вдруг Ивонна.

— По-моему, тут все просто великолепно, если учесть, что у Джеффри давным-давно нет садовника, — Хью наконец справился с упрямым побегом — битва на Эбро проиграна из-за меня! — и очистил ступеньки; Ивонна, хмурясь, сошла по ним вниз и остановилась, рассматривая олеандр, который выглядел не слишком гадко и даже еще не отцвел.

— А твой друг действительно скотовод или он тоже переоделся ковбоем?

— По-моему, он контрабандист. Я вижу, Джефф рассказал тебе про Вебера? — Хью усмехнулся. — Я сильно подозреваю, что он торгует оружием. Но как бы там ни было, мы с ним разговорились в погребке «Эль Пасо», и я узнал, что он как-то сумел поладить со скототорговцами и намерен доехать на их грузовике до Чиуауа, это было ловко придумано, а дальше лететь самолетом в Мехико. Ну, вот мы и полетели из какого-то городка со странным названием, что-то вроде Кусиуриачик, и, поверишь ли, ни на секунду не переставали спорить — он оказался из числа американцев полуфашистского толка, служил в Иностранном легионе и бог весть еще где. Вообще-то он хотел добраться до Париана, а поэтому велел летчику сесть вон на том поле, где мы и высадились. Недурное путешествие я совершил.

— Хью, как это на тебя похоже!

Ивонна с улыбкой смотрела на него снизу вверх, сунув руки в карманы брюк и широко, по-мужски, расставив ноги. Ее высокая грудь явственно обозначилась под блузкой, расшитой какими-то птицами, цветами и пирамидами, которую она приобрела или привезла специально ради Джеффа; и Хью, снова почувствовав щемящую боль в сердце, отвернулся.

— Пожалуй, надо было мне пристрелить этого bastardo[91] безо всяких разговоров; впрочем, он хоть и скотина, но не из самых худших.

— Париан иногда виден отсюда.

Хью пронизал воздух тоненькой струйкой дыма.

— Не правда ли, в том, что Джефф сейчас спит, есть какой-то неистребимый английский дух или что-то в этом роде? — Он шел по аллее вслед за Ивонной. — А вот здесь поработала моя машина.

— Джефф всю ночь был на балу в пользу Красного Креста. Бедняга, он валился с ног от усталости. — Они шли, покуривая, и чуть ли не на каждом шагу Ивонна мешкала, выпалывая какой-нибудь сорняк, а потом вдруг остановилась и долго глядела на клумбу, которую совершенно заполонили уродливые ползучие растения. — Господи, как прекрасен был раньше этот сад. Поистине райские кущи.

— Тогда давай уйдем подальше от ада. Прогуляемся, если ты не устала.

Он услышал храп, захлебывающийся, тяжкий, страдальческий, но сдержанный и краткий: безмолвный зов Англии, давно погруженной в сон.

Ивонна быстро огляделась, словно опасаясь, что Джефф, словно камень из катапульты, вылетит в окно вместе с кроватью, если он спит у себя, а не на веранде, помедлила в нерешимости.

— Я ничуть не устала, — сказала она весело и сердечно. — Прогуляемся… — И первая пошла по дорожке. — Пойдем, что ж ты стоишь?

Он невольно залюбовался ею, обнаженной, посмуглевшей кожей щек и рук, желтыми брюками, ярко-алыми цветами на блузке, завитками каштановых волос возле ушей, изящными, быстрыми движениями ног, обутых в желтые босоножки, которые, казалось, не ступали по земле, а танцевали, реяли в воздухе. Он догнал ее, и они снова пошли вместе, посторонившись, чтобы не наступить на длиннохвостую птицу, внезапно упавшую к их ногам, как стрела на излете.

Теперь эта птица важно шествовала впереди по обезображенной рытвинами дорожке, мимо сорванных с петель ворот, где ее настиг красно-белый фазан, словно пират, несущийся на всех парусах, и последовал за ней дальше, по пыльной улице. Они смеялись над птицами и могли бы сказать друг другу при иных обстоятельствах что-нибудь вроде: «Любопытно, где теперь наши велосипеды?» — или: «А помнишь кафе Робинсона в Париже, где столики расставлены под деревьями прямо на улице?» — но сейчас этого нельзя было вымолвить.

Они свернули влево, по дороге, которая вела за окраину города. Дорога круто сбегала под уклон. Внизу виднелись лиловые холмы. Почему я не чувствую горечи, подумал он, почему ее нет и в помине; но она была тут как тут: это новое, щемящее чувство впервые посетило Хью, когда остались позади стены дипломатических особняков и калье Никарагуа превратилась в труднопреодолимое нагромождение камней и скопище рытвин. Здесь Ивонне едва ли пригодился бы ее велосипед.

— Но чего ради, Хью, тебя понесло в Техас?

— На охоту за оклахомцами. Это тамошние сезонные батраки, вот я и двинул сперва в Оклахому. Решил тиснуть про них статейку в «Глобе». А уж оттуда перебрался в Техас, на это самое ранчо. Там я прослышал о беженцах из засушливых районов, их не пропускали через границу.

Всюду ты суешь свой нос!

Я прилетел во Фриско перед самым Мюнхенским соглашением.

Хью взглянул налево, в сторону Алькапансинго, где вдали над тюрьмой вдруг выросла зарешеченная сторожевая вышка и две крошечные фигурки дозорных с биноклями, направленными на восток и на запад.

— Детская забава. Местная полиция любит напускать на себя таинственность, совсем как ты. А где ты был до этого? Да, вероятно, мы разминулись во Фриско.

Ящерица юркнула с дороги в густую зелень бугенвилеи, за ней другая. У обочины зияло полузасыпанное отверстие с остатками сгнивших креплений, по-видимому, оно тоже вело в шахту, а справа, по крутизне, сползали поля, распластанные вкривь и вкось на обрывистых склонах. Вдали, за полями, он разглядел в кольце гор старую арену и вновь услышал голос Вебера, который в самолете кричал, надрывая глотку, прямо ему в ухо, когда они передавали друг другу граненую бутылочку гаванского рома: Вот и Куаунауак! Во время революции женщин здесь распинали на арене и натравливали на них быков. Шутка сказать! Все уличные канавы были полны кровищей, а посреди рынка поджаривали на вертеле собак. Сперва наделают дел, а потом уж разбираются! Ты прав, черт тебя побери… Но теперь в Куаунауаке не было революции, и безмятежные лиловые склоны гор, расстилавшиеся перед ними, поля, даже сторожевая вышка и арена дышали миром, словно тут поистине были райские кущи.

— Совсем как в Китае, — сказал он.

Ивонна обернулась к нему с улыбкой, но взгляд у нее был тревожный и растерянный.

— А война? — спросила она.

То-то и оно. Когда я вывалился из санитарного самолета, а мне на голову посыпались три дюжины бутылок пива и полдюжины журналистов, тут-то я и решил, что климат Калифорнии будет мне полезней. — Хью с опаской покосился на козла, который долго шел следом за ними по правой травянистой обочине дороги, вдоль проволочной загородки, а теперь остановился и взирал на них в своей ветхозаветной гордыне. — Нет, воля твоя, а все это низшие существа, кроме, берегись! Господи, так я и знал... Козел ринулся на них, и Хью почувствовал вдруг, ужасаясь, теряя голову, резкий толчок; тело Ивонны, прильнувшее к нему, опалило его, а козел с разбегу проскочил мимо, вздымая пыль, круто взял влево, по дороге, за поворот, миновал низкий каменный мостик и скрылся за холмом, волоча оборванную веревку. — Ох уж эти козлы, — сказал он, решительно отстраняя Ивонну. — Подумать только, какой они наносят урон даже в мирное время, когда никто не воюет. — Он произнес это с каким-то тревожным чувством, все еще омрачавшим их общую радость. — Это я уже не про козлов, а про журналистов. Нет такой казни на земле, чтобы достойно их покарать. Разве только швырнуть всех в Малебольхе… Вот, кстати, и Малебольхе.

Так называлось извилистое ущелье, рассекавшее всю окрестность, здесь оно было совсем узкое, но такое величественное, что они сразу же забыли досадную историю с козлом. Они стояли теперь на каменном мостике, переброшенном через теснину. Внизу, под ними, зеленели кроны деревьев, которые росли на крутизне, прикрывая листвой жуткую пропасть. Со дна долетало негромкое смеющееся журчание ручья.

— Если Алькапансинго вон в той стороне, — сказал Хью, — тогда где-то здесь, неподалеку, Берналь Диас со своими тласкальцами переправился и захватил Куаунауак. Великолепное название для джаз-банда: «Берналь Диас и его тласкальцы»… Или ты не успела проштудировать Прескотта, когда училась в университете у себя на Гавайях?

— М-м-м… — невразумительно промычала Ивонна в ответ на этот нелепый вопрос, потом заглянула в ущелье и поежилась.

— Пожалуй, тут у самого Диаса голова закружилась.

И не мудрено.

— Тут незримо витают призраки издохших газетчиков, они вездесущи, как при жизни, лезут во все щели и уверяют самих себя, что делают это во имя подлинной демократии. Но я позабыл, ведь ты не читаешь газет. Правда? — Хью рассмеялся, — В сущности, Ивонна, журналисты — те же проститутки, только мужского пола, у них продажные перья и продажные языки. Тут я совершенно согласен со Шпенглером. Ого. — Хью встрепенулся, услышав ненавистный, давно знакомый звук — казалось, где-то вдали разом выколачивали тысячу ковров; потом грохот, словно извергнутый жерлами вулканов, как-то незаметно стал зримым, застилая горизонт, и сразу же его настигло пронзительно-визгливое эхо.

— Учебные стрельбы, — объяснила Ивонна. — Опять начинается.

Над горами, как раскрытые парашюты, плыли облачка дыма; с минуту оба они молча глядели вдаль. Потом Хью вздохнул и принялся скручивать сигарету.

— Один мой знакомый англичанин сражался в Испании, и думается, он все еще там, живой или мертвый. — Хью лизнул языком бумажку, склеил края и прикурил, табак вспыхнул горячим, жадным огоньком. — Вообще-то о его гибели сообщали уже дважды, но всякий раз он появлялся целый и невредимый. Поехал туда в тридцать шестом. Когда ожидалось наступление Франко, он лежал в университетской библиотеке за пулеметом и читал Де Куинси, которого прежде у него не было случая прочесть. Правда, насчет пулемета я, кажется, заврался: вряд ли они имели хоть один пулемет. Англичанин этот был коммунистом, и лучшего человека мне, пожалуй, не доводилось встречать. Он очень любил красное анжуйское вино. А в Лондоне у него была собака по кличке Гарпократ. Тебе, верно, и в голову не приходило, что у коммуниста может быть собака по кличке Гарпократ?

— А тебе приходило?

Хью поставил одну ногу на перильца моста и созерцал свою сигарету, которая таяла на глазах, словно хотела, подобно человечеству, поскорей себя истребить.

— А еще один мой друг уехал в Китай, но не знал, на что китайцы ему нужны, а может, они не знали на что он им нужен, и тогда он отправился в Испанию добровольцем. Его убило шальным снарядом, в бою он даже побывать не успел. А у себя дома оба они жили припеваючи. Им незачем было грабить банк… — Он беспомощно смолк. — Кстати, знаешь ли ты, что я побывал в Испании?

— Нет, — сказала Ивонна, пораженная до глубины души.

— Да, представь себе. Меня вывалили там из санитарного самолета вместе с двумя дюжинами бутылок пива и пятью разнесчастными журналистами, которые торопились в Париж. Это было вскоре после нашей встречи с тобой. Понимаешь, когда стало ясно, что в Мадриде и впрямь вот-вот начнутся события, мне дали команду из редакции «Глоба» заняться этим… Ну, я и двинул туда сломя голову, но потом меня временно отозвали обратно. А в Китай я попал только после Бриуэги.

Ивонна искоса взглянула на него и спросила:

— Хью, надеюсь, теперь ты не поедешь в Испанию ни в коем случае?

Хью рассмеялся и тряхнул головой; осторожно разжав пальцы, он уронил догорающую сигарету в ущелье.

— Что толку? Сменить там доблестное воинство продажных шкур и спецов, которые разбежались по домам и изощряются в мелочных издевках с намерением опорочить все дело, как только вышло из моды быть поборниками коммунистов?.. No, muchas gracias[92]. И вообще с журналистикой покончено, я говорю это серьезно, ничуть не рисуясь.

Хью сунул большие пальцы за пояс.

— Так вот о чем говорил Джеффри, когда сказал, что ты «жаждешь действия» и все прочее… А какова таинственная иная цель, которая привела тебя сюда?

— Это прескучное дело, — ответил Хью. — Просто я решил опять немного поплавать. Если все будет благополучно, что-нибудь через недельку я выйду в море из Веракруса. Ты же знаешь, что я матрос первого класса и бывший рулевой? Конечно, я мог бы наняться на корабль в Галвестоне, но теперь это стало не так-то просто. И в любом случае мне больше улыбается отплыть из Веракруса. Сперва зайдем в Гавану, потом, вероятно, в Нассау, а оттуда, представь себе, прямым ходом в Вест-Индию и Сан-Паоло. Мне давно уже охота взглянуть на Тринидад — когда-нибудь в Тринидаде начнутся веселые дела. Джефф немножко мне помог, порекомендовал тут кое-кому, но и только, я не хотел взваливать на него ответственность. Но не в том дело, просто я сам себе надоел до смерти и конец. Попробуй лет пять, а то и больше под чужими фамилиями уговаривать человечество во кончать самоубийством и мало-помалу начнешь понимать, что сами твои усилия только способствуют осуществлению этого замысла. Ну, скажи, что можем мы знать?

А про себя Хью думал: пароход «Ноэмихолеа», водоизмещением 6000 тонн, отплывет из Веракруса в ночь с тринадцатого на четырнадцатое (?) ноября 1938 года с грузом сурьмы и кофе, возьмет курс на Фритаун, Западная Африка, но, как ни странно, пойдет туда через Цукох на побережье Юкатана, забирая при этом к северо-востоку; тем не менее через проливы Наветренный и Извилистый он выйдет в Атлантику и после многих дней пути в открытом океане приблизится к гористому берегу Мадейры; далее, минуя порт Лиаути и держа якобы курс на Сьерра-Леоне, лежащую в 1800 милях к юго-востоку, он войдет, однако, если все будет благополучно, в Гибралтарский пролив. А потом, после успешных, как можно надеяться, переговоров со сторожевыми судами Франко, блокирующими выход из пролива, крайне осторожно поплывет по Средиземному морю, оставив за кормой сперва мыс Гата, затем мыс Палое, а там и мыс Нао; далее, держась в виду Питузских островов и тяжело кренясь, корабль пойдет по Валенсийскому заливу к северу, минует Сан-Карлос-де-ла-Рапита, пройдет устье Эбро, и наконец покажется скалистый берег Каррафа, а там, в Валькарке, все так же тяжело кренясь, в двадцати милях от Барселоны, он выгрузит тринитротолуол для изнемогающих в боях республиканских войск, после чего, всего вероятней, орудийный залп разнесет его на куски…

Ивонна смотрела вниз, в ущелье, волосы ее рассыпались, скрыли лицо.

— Я знаю, Джефф иногда болтает всякие гадости, — говорила она, — но в одном я с ним согласна: эти романтические помыслы об Интернациональной бригаде…

Но Хью стоял у штурвала: бродяга Фермин, или Колумб наоборот; под ним бак корабля в синей впадине меж волн, и медленные брызги летят через подветренные шпигаты в глаза матросу, бросающему лаг; на носу вперед смотрящий по знаку Хью пробил склянку, а матрос вытащил лаг; сердце Хью вздрагивало вместе с кораблем, и вахтенный офицер был уже не в белой форме, а в синей, потому что наступала зима, но еще и потому, что так прекрасна, так чиста была безбрежная синева моря…

Ивонна нетерпеливо откинула волосы и выпрямилась.

Хью вдруг засмеялся, негромко, безо всякого видимого повода: он тоже стремительно выпрямился и вскочил на перила моста.

— Хью!

— Бог ты мой! Там лошади! — сказал Хью, глядя вдаль с высоты своего воображаемого роста в шесть футов и два дюйма (хотя в нем было всего пять футов одиннадцать дюймов).

— Где?

Он вытянул руку:

— Вон они.

— Ах да, действительно, — задумчиво сказала Ивонна. — Я совсем забыла — это лошади «Казино де ла сельва», а здесь, кажется, пастбище. Мы можем туда дойти, если поднимемся чуть выше…

…Слева от них, на пологом склоне, катались по траве лоснистые жеребята. Сойдя с калье Никарагуа, они свернули на узкую тенистую дорожку, сбегавшую вниз по краю выгона. Конюшни примыкали к какой-то молочной ферме, которая содержалась в идеальном порядке. Ферма раскинулась за конюшнями, на равнине, куда вела травянистая, с глубокими колеями дорога, проложенная под высокими, как в Англии, деревьями. Поодаль довольно крупные коровы, до невероятия, как и техасский длиннорогий скот, похожие на оленей («Я вижу, — сказала Ивонна, — ты опять вспоминаешь своих коров»), лежали в тени деревьев. За конюшнями в ряд стояли подойники, ярко сверкая на солнце. Благоухание парного молока, ванили и полевых цветов пронизывало дремотный воздух. И все было залито солнцем.

— Чудесная ферма, правда? — сказала Ивонна. — Кажется, правительство проводит тут какие-то эксперименты. Вот бы мне такую ферму.

— А не хочешь ли взять напрокат пару этаких здоровенных антилоп?

Как выяснилось, за лошадь нужно было платить два песо в час.

— Мuу correcto[93].

Взглянув на ковбойские башмаки Хью, конюх насмешливо блеснул глазами и ловко подогнал для Ивонны длинные кожаные стремена. А Хью этот конюх не известно почему напомнил про одно местечко на Пасео де ла Реформа в Мехико, где он стоял, бывало, ранним утром, глядя, как снуют, торопятся на работу люди, бегут по солнцепеку мимо памятника Пастеру...

— Muy incorrecto [94].— Ивонна поглядела на свои брюки; она подпрыгнула, подпрыгнула еще раз и ловко села в седло. — Ведь мы с тобой еще ни разу не катались вместе верхом, да?

Наклонясь вперед, она погладила лошадь по шее, и они тронулись.

Лошади иноходью бежали по дороге, а вслед им трусили двое жеребят, которые увязались за матками с выпаса, и дружелюбная, лохматая беленькая собачонка с молочной фермы. Дорога вскоре вывела их на шоссе. Они были уже в Алькапансинго, обширном городском предместье. Сторожевая башня, теперь близкая и высокая, красовалась над лесом, и среди зелени уже вырастали тюремные стены. Слева, по другую сторону, показался дом Джеффри, он был виден отсюда, словно с птичьего полета, совсем крохотный, припавший к земле под сенью деревьев, за ним длинным, скошенным клином спускался сад, вокруг, сверху и снизу расползались по скатам еще сады при соседних особняках с лазурными овалами бассейнов, так же круто спускаясь к ущелью, а выше, где кончалась калье Никарагуа, земля возносилась к поднебесью, и там, господствуя над окрестностями, горделиво стоял дворец Кортеса. Неужели вон та белая точечка — это Джеффри? Минуя ворота публичного парка, быть может потому что там они очутились бы почти над домом, они свернули направо и рысью стали спускаться по другой дороге. Хью было приятно, что Ивонна сидит в седле по-ковбойски, словно влитая, не чета тем наездницам, что любят «выпендриваться», как говорил Хуан Серильо. Тюрьма была уже позади, и он представил себе, как там, на вышке, бинокли, зорко обшаривая даль, нащупали их, скачущих тряской рысью; «Guapa»[95], — обронил, должно быть, один полицейский; «All, muy herniosa»[96],— откликнулся другой, восхищаясь Ивонной, и причмокнул губами. Недреманное полицейское око беспрестанно озирает мир в бинокль. А жеребята, еще не подозревавшие, что дорога куда-то ведет и служит для передвижения, что это не какая-нибудь лужайка, где так привольно пастись и кататься по траве, то и знай ныряли в подлесок справа и слева. Лошади призывали их тревожным ржанием, и они возвращались, с треском прокладывая себе путь. Но вскоре лошади утомились, смолкли, и тогда Хью стал звать их особым свистом, которому выучился уже давно. Про себя он решил оберегать этих жеребят, но по-настоящему всех оберегала собака. Натасканная, должно быть, на змей, она забегала вперед, потом возвращалась, петляя по сторонам, и, удостоверившись, что опасности нет, вновь скачками летела вперед. С минуту Хью следил за ней взглядом. Просто не верилось, что эта собака сродни приблудным псам, этим чудовищным тварям, которые рыщут по городу и неотступно как тени следуют по пятам за его братом.

— Как похоже ты подражаешь конскому ржанию, — сказала вдруг Ивонна. — Где ты этому выучился?

— И-и-го-го-о-о! — снова заливисто вывел Хью. — В Техасе. Зачем он сказал «в Техасе»? Ведь выучился он в Испании, y. Хуана Серильо. Хью скинул пиджак и перебросил его через холку лошади, впереди седла. И когда жеребята, послушные его зову, выбежали на дорогу, добавил, повернув голову: — Тут все дело в «го-о-о». Это как бы гармонический каданс ржания.

Они снова увидели козла — два грозных рога изобилия торчали над загородкой. Это он, ошибки не может быть. И они, смеясь, начали спорить о том, где он свернул с калье Никарагуа — на каком-нибудь перекрестке или же по дороге на Алькапансинго. Теперь козел пасся с краю поля и встретил их вероломным взглядом, но остался на месте и только смотрел им вслед, словно желая сказать: «Пускай тогда я промахнулся. Но все равно я на тропе войны».

Дорога, тихая, тенистая, хорошо наезженная, усеянная, несмотря на засуху, лужами, красиво отражавшими небо, петляла меж деревьев, вдоль сломанных загородок по краям унылых полей, и маленькая их кавалькада словно ехала по караванной тропе в собственном крошечном мирке любви, под надежной ее защитой. С утра казалось, что день будет знойный, но сейчас солнце лишь слегка пригревало их, ласковый ветерок овевал лица, тихие поля далеко окрест дышали улыбчивым смирением, утренний воздух пронизывало дремотное жужжание, лошади согласно кивали головами, резвились жеребята, впереди бежала собака, и все это, подумалось Хью, гнусная ложь: мы безнадежно погрязли в этой лжи, а ведь только в этот единственный день года, когда мертвые восстают из могил, так по крайней мере он слышал от сведущих людей сегодня в автобусе, в этот день мистических видений и чудотворства вопреки всему нам дано на краткий час узреть то, чего никогда не былой не может быть, потому что совершено предательское братоубийство, нам дано узреть олицетворение нашего счастья, хотя лучше бы даже в глубине души не помышлять о нем. И внезапно Хью посетила иная мысль. Пусть так, но другого счастья мне не дано в жизни. Даже если я обрету мир, он будет отравлен ядом, как отравлены эти мгновения…

(«Фермин, ты прескверно играешь роль хорошего человека». То был голос призрака, незримо сопровождавшего их кавалькаду, и Хью отчетливо представил себе долговязого Хуана Серильо, вон он едет на лошади, непомерно маленькой для него, без стремян, ноги свисают чуть не до земли, широкополая, украшенная лентой шляпа заломлена на затылок, а пишущая машинка в чехле болтается на шее, задевая луку седла; в свободной руке он держит портфель с деньгами, а рядом бежит мальчишка, вздымая пыль. Хуан Серильо! В Испании он был одним из редчайших людей, одним из ярких живых символов той самоотверженной помощи, которую Мексика действительно оказала этой стране; он вернулся на родину перед самой Бриуэгой. Химик по специальности, он поступил инкассатором в Кредитный сельскохозяйственный банк в Оахаке и верхом развозил по отдаленным деревням Сапотеки деньги, предназначенные для финансирования коллективных созидательных усилий; не раз бандиты нападали на него с кровожадным криком, враги Карденаса стреляли в него из гулких часовен, каждодневная его работа была сопряжена с превратностями служения людям, и Хью мог бы избрать ту же судьбу. Он получил от Хуана срочное письмо в крошечном конвертике, обклеенном яркими марками — на марках лучники посылали стрелы прямо в солнце, — где тот сообщал, что жив-здоров, снова работает и разделяет их какая-нибудь сотня миль, и теперь, когда вид этих таинственных гор то и дело пробуждал горькое сожаление, потому что он отказался поехать туда ради Джеффа и «Ноэмихолеи», Хью как будто слышал укоризненный голос своего верного друга. Тот самый певучий голос, каким некогда в Испании он жалел свою лошадь, оставшуюся в Куикатлане: «Бедная моя лошадка, она никого к себе не подпустит, будет кусаться». Но теперь этот голос говорил про Мексику, про тот год, когда Хуан был ребенком, а Хью только родился на свет. Хуареса давно уже не стало. Но есть ли в этой стране свобода слова, неприкосновенность личности, справедливость, стремление к общему благу? Или школы, украшенные чудесными фресками, и каменные трибуны в центре каждой, самой отдаленной деревушки, затерянной в холодных горах, и земля, принадлежащая народу, и свободное проявление национального духа? Или скотоводческие фермы, где царит образцовый порядок; или надежда на будущее? Это страна рабства, где людьми торговали, как скотиной, и племена, искони ее населявшие, яки, папаги, томасахи, были согнаны с мест, истреблены или попраны, они стали ниже пеонов, а их земля разорена или захвачена чужеземцами. В Оахаке была ужасная долина Насьональ, и там на глазах у Хуана, верного семилетнего раба, засекли насмерть его старшего брата, а другой брат, проданный за сорок пять песо, через семь месяцев умер с голоду, потому что рабовладельцу выгодней было купить другого раба, чем кормить получше прежнего, который все равно через год надорвется на работе и умрет. Все это совершил Порфирио Диас: повсюду солдаты, политиканы, и убийства, и попрание политических свобод, и разгул военщины, служившей кровопролитию, осуществлявшей преследования. Хуан знал все это, испытал на собственной шкуре; и это и еще многое. Позже, во время революции, убили его мать. А еще позже Хуан собственной рукой убил своего отца, который воевал в армии Уэрты, но оказался предателем. Ах, чувство вины и скорби неотступно преследовало и Хуана, потому что он был не из тех католиков, которые очищаются в ледяном омовении исповеди. Но старая, азбучная истина оставалась непоколебимой: прошлое уходит без возврата. И совесть дана человеку для того, чтобы сожалеть о минувшем лишь в той мере, в какой это может повлиять на будущее. Ведь человек, каждый человек, казалось, говорил ему Хуан, подобно всей Мексике, непрестанно должен стремиться вперед. Разве жизнь не борьба, и разве мы не временные пришельцы в этом мире? Революция бушует в tierra caliente[97] любой человеческой души. И невозможно обрести мир, не уплатив сполна дань аду…)

Истинно ли это?

Истинно ли это?

Они едва плелись под уклон, к реке — даже собака, словно убаюканная невнятным монологом, едва плелась, — но вот и река, первый, осторожный, неловкий шаг, потом нерешимость, потом рывок вперед, уверенная поступь, зыбкая и вместе с тем такая плавная, что она рождала как бы ощущение невесомости, словно лошади парили или реяли в воздухе и несли седоков через воды, руководствуемые святым Христофором, а не слепым инстинктом. Собака плыла впереди, исполненная нелепой многозначительности; жеребята, важно кланяясь, погрузились по самые шеи и спешили следом; спокойная вода искрилась под лучами солнца, а ниже по течению, где русло внезапно суживалось, водная гладь разбивалась вдребезги, всплескивала мелкой, но стремительной рябью, вскипала фонтанами и водоворотами, перехлестывала через черные береговые утесы, и чудилось, будто там настоящая стремнина, грозная, неукротимая стихия; низко, над самой головой, исступленными молниями носились какие-то неведомые птицы, стремительно кувыркались и описывали мертвые петли, являя чудеса высшего пилотажа, словно только что вылупившиеся стрекозы, К противоположному берегу стеной подступал лес. За пологой отмелью, левей бугристой расселины, где, по-видимому, продолжалась дорога, стояла pulqueria и над ее деревянными двустворчатыми дверьми (издали чем-то напоминавшими великолепные парадные галуны на мундире у американского сержанта) трепыхались на ветру яркие ленты. «Pulques Finos»[98] — возвещала поблекшая синяя надпись на ракушечно-белой глинобитной стене и рядом: «La Sepultura»[99]. Зловещее название, но, несомненно, в нем был некий скрытый иронический смысл. У стены, привалившись к ней спиной, сидел индеец, надвинув до бровей широкополую шляпу, и грелся на солнце. Рядом был привязан к дереву конь, принадлежавший ему или кому-то другому, и Хью еще с середины реки разглядел клеймо с номером семь, выжженное на его крестце. К дереву была прибита афиша местного кинематографа: Las Manos de Orlac con Peter Lorre. На крыше бойко вертелась игрушечная ветряная мельница вроде тех, какие можно видеть на мысе Кейп-Код, в Массачусетсе. Хью сказал:

— Твоя лошадь, Ивонна, не хочет пить, она просто любуется своим отражением. Пусть ее. Ты не тяни поводья.

— Я и не тянула. Знаю сама, — ответила Ивонна с коротким ироническим смешком.

Медленными зигзагами они переправлялись через реку; собака плыла ловко, как выдра, и была уже почти у берега. Хью почувствовал, что какой-то вопрос словно витает в воздухе.

— Ты ведь у нас в гостях…

— Рог favor[100].— Хью наклонил голову.

— …не хочешь ли пообедать где-нибудь в ресторане и пойти в кино? Или ты готов мужественно есть стряпню Консепты?

— Как-как? — Хью почему-то вспомнилась первая неделя после его поступления в английскую закрытую школу, неделя, когда еще не знаешь, что делать и как отвечать на вопросы, но чувствуешь, что уже взвалил на плечи общее бремя невежества и оно влечет тебя в переполненные классы, в суету, в беготню и даже хочется отличиться, выделиться среди всех, как было однажды, когда жена директора пригласила его покататься верхом, и это, сказали ему, была награда, но за что именно, он так никогда и не узнал. — Нет, в кино мне как-то не хочется, спасибо большое, — сказал он со смехом.

— Любопытное местечко — быть может, тебе понравится. Тут всегда крутили киножурналы двухлетней давности, и теперь едва ли что-нибудь переменилось. Один и тот же фильм пускают снова и снова. «Беглый раб», «Золотоискатели», выпущенные в тридцатом, и еще, представь себе, в прошлом году мы смотрели видовой фильм «Посетите солнечную Андалузию» как бы вместо хроники об Испании…

— Черт знает что, — сказал Хью.

— И свет обязательно гаснет.

— Кажется, я где-то видел этот фильм с Питером Лорре. Он великий актер, но фильм отвратительный. Говорю тебе, Ивонна, твоя лошадь не хочет пить. Какая-то история про пианиста, которого мучит раскаяние, потому что у него руки убийцы или что-то в этом духе и он все старается отмыть с них кровь. Может, он и вправду убил кого-то, я уже не помню.

— Похоже на кошмар.

— Конечно, но это только кажется.

На другом берегу лошади действительно захотели пить и они сделали остановку. Потом поднялись по откосу на дорогу. Здесь живые изгороди стали повыше и погуще, они были оплетены вьюнком. Вполне могло показаться, что они в Англии и едут наугад глухим проселком где-нибудь в Девоне или в Чешире. Сходство было полнейшее, его нарушали лишь стервятники, слетевшиеся на свои тайные сборища и кое-где усеивавшие ветки деревьев. Дорога, одолев крутой лесистый склон, теперь расстилалась по ровной земле. Вскоре лес расступился и они перевели лошадей в галоп… «К черту все, как это чудесно, или нет, к черту, как хотелось бы поверить в этот обман, подобно Иуде, — думал Хью, — и вот все повторяется, будь оно проклято, — ведь, может статься, у Иуды была лошадь, или он взял ее у кого-нибудь, или, верней всего, украл после той зари, величайшей из всех зорь, уже сожалея, что возвратил тридцать сребреников. „Что нам до того? Смотри сам“, — сказали эти мерзавцы. — И он жаждал выпить рюмку, тридцать рюмок (как наверняка выпьет Джефф сегодня утром), и быть может, ему даже удалось выпить в долг, и ехал, вдыхая приятный запах кожи и лошадиного пота, слушая мерный стук лошадиных копыт, думая, как радостно было бы ему ехать вот так, под ослепительным небом Иерусалима — забывшись на миг, чтобы поистине вкусить эту радость, — как чудесно было бы все, если б только я не предал вчера этого человека, хотя я прекрасно знаю, что не мог его не предать, как все было бы чудесно, когда бы этого не случилось, когда не было бы роковой необходимости удавиться....»

И вот снова явился он, искуситель, трусливый, всепагубный змей: растопчи же его, дурак безмозглый, будь достоин Мексики. Разве ты не преодолел реку? Во имя господа, погибни, И Хью действительно раздавил маленькую, уже дохлую змейку, распластанную на дороге, словно оброненный кем-то поясок. А может, то была ящерица.

Они ехали теперь по самому краю то ли большого, запущенного парка, то ли некогда пышной рощи высоких, горделивых деревьев. Они перешли на шаг, и Хью, придержав лошадь, несколько времени ехал один… Жеребята отделяли его от Ивонны, а она смотрела прямо перед собой застывшим, безучастным взглядом и, видимо, не замечала ничего вокруг. Ручьи были искусственно запружены; должно быть, некогда они орошали рощу, но теперь русла их заглушила палая листва — хотя многие деревья не осыпались, и на земле чернели густые, частые тени, — а по опушке разбегались тропы. В такую же тропу постепенно превратилась дорога, по которой они ехали. Слева послышалось громыханье поезда; как видно, где-то неподалеку была станция; скорей всего, она впереди, вон за тем холмом, над которым повисло белое облачко дыма. Но железнодорожное полотно с высокой насыпью проглянуло сквозь деревья справа от них; вероятно, здесь рельсы описывали широкую дугу. Они миновали иссякший фонтан подле развалин каких-то ступеней, полный сучьев и сухой листвы. Хью потянул носом: резкий, кисловатый запах, который он не сразу узнал, носился в воздухе. Казалось, они подъезжали к какому-то французскому замку. Полускрытый деревьями, он стоял как бы в центре большого двора, на опушке рощи, за высокой, обсаженной кипарисами стеной с массивными воротами, распахнутыми им навстречу. Ветер выдувал за ворота пыль. «Cerveceria Quauh-nahuac»[101]. Эти белые буквы Хью увидел теперь на стене замка. Он окликнул Ивонну, сделал ей знак остановиться. Итак, замок оказался пивоварней, но весьма необычной на вид — словно она еще смутно хотела стать ресторанчиком под открытым небом и распивочным заведением. Посреди двора стояли круглые столы (скорей всего, на случай, если нежданно нагрянут полуофициальные «дегустаторы»), почернелые, замусоренные листьями, под сенью могучих деревьев, чуть похожих и на обычные дубы, и на тропические растения, не слишком древних, но будто овеянных седой стариной, словно их собственноручно посадил тьму веков назад какой-нибудь император, который вскапывал землю лопаткой из чистого золота. Под деревьями, где они остановились, играла с броненосцем маленькая девочка.

Из пивоварни, которая вблизи выглядела совсем по-иному и скорей напоминала мельницу — причудливая, вытянутая в длину, странно грохочущая, словно внутри действовали мельничные жернова, испещренная зыбкими, отброшенными близким ручьем солнечными бликами, какие играют на мельничном колесе, — вышел, распахнув дверь, за которой на миг мелькнули работающие машины, живописно одетый человек в фуражке, похожий на лесника, неся две кружки немецкого пива, накрытые шапками пены. Хью с Ивонной не спешились, и он, подавая кружки, поднял их выше головы.

— Боже, оно как лед, — сказал Хью. — Но мне нравится.

Пиво оказалось забористое, с легким привкусом металла и земли, как у чистого глинозема. Оно было такое холодное, что обжигало губы.

— Buenos dias, muchacha [102].— Ивонна, опустив кружку, улыбнулась девочке с броненосцем. Мужчина, похожий на лесника, прошел за дверь, к машинам; он плотно закрыл дверь, словно задраил люк корабельного трюма, и грохот стал глуше. Девочка присела на корточки, не выпуская броненосца из рук и с опаской поглядывая на собаку, которая улеглась в сторонке и не сводила глаз с жеребят, разгуливавших на задворках пивоварни. Едва броненосец пускался наутек, словно катился на крошечных колесиках, девочка хватала его за длинный, как хлыст, хвостик и опрокидывала на спину. Каким поразительно смирным и беспомощным становился он сразу! Вот она перевернула его на брюхо и снова отпустила этого некогда свирепого хищника, который за миллионы лет выродился в такую жалкую тварь. — Cu"anto?[103]— спросила Ивонна.

Поймав броненосца, девочка ответила тонким голоском:

— Cincuenta centavos [104].

— Надеюсь, ты не собираешься его покупать?

Хью — похожий на генерала Уинфилда Скотта, подумал он про себя втайне, после перехода через ущелья Серро Гордо — сидел, закинув одну ногу на лошадиную холку.

Ивонна кивнула, поддразнивая его:

— Очаровательная зверюшка. Просто прелесть.

— Ты никогда его не приручишь, и девочка тоже: оттого она и хочет его продать. — Хью отхлебнул пива из кружки, — Я знаю этих броненосцев.

— Ну, я сама знаю не хуже! — Ивонна шутливо покачала головой и взглянула на него широко раскрытыми глазами. — Все знаю!

— Тогда учти, стоит только выпустить эту тварь в сад, она тут же попросту зароется в землю, и поминай как звали.

Ивонна все так же слегка насмешливо покачивала головой и блестела глазами.

— Разве она не мила?

Хью опустил ногу, поставил кружку с пивом на лошадиную холку и разглядывал броненосца, длинную, злобную мордочку, игуаний хвост и мягкое крапчатое брюшко, словно это была игрушка какого-нибудь марсианского ребенка.

— No, muchas gracias, — решительно сказал он девочке, стоявшей на месте с безучастным видом. — И мало того, Ивонна, если ты попробуешь удержать эту проклятую тварь, она и тебя уволочет под землю. — Он обернулся к ней, высоко поднял брови, и они долго смотрели друг другу в глаза, не говоря ни слова. — Кажется, любимый твой У. X. Хадсон убедился в этом на опыте, — сказал наконец Хью. Где-то позади них сорвался с дерева лист и упал с шуршанием, словно кто-то вдруг сделал быстрый шаг и остановился. Хью залпом пил ледяное пиво. — Ивонна, — сказал он, — сделай милость, скажи мне прямо, ты действительно разошлась с Джеффри или нет?

Ивонна поперхнулась пивом; она уронила поводья на шею лошади, которая неуверенно тронулась с места, но остановилась сама, прежде чем Хью успел схватить ее под уздцы.

— Ты думаешь к нему вернуться или нет? Или ты уже вернулась? — Лошадь Хью, словно разделяя его чувства, тоже тихонько шагнула вперед. — Прости мою бесцеремонность, но я попал в ложное положение, а это невыносимо… я хочу знать наверняка.

— Я тоже.

Ивонна уже не смотрела ему в глаза.

— Стало быть, ты сама не знаешь, разошлась ты с ним или нет?

— Ах, я… я с ним развелась, — горестно ответила она.

— Но ты не знаешь, вернулась ли ты к нему?

— Да… Нет… Да, я к нему вернулась, само собой.

Хью молчал, а с дерева сорвался еще лист, прошумел в воздухе и, трепетно клонясь, повис на кусте.

— Когда так, не будет ли проще и лучше для тебя, если я уеду сегодня же, — сказал он мягко, — хотя мне хотелось недолго побыть здесь?.. Все равно я собирался съездить на несколько дней в Оахаку.

При слове «Оахака» Ивонна вскинула голову.

— Да, — сказала она. — Да, пожалуй. И все же… Ах, Хью, мне нелегко это сказать, только…

— Что только?

— Только, пожалуйста, не уезжай, пока мы не объяснимся. Мне так страшно.

Хью уплатил за пиво, с него спросили всего двадцать сентаво; на тридцать сентаво дешевле броненосца, подумал он.

— Может, выпьешь еще?

Ему пришлось повысить голос, перекрывая возобновившийся грохот машин. «Тартарары, тартарарары, тартарары», — гремели они.

— Нет, мне и эту кружку не допить. Допей ты.

Они медленно тронулись в путь, пересекли двор и выехали за массивные ворота на дорогу. Словно по молчаливому уговору, они свернули направо, в сторону от станции. Их нагонял автобус из города, и Хью подъехал вплотную к Ивонне, а собака отогнала жеребят на обочину. Автобус — «Tomalin: Zocalo» — прогрохотал и скрылся за поворотом.

— На нем можно попасть в Париан.

Ивонна отвернулась, пряча лицо от пыли.

— Разве этот автобус идет не в Томалин?

— Все равно это самый удобный способ попасть в Париан. Кажется, есть и прямой автобус, но он отправляется с противоположной окраины города и от Тепальсанко идет по другой дороге.

— В этом ГІариане мне чудится что-то зловещее.

— Вообще-то место унылое. Правда, это бывшая столица штата. Если не ошибаюсь, в старину там был большой монастырь — в этом он не уступит Оахаке. Теперь в кельях разместились лавки и даже пивные. Но вокруг сплошные развалины.

— Любопытно, что там нашел Вебер, — сказал Хью.

Пивоварня с ее кипарисами осталась далеко позади. Неожиданно они очутились у железнодорожного переезда и повернули направо, к дому.

Они ехали рядом по железнодорожному полотну, тому самому, которое Хью видел из рощи, огибая эту рощу теперь уже с другого края. По обе стороны низкой насыпи были узкие канавы, а вокруг рос кустарник. Вверху звенели и тосковали телеграфные провода: «Гитарра, гитарра, гитарра» — все же это было получше, чем «тартарары». Железная дорога — это была узкоколейка, хоть и в две линии — то неведомо почему удалялась от рощи, то подступала вновь и тянулась вдоль ее опушки. Через небольшой промежуток, словно для симметрии, она подошла к роще совсем вплотную. А поодаль она закруглялась влево, описывая огромную дугу, и легко было предугадать, исходя из простой логики, что она неминуемо вновь пересечет дорогу на Томалин. Телеграфные столбы не могли этого стерпеть, они гордо шагали напрямик и терялись вдали.

Ивонна улыбалась.

— А ты, я вижу, озадачен. В самом деле, про эту дорогу можно написать статейку для твоего «Глоба».

— Что за чертовщина, ума не приложу.

— Твои англичане строили. Просто строительная компания получала плату за каждый лишний километр.

Хью расхохотался.

— Изумительно. По-твоему, выходит, все эти загогулины сделаны ради лишних километров, да?

— Так я слышала. Но, скорей всего, это неправда.

— Ну и ну. Какое разочарование. А я-то думал, это какая-нибудь милая шуточка в мексиканском вкусе. Но все равно тут есть пища для размышлений.

— О капитализме?

Улыбка Ивонны опять стала чуть насмешливой.

— Помнится, я читал в «Панче»… Кстати, ты знаешь, что в Кашмире есть место, которое называется Панч?.. — (Ивонна ответила невнятно и покачала головой.) — Прости, я сам уже позабыл, что хотел сказать.

— Как ты находишь Джеффри? — решилась наконец спросить у него Ивонна. Она всем телом подалась вперед, припала к лошадиной холке и обратила к нему лицо. — Хью, скажи мне правду, как, по-твоему, есть какая-нибудь… ну… какая-нибудь надежда?

Лошади осторожно ступали по непривычной дороге, жеребята ускакали вперед дальше прежнего и оглядывались порой, словно искали одобрения своему бесстрашию. Собака бежала впереди жеребят, но время от времени не забывала вернуться и проверить, все ли в порядке. Она сосредоточенно обнюхивала рельсы, выслеживая змей.

— Ты спрашиваешь, бросит ли он пить?

— Как по-твоему, могу я что-нибудь сделать?

Хью поглядел вниз, на голубенькие полевые цветы, схожие с незабудками, которые ухитрились вырасти меж шпал. У этих малюток жизнь тоже нелегкая: что за чудовищное черное солнце проносится с воем над ними чуть ли не каждую минуту? Минуту? Даже не каждый час, это будет верней. А может статься, и не каждый день: редкие семафоры словно открыты вечно, и лучше, пожалуй, не справляться насчет поездов.

— Ты, конечно, уже слышала про «стрихнин», как он это называет, — сказал Хью. — Любимое снадобье журналистов. Я получаю его по рецептам, которые беру в Куаунауаке у вашего знакомого, одно время он знал вас обоих.

— Это доктор Гусман?

— Да, Гусман. Теперь и я вспомнил фамилию. Я уговаривал его посмотреть Джеффа. Но он не хотел попусту терять время. Сказал, что, сколько ему известно, милейший «папа» в добром здравии, как всегда, только у него не хватает решимости бросить пить. Все ясно как день, и, по-моему, это истинная правда.

Насыпь понизилась, рельсы теперь лежали вровень с кустарником, а потом спустились еще ниже и откосы оказались над ними.

— Все-таки дело не в том, что он пьет, — сказала вдруг Ивонна. — Главное, какова причина?

— Быть может, теперь, когда ты вернулась, он бросит.

— Судя по твоему тону, ты не слишком на это надеешься.

— Ивонна, послушай. Ясно, что нам надо поговорить, выяснить тысячу вещей, но мы не успеем сказать друг другу почти ничего. Не знаю даже, с чего начать. Я блуждаю ощупью, как во мраке. Каких-нибудь пять минут назад я не был даже уверен, что вы развелись. Я просто не знаю… — Он пощелкал языком, торопя лошадь, но сразу осадил ее снова. — Ну а Джефф, — продолжал он, — для меня загадка, я понятия не имею, какую жизнь он здесь вел и много ли пил. Ведь сплошь и рядом нельзя даже понять, пьян он или трезв.

— Ты не мог бы это сказать на месте его жены.

— Постой… я смотрел на Джеффа, как на любого из моих собратьев по перу, когда у них трещит голова с похмелья.

Но потом, в Мехико, я все время твердил себе: «Что толку?» Просто заставить его протрезветь на день-два бессмысленно. Господи, да если б наша цивилизация хоть на два дня могла протрезветь, она скончалась бы на третий от угрызений совести…

— Ты меня весьма обнадежил, — сказала Ивонна. — Большое спасибо.

— И кроме того, когда у человека такая крепкая голова, начинаешь задаваться вопросом, а почему бы ему, собственно, не пить? — Хью наклонился и потрепал лошадь по шее. — Нет, серьезно, разве вы не могли бы уехать вдвоем? Уезжайте из Мексики. Вас тут больше ничто не удерживает, ведь так? Все равно должностью консула Джефф тяготился. — Мгновение Хью разглядывал одного из жеребят, который темным силуэтом вырисовывался над откосом, на фоне неба. — Деньги у вас есть.

— Хью, ты меня прости, но я скажу тебе прямо. Только не думай, что я хотела избежать встречи с тобой. Но я убеждала Джеффри уехать сегодня же утром, до твоего возвращения.

— И ничего не вышло, да?

— Быть может, так или иначе, все оказалось бы тщетным. Мы ведь уже пробовали это средство, пробовали уехать и начать все сначала. Но сегодня утром Джеффри обмолвился, что мог бы работать дальше над своей книгой — хоть убей, я не знаю, пишет он сейчас что-нибудь или нет, с тех пор как мы с ним познакомились, он к этой работе не прикоснулся и хоть бы строчку когда-нибудь мне показал, но он не расстается со своими справочниками… вот я и подумала…

— Да, — сказал Хью. — Только много ли он, положа руку на сердце, смыслит во всей этой алхимии и кабалистике? И много ли они для него значат?

— Это я и хотела у тебя спросить. Сама я в жизни не могла допытаться…

— Господи, почем я знаю… — Помолчав, Хью добавил шутливо и снисходительно, словно добрый дядюшка: — Может, он занимается черной магией!

Ивонна рассеянно улыбнулась и хлестнула лошадь поводьями. Дорога вышла на равнину, и снова по обе стороны от них сбегали вниз откосы. Высоко над головой плыли белые, как бы изваянные из мрамора облака, словно мятежные замыслы Микеланджело. Один жеребенок ускакал в кусты, далеко от дороги. Хью позвал его, искусно подражая ржанию, жеребенок вернулся на насыпь, и они продолжали путь все вместе, быстрой рысью, по бездушному, петляющему полотну железной дороги.

— Хью, — сказала Ивонна, — еще на пароходе мне пришла одна мысль… сама не знаю, как… я всегда мечтала о собственной ферме. Понимаешь, о настоящей ферме, чтобы там были коровы, свиньи, куры… и хлев, весь красный, и силос, а на полях кукуруза и пшеница.

— И ни одной индейки? Право, я сам вполне мог бы возмечтать об этом недели эдак через две, — сказал Хью. — Но откуда возьмется ферма?

— Ну… мы с Джеффри могли бы ее купить.

— Купить?

— Разве это так уж немыслимо?

— Почему же, мыслимо, только где? — Полторы пинты крепкого пива уже веселили Хью, и он рассмеялся, но сделал вид, будто чихнул. — Прости, — сказал он. — Понимаешь, я представил себе на миг, как Джефф, трезвый, в комбинезоне и соломенной шляпе, пропалывает люцерну.

— Зачем же обязательно трезвый. Я не так кровожадна.

Ивонна тоже рассмеялась, но ее темные глаза, которые только что ярко блестели, теперь затуманились и померкли.

— А вдруг Джефф этого не любит? Может, его тошнит от одного вида коровы.

— Ну нет. Мы с ним, бывало, часто говорили, что чудесно было бы завести ферму.

— А разве ты смыслишь что-нибудь в сельском хозяйстве?

— Нет. — Ивонна отринула это предположение решительно, весело наклонилась и погладила лошадь по холке. — Но я думала, мы найдем семью разорившихся фермеров или кого-нибудь еще, кто поселился бы с нами и вел хозяйство.

— Не сказал бы я, что данная историческая эпоха благоприятствует переходу в сословие мелких землевладельцев, но ведь я могу и заблуждаться. А где же будет ваша ферма?

— Ну… почему бы нам не переехать, скажем, в Канаду?

— В Канаду?.. Ты это серьезно? М-да, разумеется, но все же…

— Вполне серьезно.

Они доехали до места, где рельсы плавно закруглялись влево, и спустились с насыпи. Роща была теперь позади, но справа стеной стоял лес (где-то в глубине, над деревьями, почти как путеводный знак, снова показалась тюремная сторожевая вышка), простираясь далеко вперед. На опушке, в просвете меж деревьев, мелькнула дорога. Неторопливо, пробираясь сквозь кустарник, выехали они на дорогу под неумолчный звон телеграфных проводов.

— Я хотел спросить, почему именно в Канаду, а не в Британский Гондурас? Или даже на острова Тристан-да-Кунья? Правда, там несколько безлюдно, зато, говорят, есть прекрасное поле для деятельности. Например, островок Гоф, южней Тристана. Необитаемый. Вы могли бы стать первыми колонистами. Или Сокотра, оттуда раньше привозили ладан и мирру, верблюды там носятся по горам, как серны… это мой любимый остров в Аравийском море. — Хью развивал эти фантазии насмешливо, но не безнадежным тоном, он разговаривал сам с собой, потому что Ивонна ехала несколько впереди и едва его слышала; казалось, он всерьез задумался о Канаде и в то же время хотел выпутаться из этого положения, таившего в себе бесчисленные нелепости. Он нагнал ее.

— А Джеффри не говорил тебе о том, что хотел бы удалиться в благородное изгнание? — спросила она. — Ты, вероятно, помнишь, что он владеет островом в Британской Колумбии?

— На озере, верно? На озере Пайнеас. Да, как же, помню. Но ведь там, кажется, нет жилья? И скот не прокормишь еловыми шишками да камнями.

— Не в том дело, Хью.

— Или вы думаете жить там в палатке, а ферма пускай будет еще где-то?

— Хью, послушай…

— Но представь себе, вы купили бы ферму где-нибудь в Саскачеване, — настаивал Хью.

У него в голове сложился нелепый стишок, зазвучавший в лад со стуком лошадиных копыт:

Мне б уехать поскорей

На реку Безрыбье,

На озеро Порей,

Про Гвадалквивир молчу

И Комо видеть не хочу,

Буду я вернуться рад

В Анероид, в Камнеград…

— В каком-нибудь местечке, именуемом Провизия. Или даже Чрево, — продолжал он. — Непременно должно быть такое место, Чрево. Я знаю точно, что Чрево существует.

— Ладно. Может быть, это в самом деле смешно. Но, уж во всяком случае, это лучше, чем сидеть здесь сложа руки! — Ивонна, чуть не плача, рванула поводья, лошадь ринулась вперед бешеным галопом, но не могла скакать по неровной дороге; Хью нагнал ее, и оба остановились.

— Прости, прости меня. — Мучимый раскаянием, он держал ее лошадь под уздцы. — Я вел себя глупо, как никогда.

— Значит, ты действительно думаешь, что это хорошая мысль?

Лицо Ивонны слегка прояснилось и даже приобрело вновь шутливое выражение.

— Ты была когда-нибудь в Канаде? — спросил он у нее.

— Ездила один раз на Ниагарский водопад.

Они двинулись дальше, и Хью все вел ее лошадь в поводу.

— А я вообще там не бывал. Но в Испании некий Канук, мой приятель из рыбаков, а все они — славные ребята, не раз говорил, что это самое ужасное место на свете. Во всяком случае, это относится к Британской Колумбии.

— И Джеффри говорил то же самое.

— Ну, у Джеффа на этот счет, вероятно, самое смутное представление. А вот что я слышал от Макгоффа. Кстати, он чистокровный пикт. Допустим, вы сойдете в Ванкувере, это напрашивается само собой. Что ж, хорошего мало, Макгоффу нынешний Ванкувер не очень-то понравился. Послушать его, этот город грязен, как Панго-Панго на Самоа, только надо добавить к этому колбасу, пиво да пуританские нравы. Кажется, будто все дрыхнут, а чуть копнешь, британский флаг вылезает на свет. В общем, они там, можно сказать, не живут. Попросту прозябают. Хочется заминировать всю эту страну и бежать без оглядки. Все разнести в клочья, срубить деревья и побросать прямо в море… А по части спиртного там, кстати, очень туго. — Хью засмеялся. — Куда ни ткнись, везде туго, сплошные помехи, но это, пожалуй, только на благо. Баров нет, одни пивнушки, да такие скверные, нетопленые, и пиво там подают такое жидкое, что уважающий себя пьяница туда ни ногой. Приходится пить дома, а когда запасы иссякнут, тащиться куда-то к черту на рога за новой бутылкой…

— Однако…

Оба рассмеялись.

— Однако ты подожди. — Хью взглянул вверх, на небо Новой Испании. Был чудесный день, радостный, как дивная песня Джо Венути. Над головой слышался тихий, неумолчный звон телеграфных проводов, и полторы пинты пива вторили у него в душе их звону. И казалось в этот миг, будто нет на свете ничего прекрасней, ничего легче и проще будущего счастья этих двоих людей в далекой стране. И еще казалось, будто важно только одно, только стремительность движения. Он вспомнил Эбро. Если тщательно подготовленное наступление может захлебнуться в самом начале, столкнувшись с непредвиденными подспудными препонами, которые успевают назреть, то внезапный, отчаянный натиск может привести к победе именно потому, что единым ударом разбивает столько всяких препон…

— Главное, — продолжал он, — поскорей вырваться из Ванкувера. Уехать куда-нибудь на берег тихого залива, в рыбачий поселок и купить лачугу над самой водой, чтоб до моря было рукой подать, скажем, за сотню долларов. Там перезимовать, пять долларов на шестьдесят в месяц. И никакого тебе телефона. Никакой квартирной платы. Никакого консульства. Свободное поселение. Пойти по стопам пионеров, наших предков. Воду носить из колодца. Самим колоть дрова. Ведь Джефф силен как бык. Может, он и в самом деле засядет за свою книгу, а ты снова будешь наблюдать милые тебе звезды и любоваться сменой времен года; между прочим, купаться иногда можно даже в ноябре. Познакомишься с настоящими людьми — рыбаками, что тянут невод, старыми корабельными мастерами, охотниками, ведь они, если верить Макгоффу, последние действительно свободные люди, какие уцелели в мире. А между тем наймете работников, они все приготовят на вашем острове, да подыщете себе ферму, поначалу она будет вас манить, казаться пределом мечтаний, и если вы все еще будете хотеть…

— О да, Хью, да

Вдохновись, он тянул, почти рвал поводья ее лошади.

— Я уже вижу его, ваше жилище. Оно стоит у моря, на лесной опушке, и над водой, на шероховатых валунах, тянется длинный причал, весь такой заросший, облепленный ракушками, актиниями и морскими звездами. А в лавку ведет лесная тропа. — Внутренним взором Хью уже видел эту лавку.

В лесу пахнет прелью. Порой с треском рухнет подгнившее дерево. А в иные дни наползет туман, и туман этот сгустится в изморозь. Весь лес тогда сделается кристальным. Кристаллики льда вырастут на ветках словно листья. А потом, совсем скоро, покажется мать-и-мачеха, и вот уже весна.

Они скакали галопом… Кустарник сменился открытой, гладкой равниной, и лошади бежали резво, жеребята весело мчались впереди, а потом вдруг, с ошеломляющей быстротой собака мелькнула пушистым комком, лошади неуловимо перешли в широкий, плавный, вольный намет, и Хью испытал ощущение новизны, могучую примитивную радость, словно на борту корабля, когда он покидает неверные воды эстуария и выходит в открытое море, на простор, где привольно гуляют волны. Негромкий благовест слышался вдали, то всплескиваясь, то затихая, словно изливаясь в бездонную глубину дня. Иуда обрел забвение; или нет, Иуда неисповедимым образом был спасен.

Они скакали по обочине, где не было изгородей и дорога шла вровень с землей, а потом глухой, ровный стук копыт раскатился твердым, дробным, металлическим звоном, и они уже мчались прямо по дороге; дорога забирала вправо, огибая лес, который мысом вдавался в равнину.

— А вон уже снова калье Никарагуа! — весело крикнула Ивонна. — Рукой подать!

На всем скаку они опять приближались к Малебольхе, извилистому ущелью, но были теперь намного выше того места, где раньше перебрались через него; бок о бок проехали они по мосту с белыми перилами и как-то сразу, неожиданно очутились среди развалин. Ивонна теперь была впереди, и лошади остановились, словно повинуясь не столько поводьям, сколько собственному побуждению, быть может какой-то смутной тоске, а быть может даже сочувствию. Они спешились. Развалины лежали справа от них, при дороге, раскинувшись на зеленом травяном ковре. Здесь торчали какие-то обрушенные стены, по-видимому уцелевшие от бывшей часовни, и меж плит пола пробивалась трава, еще сверкая жемчужинками росы. Невдалеке были остатки широкой каменной галереи с обвалившимися перилами. Хью, совершенно не представляя себе, куда они попали, привязал лошадей к обломку красной каменной колонны, который стоял отдельно от прочих руин, словно какой-то бессмысленный, рассыпающийся в прах монумент.

— Что это за остатки былого великолепия? — спросил он.

— Дворец Максимилиана. Если не ошибаюсь, его летняя резиденция. Кажется, та живописная роща, где теперь пивоварня, тоже была на его территории.

Ивонне как будто вдруг стало не по себе.

— Может, побудем здесь недолго? — спросил он.

— Ну что ж. Прекрасная мысль. Я не прочь покурить, — сказала она неуверенно. — Только давай спустимся чуть пониже, там любимое место Шарлотты.

— Да, императорская резиденция явно знавала лучшие времена.

Хью, скручивая для Ивонны сигарету, рассеянно оглядел руины, как бы давным-давно смирившиеся со своей судьбой и уже неподвластные печали; на разрушенных башнях и развороченной кладке стен, за которую цеплялся вездесущий голубой вьюнок, сидели птицы; жеребята спокойно паслись возле часовни, собака была тут же, бдительный, неусыпный сторож: можно оставить их здесь без опасений…

— Стало быть, тут жили Максимилиан и Шарлотта? — сказал Хью. — А что, правильно сделал Хуарес, когда расстрелял Максимилиана?

— Это глубоко трагическая история.

— Надо было заодно шлепнуть старого болтуна Диаса, вот это было бы дело.

Они дошли до лесистого мыса и окинули взглядом проделанный путь: равнину, кустарник, железнодорожное полотно, дорогу на Томалин. Дул сухой упорный ветер. Вон Попокатепетль и Истаксиуатль. Замерли над долиной в безмятежной тиши; стрельба давно прекратилась. У Хью щемило сердце. Еще по дороге он почувствовал неодолимое желание взобраться когда-нибудь на Попо, быть может, даже вдвоем с Хуаном Серильо…

— А вот и луна, полюбуйся.

Он указал на лунный серп, который казался обломком, выброшенным из ночной тьмы космической бурей.

— Не правда ли, — сказала она, — какие чудесные названия давали в старину астрономы лунным областям?

— Гнилое болото. Это единственное, что я помню.

— Озеро Сновидений. Море Спокойствия…

Они молча стояли плечо к плечу, ветер взвивал над ними табачный дым; долина отсюда очень напоминала море, вздыбленное на всем скаку. За дорогой на Томалин земная поверхность вдруг вскипала, скалы и дюны, словно полчища варваров, заполонили все вокруг. Подножия гор ощетинились елями, как стена осколками битого стекла, а выше, подобно бурным валам, громоздились белые облака. Но за вулканами Хью уже явственно видел черные грозовые тучи.

«Сокотра, — подумал он, — мой таинственный остров в Аравийском море, откуда привозили ладан и мирру, где никто и иногда не ведал…»

В диком могуществе этих мест, ставших некогда полем битвы, словно что-то взывало к нему, нечто живое, порожденное этой мощью, чей зов он воспринимал всем своим существом, зов, подхваченный и развеянный ветром, некий пароль, нестареющий клич мужества и гордости, страстный и притом двойственный; быть может, подумал он, это выражение твоей души, это жажда бытия, действия, добра, которое есть истина. Казалось, теперь он проникает взором далеко за эти необозримые равнины, за вулканы, до самых штормовых просторов океана, но в сердце у него все то же безудержное нетерпение, та же необъятная тоска.


предыдущая глава | У подножия вулкана. Рассказы. Лесная тропа к роднику | cледующая глава