home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава одиннадцатая. Париж

Когда самолет Пеньковского приземлился в Ле Бурже в среду утром, 20 сентября 1961 года, в воздухе разливалась приятная прохлада после рекордной жары. Настроение у Пеньковского было прекрасное. Его поездка в Париж на советскую выставку-ярмарку была лично одобрена главой советской военной разведки генералом Иваном Александровичем Серовым. Ни «соседи» (КГБ), ни Центральный Комитет не сказали ни слова по поводу того, что Пеньковский выезжает из Советского Союза во Францию. Пеньковский стал «выездным», человеком, который, благодаря хорошему личному делу, может выезжать за границу. У него были надежные поручители, в предыдущих поездках он хорошо себя показал и вернулся.

Советская выставка, открывшаяся неделю назад, не произвела впечатления на Париж. Интереса было значительно меньше, чем в июле на подобной выставке в Лондоне. Парижане жаловались на медленное обслуживание и высокие цены в советских специализированных продуктовых павильонах. Первые полосы французских газет сообщали об одностороннем возобновлении Никитой Хрущевым советских ядерных испытаний в атмосфере. За два дня до приезда Пеньковского газеты предупреждали, что радиоактивность повысилась до «тревожного уровня». Неважно, Пеньковский не позволит, чтобы небольшая радиоактивность испортила его первую поездку в Париж. Главной новостью был террористический заговор крайне правой секретной военной организации с целью убийства де Голля. В центре внимания газет также было и решение Ив Сен-Лорана уйти из фирмы «Кристиан Диор» и открыть собственный дом моделей. Бьюлик, Кайзвальтер, Шерголд и Стоукс приехали изучать последние достижения советских программ по ракетным и ядерным боеголовкам, пока Пеньковский будет развлекаться в величайшем городе Европы.

Одно его беспокоило. Он обязательно скажет группе, что нужно разработать систему, которая дала бы ему возможность быстро передавать им срочную информацию{1}. В воскресенье, 13 августа, когда Восточная Германия под прикрытием советских войск развернула колючую проволоку и начала сооружение Берлинской стены, Пеньковский был в Москве, не имея выхода на офицеров группы. «Пограничный контроль» — так это назвал Хрущев. Пытаясь остановить поток эмигрантов с Востока на Запад, составивший более 150 000 человек в первые шесть месяцев 1961 года, Хрущев и его высшие военные советники решили перекрыть жителям Восточной Германии свободный проход в Западный Берлин. Лидер Восточной Германии Вальтер Ульбрихт сиял от удовольствия, но весь остальной мир негодовал{2}.

Пеньковский в подробностях узнал о постройке стены за четыре дня до исполнения этого плана, но не мог послать хоть слово американцам или англичанам. Если бы президент Кеннеди знал о намерениях Хрущева, он мог бы сорвать акцию Советов, первым предложив план постройки стены, он, возможно, вынудил бы их отказаться от этого; в самом крайнем случае можно было предупредить восточных немцев об опасности[1].

Пеньковский смог передать Гревилу Винну в Москве информацию о стене, включая технические детали ее сооружения, только 23 августа, спустя десять дней. Целью поездки Винна в официальной версии для Государственного комитета была возможность увидеть французскую выставку в Москве и организовать на осень визит британской делегации. Это позволило Пеньковскому встретиться с Винном один на один и передать шесть роликов пленки, материал по Берлинской стене, перекопированные им книги и прибор для наведения ракет, который он обещал группе.

25 августа Пеньковский ужинал с Винном в ресторане гостиницы «Будапешт» в центре Москвы. В начале ужина Винн передал Пеньковскому письмо. Пеньковский взял его в кабинку мужского туалета, прочитал, спустил воду, вымыл руки и, вернувшись, отдал его Винну. Письмо содержало сведения о договоренности о встречах в Париже. «Все это весьма неплохо, но вы тоже должны быть в Париже», — сказал Пеньковский.

20 сентября в зале прилета Ле Бурже сияющий Гревил Винн встречал Пеньковского, чтобы отвезти его в отель «Каир», на бульваре Сен-Жермен, на левом берегу Сены. Пока они ехали по Парижу, Пеньковский передал Винну пакет с одиннадцатью роликами непроявленной пленки «Минокс». Роджер Кинг, офицер МИ-6, забрал пленку у Винна и отослал с курьером в Лондон на проявление. Кинг был связным Винна, шофером группы и вообще полезным для парижской операции человеком. Кинг, связной между группой и Винном, был представлен Пеньковскому, но, как и Винн, на встречах не присутствовал. Это было еще одним залогом безопасности. Таким образом, Винну не нужно было знать имен четверых членов группы. Кинг проинструктировал Винна: в 19.30 тот должен сопроводить Пеньковского от отеля к пешеходному мосту Сольфе-рино на левом берегу реки. Это было недалеко от отеля, вниз по бульвару Сен-Жермен к Рю де Бельшас, там повернуть направо и идти по этой улице до конца, к Сене. Пеньковский должен был один пройти по мосту к Тюильри, на правый берег реки и найти офицера из группы.

Как только Пеньковский перешел через реку, он увидел Кайзвальтера и пошел за ним по набережной к припаркованной машине. Они подъехали к явочной квартире, в тихий дорогой жилой квартал на правом берегу Сены, к северу от Понт де Гренель. Англичане сняли квартиру на улице Хамо Беранже, 6, на четвертом этаже против лифта. Недавно построенный шестиэтажный дом стоял на углу неширокой улицы, упиравшейся в полукруг элегантных частных домов. Это был тупик, поэтому движение было запрещено. В гараж дома въезжали прямо с улицы, и члены группы могли сразу войти из гаража в лифт, чтобы Пеньковского не видели в холле.

Кайзвальтер и Стоукс жили в квартире с начала сентября. Пока они ждали, не зная точной даты прилета Пеньковского, напряжение возрастало. Обычные повседневные домашние дела становились поводом для открытых ссор. Кто вынесет бутылки из-под «Перье»? Кто уберет мусор? Необходимо было соблюдать безопасность и выходить в город как можно реже; в такой ситуации столь тесные отношения их изматывали{3}. Приезд Пеньковского дал некоторое облегчение: началась работа, вернулась притупившаяся было целеустремленность. Посыпались сердечные приветствия. Джо, Майклу, Джорджу и Гарольду Пеньковский подарил черную икру и украшенные серебром полированные грузинские коровьи рога для вина, чтобы пользоваться ими в особо торжественных случаях. Он привез икру и для Дженет Чисхолм.

С первой встречи Пеньковского и членов спецгруппы прошло пять месяцев. Они подняли за это бокал белого вина. Пеньковский объявил, что его жена Вера через пять месяцев должна родить второго ребенка. Остальные, поздравив, предложили выпить и за это.

Когда Пеньковского спросили о том, как он видит свою дальнейшую карьеру в Москве, он сказал:

— Все зависит от отношения Центрального Комитета. Непосредственно перед этой поездкой они потребовали на меня новую характеристику[2]. Было даже предложение, одобренное двумя генералами ГРУ, послать меня работать в Вашингтон советником при советском посольстве. Конечно, работать я буду на ГРУ.

Пеньковский объяснил, что ГРУ согласовало свое предложение в Государственном комитете с Гвишиани. Что будет дальше — зависит от их реакции на историю его отца.

— В эту поездку я отправился лишь потому, что лично против меня со стороны «соседей» не поступило ничего негативного.

— Даже несмотря на то, что ситуация в Берлине довольно серьезная, я очень рад, что наши правительства (Соединенных Штатов и Великобритании) показали такую твердость и решительность. Советы не ожидали такого твердого отпора. Это поставило их в затруднительное положение. Микоян (первый заместитель Председателя Совета Министров) совсем не ладит с Хрущевым. Они все еще не уверены в себе и знают, что у них есть не все, чего они хотят. Они могут предпринять массированную атаку, но это не решит всех их проблем{4}, — Пеньковский употреблял профессиональные термины, но группа понимала, что он имеет в виду: хотя у Советского Союза было достаточно ядерного оружия, чтобы нанести некоторый ущерб Соединенным Штатам, но этого было недостаточно для предотвращения ответного удара американцев, который нанес бы еще больше повреждений. Он знал, что в американской ядерной стратегии основной была концепция «массированного возмездия», который означал бы полномасштабную всеобщую ядерную войну против Советского Союза в случае нападения на США.

Потом Пеньковский передал группе свой отчет о праздновании шестидесятилетия маршала Варенцова, отмечавшего также свое повышение — ему дали звание главного маршала артиллерии. Это происходило в прошлую субботу, 16 сентября. Пеньковский встречал маршала на вокзале, когда тот вернулся в пятницу из Ленинграда в Москву. Поздравив Варенцова с днем рождения, он преподнес ему подарки, приобретенные на деньги ЦРУ и МИ-6: зажигалку в виде ракеты, серебряный портсигар и бутылку коньяка шестидесятилетней выдержки. На самом деле коньяк был на несколько лет моложе, но этикетка на бутылке была приготовлена Отделом технических служб МИ-6, чтобы год совпадал с возрастом Варенцова. Варенцов был польщен. Он пригласил Пеньковского на следующий день к себе на дачу в Бабушкин, на северной окраине Москвы, и просил обязательно «всех их привести», имея в виду жену, дочь и мать Пеньковского.

Около освещенной солнцем дачи расположились сверкающие лимузины — «Чайки» и ЗИСы, а рядом ожидали приказаний военные водители. Столы в доме ломились от еды и питья — все для высокопоставленных гостей, приглашенных Варенцовым. Во главе списка гостей были министр обороны, маршал Родион Малиновский и Виктор Михайлович Чураев, один из близких помощников Хрущева и член Центрального Комитета. Чураев, заместитель Хрущева по партийной организации Российской Федерации, был весьма влиятельной персоной благодаря высоким покровителям.

Генералы, их жены и дети были настроены торжественно, вручая тем ясным сентябрьским днем подарки Варенцову. В военной форме был только маршал Малиновский. Он и предложил первый тост. Коньяк пили из той бутылки, которую за день до этого преподнес Варенцову Пеньковский. Все, традиционно чокаясь, поднимали бокалы за здоровье Варенцова. Коньяк действовал возбуждающе. Малиновский пил только коньяк, так что Пеньковский трижды наполнял его рюмку, следя за тем, чтобы наилучшим образом обслужить министра обороны, Варенцова, Чураева и себя самого. Когда настала очередь Пеньковского произнести тост, он предложил поздравить Сергея Сергеевича с вручением ему Ордена Ленина, высшей правительственной награды.

Пеньковский объяснил офицерам группы свой метод:

— Когда все начали аплодировать, я подумал, что попробую задурить министра (Малиновского), воздав хвалу и ему, ну и продолжил, сказав, что эта награда подчеркивает то, что партия, правительство и лично министр обороны высоко ценят Сергея Сергеевича. После этого министр расплылся в довольной улыбке, и я мог разговаривать с ним по-товарищески. Лесть подействовала.

Когда коньяк был допит, Малиновский потребовал, чтобы откупорили подаренную им бутылку шампанского. Перед тем, как мужчины отправились в соседнюю комнату курить, мать Пеньковского спросила маршала Малиновского, будет ли война за Берлин.

— Трудно сказать. Я не хочу об этом говорить, потому что мне приходится все время об этом думать. Однако могу сказать, что ситуация сложная. Наши враги не сдаются, хотя горькую пилюлю они от нас получили. Это мы неплохо устроили (Берлинскую стену), но что дальше? Единственное, что я могу сказать: у нас все наготове{5}.

Малиновский имел в виду, что Соединенные Штаты и их союзники не знали о плане возведения Берлинской стены и ничего не сделали, чтобы это предотвратить.

Пеньковский обратил внимание на то, что множество генералов, в том числе и двое заместителей Варенцова, на праздновании отсутствовали, потому что находились на учениях. Из разговоров с Баренцевым и другими генералами и из обсуждений на дне рождения Пеньковский понял, что именно готовится.

В начале октября этого года начнутся широкомасштабные маневры общего характера. Они начнутся между 3 и 5 октября и продолжатся до конца месяца. В них примут участие штабы всех военных округов и штабы всех групп войск. В этих маневрах будут задействованы даже все службы тыла. Другими словами, каждое армейское образование будет выполнять поставленную задачу точно так же, как это нужно делать в случае войны. Такие маневры будут проводиться впервые в истории Советской армии. К тому же в учениях будут участвовать и страны народной демократии. Эти стратегические маневры, которые продлятся месяц, будут проходить по всему СССР и странам народной демократии; основой будут военные действия против гипотетического врага — Германии.

Необходимо установить, какие организационные единицы могут наилучшим образом выполнить наступательные операции, боевые действия и оборонительные операции, оценивая в то же время состояние их учебной и боевой готовности. Недостатки подготовки могут быть выправлены, опыт можно получить в совместных операциях. Но это лишь одна цель; вторая — привести эти гигантские силы в состояние боевой готовности именно к тому времени (после съезда партии), когда должно состояться подписание мирного договора с Восточной Германией, поэтому, если после подписания договора возникнут малейшие затруднения, можно будет нанести серьезный удар. Другими словами, Хрущев хочет использовать маневры как камуфляж для реальных широкомасштабных военных приготовлений в момент подписания мирного договора с Восточной Германией{6}.

Потом Пеньковский ознакомил группу со своими выводами:

— Начнем с того, что для германского театра военных действий и прилегающих к нему районов Хрущев готовит девять армий, а теперь приказал туда перевести и десятую. В самой Восточной Германии только две армии, но остальные находятся неподалеку в качестве поддержки.

Его первая цель — запугать нас. Однако, если коммунистический мир выразит полное согласие с октябрьским съездом партии и Хрущев сам почувствует, что мировая общественность его поддерживает, он первым может нанести удар. Он хочет использовать малейшую нерешительность Свободного Мира в своих целях и на самом деле может атаковать лидеров — Соединенные Штаты и Англию. Но всех средств для доведения такого удара до конца у него нет. Военные это знают, но при нем не высовываются. Если он прикажет открыть огонь, они это исполнят{7}.

Сведения были важными; американцы и англичане получили возможность по-новому оценить намерения Хрущева. Они были шокированы тем, что при необходимой поддержке Хрущев готов начать войну за Берлин, но это стало и своевременным предостережением против распада сообщества союзников.

Пеньковскому пришлось сделать паузу, пока поменяли кассету на магнитофоне.

— Прежде чем вы продолжите, мы хотели бы, чтобы вы точно определили все источники вашей информации, — сказал Кайзвальтер.

Пеньковский был раздосадован.

— Может, вы будете записывать мои сообщения по пунктам, а позже я вам их объясню? — предложил он. Он не любил, когда его прерывали посреди серьезного сообщения, особенно если он сам его анализировал и давал рекомендации{8}. Однако группа понимала, как важно было точно указать источник каждой частицы ошеломляющей информации, чтобы она правдоподобно выглядела для Вашингтона и Лондона{9}. Как сделать так, чтобы Пеньковский не останавливался, и в то же время выполнять предписания Вашингтона и лондонской разведки — это всегда было проблемой.

Пеньковский представил список имен генералов, снабдивших его информацией. Лично маршал Малиновский рассказал ему, что в Восточную Германию собираются послать еще одну армию, 8-ю механизированную, состоящую из трех танковых дивизий и двух моторизованных.

Пеньковский сказал:

— Как штабной офицер, я могу предположить, что сейчас надо начать пропагандистскую кампанию, разъясняющую агрессивную натуру Хрущева и октябрьского съезда партии, — этим мы покажем, что не введены в заблуждение. Можно принять в ответ много действенных мер. Запад стоит на своем, и я знаю, что это вызывает у Хрущева тревогу. Ваши лидеры должны обратить особое внимание на мое сообщение об этих маневрах; они должны через другие источники проверить то, что я сказал, и принять необходимые меры, какого рода — это, конечно, их дело.

На группу произвели впечатление информация, сообщенная Пеньковским, и высокий ранг его информаторов. Полная мобилизация советских войск и резервов служб тыла могла значить лишь одно: Хрущев всерьез готовится воевать с Западом за Берлин в том случае, если союзники выразят протест против его плана подписать мирный договор и передать Восточной Германии административный контроль над Берлином. Эта информация была очень важна для президента и служб Объединенного комитета начальников штабов.

Пеньковский располагал также важной информацией о недавно возобновленных Советами ядерных испытаниях в атмосфере. Хрущев, обещавший Кеннеди в Вене, что не будет возобновлять испытания, если Соединенные Штаты не сделают этого первыми, не сдержал слова.

— Хрущев чувствовал, что не продолжать испытания невозможно, — сказал Пеньковский.

В первой, начальной фазе испытаний отдельные ядерные боеголовки поднимались на башню и взрывались или сбрасывались с самолета. Следующим шагом был запуск ракеты обычного типа с зарядом тринитротолуола в боеголовке в учебную мишень. Если все проходило удачно, ядерная боеголовка помещалась в ракету и проводился запуск в ту же цель. В текущей фазе испытаний, объяснил Пеньковский, ядерные боеголовки будут, в сущности, сняты с ракет{10}.

Он сообщил о существовании «огромной ракетной базы» на островах Новая Земля за Северным полярным кругом, между Баренцевым и Карским морями, оборудованной для испытаний ракетных боеголовок — для ракет R12 и R14, по терминологии НАТО известных как ракеты среднего радиуса действия СС-4 и СС-6. R12 (СС-4), по его словам, «уже одобрена и находится в серийном производстве. Ее радиус действия — 2500 километров. R14 (СС-5) готовится к серийному производству. Ее радиус действия — 4500 километров. Обе этих цифры относятся к ракетам с атомными боеголовками»{11} .

В Красноводске (на Каспии) и в Кировабаде (в Азербайджане), по сообщению Пеньковского, существовали ракетные установки, нацеленные на Иран и Пакистан.

Пеньковский рассказал о планах Хрущева создать второй фронт, чтобы усилить давление на Соединенные Штаты, если ситуация в Берлине начнет перерастать в открытый конфликт. Близость Советского Союза к Ирану, несомненно, ставила США в неблагоприятное с военной точки зрения положение. Хрущев сделает Иран выгодной целью для захвата Советами района, который считался исторической сферой их интересов. Со времен Петра Великого (1672—1725) цари искали южные теплые порты, и в конце XIX века Россия захватила северную часть провинции Персии, Азербайджан, включая нефтяные районы в Баку. Пеньковский сказал:

— Хрущев собирается связать Иран и немецкий вопрос. Он планирует послать войска в Иран, если в октябре возникнут сложности в Германии. Хрущев собирается это сделать потому, что в Иране расположены крупные американские военные базы.

Кроме того, Пеньковский выяснил, что советское командование готово использовать Иран как исходную точку воздействия на Запад{12}.

— Наша разведка сообщает, что сейчас ввод советских войск не будет отрицательно воспринят местным населением. Хрущев обдумывает возможность поставить ультиматум типа того, который не так давно выдвинул Турции и Пакистану: если с их аэродромов взлетит еще хоть один У-2, аэродромы будут атакованы. В ультиматуме Ирану будет сказано, что, если из Ирана не будут убраны американские базы, Советы введут войска на территорию Ирана. Ясно, что никто ничего не собирается убирать, и, если Хрущев введет войска, начнется война. Возможно, конфликт не будет развиваться обычным путем, так как в Турции и Пакистане находятся американские базы; таким образом, скорее всего, это отложат до октября, а тем временем займутся подготовкой{13}.

Пеньковский сообщил также о первом взрыве новой боеголовки в шестнадцать килотонн, пущенной с ракеты R12 (СС-4). Именно это испытание загрязнило атмосферу радиацией, двигавшейся по Европе {14}. Пеньковский сказал, что выяснил в связи с ядерными испытаниями следующее: 17 августа 1961 года партия и правительство издали указ о создании подразделения граждан-ской обороны. В документе было семнадцать страниц. «И я держал его в руках минут пятнадцать — двадцать», — сказал Пеньковский. Он пообещал передать суть документа и сфотографировать его при первой же возможности. Сразу по возвращении в Москву он это и сделал, предоставив Соединенным Штатам все подробности о всеобщей советской гражданской обороне, созданной для того, чтобы страна как можно меньше пострадала при ядерной атаке. Передавая информацию о системе гражданской обороны, он также рассказал группе, где расположены бункеры командования, давая таким образом Соединенным Штатам возможность превратить их в мишени{15}. Разрушив центры командования, Соединенные Штаты парализовали бы Советскую армию и не позволили бы ей нормально функционировать и координировать действия против Соединенных Штатов.

Планы по гражданской обороне, полученные от Пеньковского, усилили впечатление, что Советский Союз серьезно готовится к ядерной войне. Его сведения подтолкнули правительство Соединенных Штатов к тому, чтобы создать лучше организованную программу по гражданской обороне. Вначале и Кеннеди, и общественное мнение поддерживали программу, но идея не была воплощена в жизнь. Ядерные боеголовки размножались быстрее убежищ. А бедные школьники, сжавшиеся под партами, закрыв головы руками, только подчеркивали тщетность попыток выжить во время ядерной атаки{16}.

Во время встреч в Париже Пеньковский буквально ни на минуту не замолкал. Он подробно рассказал и о том, как член Центрального Комитета Чураев, гордившийся своим личным цветником в 20 000 кустов роз, напился у Варенцова. Чураев рассказал всем собравшимся о голодных бунтах за чертой Москвы, во время которых 400 человек атаковали милицию. Милиционеры делали предупредительные выстрелы в воздух и в землю, но толпа не расходилась. Только когда были вызваны войска, демонстрацию удалось разогнать. Если верить Пеньковскому, и Малиновский, и Варенцов были поражены, что столь высокопоставленный чиновник, как Чураев, распространяется о таких мрачных подробностях за обеденным столом{17}. Группа была захвачена рассказами Пеньковского о застольных беседах. Он обрисовал внутреннюю экономическую и политическую ситуацию в Советском Союзе. Важное общественное положение его информаторов, их уязвимые места были для разведки уникальными сведениями. Такие истории не были известны ни дипломатам, ни журналистам.

После возвращения из Лондона в Москву, по словам Пеньковского, Серова дважды приглашала его к себе домой, в квартиру на улице Грановского, 3, рядом с Военторгом, напротив Кремлевской больницы. Он рассказал группе, что в доме, где находится квартира Серовых, живут также маршал Жуков, члены Президиума Михаил Суслов и Екатерина Фурцева, военные маршалы и главный прокурор Советского Союза. Пеньковский привез из Лондона Серову рубашку, подарил его жене и дочери сувениры. По иронии судьбы, сказал, улыбаясь, Пеньковский, «икра, которую я вам привез, от Серовых. Они мне дали икру и колбасу. Я колбасу не привез, потому что ее можно купить и здесь, во Франции»{18}.

Пеньковский рассказал, что, когда он был в гостях у Серовых, начальник ГРУ сообщил ему об увольнении полковника, критиковавшего Хрущева на партийной конференции. Полковник, начальник отдела в Военной академии имени Фрунзе, сказал, что Хрущев правильно критиковал культ Сталина, но теперь сам поощряет свой культ. Полковника прервали, и первый секретарь райкома КПСС немедленно предложил, чтобы его осудили. У него отобрали делегатский мандат и выгнали с конференции за то, что он осмелился критиковать Хрущева. (Пеньковский не упомянул имени офицера, но Серов имел в виду дело генерал-майора Петра Григоренко, военного, много раз награжденного, который после своей речи был разжалован и позже направлен в психбольницу и тюрьму для сумасшедших на пять лет, а в 1977 году, получив разрешение покинуть Советский Союз, уехал в Соединенные Штаты, где в 1988 году умер{19}.)

— Разрешите мне перейти к следующему пункту, — сказал Пеньковский. — Вы дали мне задание: выяснить, что сделано в СССР по развитию ПВО. Хрущев в Москве организовал специальный научно-исследовательский институт, и существует специальный экспериментальный ракетный батальон, обладающий электронными установками по наведению для контроля ракет; эти установки способны перехватить в полете вражескую ракету и уничтожить ее. В данный момент есть только институт и экспериментальный батальон. Все остальное, о чем может говорить Хрущев, — это глупости, блеф и пропаганда. Однако экспериментальная работа ведется{20}.

Особая надежда Хрущева на ракеты, по словам Пеньковского, ущемляла развитие других видов вооружений.

— Варенцов выругался и сказал: «Мы все делаем однобоко. Мы уделяем особое внимание ракетам, и это правильно, мы так и должны делать, но начинаем забывать об артиллерии обычного типа. Обычная артиллерия, безусловно, входит в состав всех стрелковых дивизий. У нас сегодня не хватает обычной артиллерии»{21}.

То, что Хрущев считал самым важным, вызывало возмущение в среде военного командования.

Шерголд предложил сделать перерыв, выпить вина и перекусить. Пока они отдыхали, Пеньковский сказал, что хочет рассказать группе последний московский анекдот.

— Встречаются двое советских. Один другого спрашивает: «Как живешь? В кино ходишь?»

«Хорошо живу. Хожу в кино».

«А в театр ходишь?»

«Да, хожу в театр. Живу хорошо».

«А газеты читаешь?»

«Да, читаю. Иначе как бы я узнал, что живу хорошо?»{22}

Вторая шутка была по поводу опроса, который провел Хрущев: «Что вы будете делать, когда мы догоним Америку?» Кто-то написал: «Когда мы догоним Америку, вы можете идти дальше, а я останусь здесь».

— Это жизнь нашего народа: смех сквозь слезы, горький юмор{23}.

Пеньковский дал группе копию списка всех дел, которые ГРУ поручило ему исполнить во Франции. Он рассказал, что миссия ГРУ в Париже состояла в том, чтобы заполучить западное оружие, особенно мелкокалиберный американский миномет, стандартную винтовку НАТО и противогазы США и Англии. ГРУ также искало формулу антикоррозийной обработки для корпуса подводной лодки, чтобы сократить время простоя в сухом доке. В начале списка стояла электронная технология, применяемая в ракетной технике, и небольшая американская ракета, запускаемая с самолета, способная вызвать атмосферные возмущения и тем самым помехи на радарах{24}.

— Придумайте что-нибудь интересное, чтобы я еще^ раз мог вернуться домой с хорошим результатом, — попросил Пеньковский. Он напомнил группе, как его хвалили за хорошие фотографии английских бомбардировщиков и новой противосамолетной ракеты «земля — воздух», которые он сделал на базах во время поездки в Шеффилд и Лестер.

Когда Пеньковский был в Англии, они с Винном посетили могилу Карла Маркса на кладбище Хайгейт. Могила заросла сорняками и была замусорена. Пеньковский притворился, что он в ужасе. Вместо того, чтобы сказать об этом советскому послу, он написал возмущенное письмо прямо в Центральный Комитет. Советскому послу в Лондоне немедленно было дано указание выделить деньги на зарплату смотрителю кладбища, чтобы могилу поддерживали в хорошем состоянии. Представители посольства регулярно осматривали надгробный камень Маркса. «Они должны увидеть, что, как офицер разведки, я бдителен и с военной, и с политической точки зрения», — сказал Пеньковский{25} .

И снова Пеньковский напомнил группе, что необходимо снабдить его французскими связными для штаба ГРУ в Париже.

— Дайте человека, который может их обвести и делать то, что нам нужно. Через этот канал мы сможем добиться чего-нибудь интересного.

Шерголд сказал Кайзвальтеру:

— Я думаю, ему сейчас надо объяснить, что Франция — не совсем то же самое, что Англия, и мы не хотим каким бы то ни было образом вмешивать в это дело Францию. Мы хотим это держать от них в абсолютном секрете, мы не можем работать вместе с французами. Но сделаем все возможное, чтобы помочь ему, хотя здесь это значительно труднее.

— Но, разумеется, во французской разведке есть стойкие люди, с которыми можно об этом говорить и которые беззаветно преданы Франции и нам, — сказал Пеньковский Кайзвальтеру, когда ему были переведены слова Шерголда.

— Мы не хотим никому о вас рассказывать, — сказал Кайзвальтер.

— Я понимаю, мы разумные и опытные офицеры,

но Франция, безусловно, на нашей стороне, — возразил Пеньковский.

— Да, — ответил Шерголд, — но, если нам придется рассказать французам, что мы здесь делаем, это все усложнит. Они тоже захотят получить свою долю. Мы не сможем обеспечивать безопасность, и, таким образом, Францию в это дело лучше не вмешивать.

Шерголд и Бьюлик не хотели говорить Пеньковскому, что английские и американские службы полагали, что во Французскую секретную службу (Service de Documentation Exterieure et de Contre Espionage) проникли русские. По сути, они не хотели, чтобы французы знали об их делах в Париже, они боялись, что Пеньковский будет разоблачен[3].

Пеньковского невозможно было остановить — он вернулся к своей излюбленной теме: «Итак, подумайте, вы обеспечиваете мне благодарность — это ваша работа. Но мы должны придумать что-то, чтобы я получил орден и был произведен в генералы»{26}.

После всех сообщений и ответов на вопросы группы Пеньковский перешел к списку своих требований. Он рассказал группе, что электрические бритвы на батарейках, которые он раздарил, произвели настоящую сенсацию. Его знакомые, включая генерала Серова и Гвишиани, хотели бы тоже иметь такие. Ему нужно их еще шесть. Так как шестидесятилетний коньяк на дне рождения Варенцова пользовался таким успехом, Пеньковский решил, что не мешало бы к сорок четвертой годовщине большевистской революции, 7 ноября 1961 года, подарить своим информаторам вино или коньяк.

— Я достану вино 1917 года, марочное, для Серова,

Малиновского и Чураева. Я попрошу Варенцова передать бутылку Малиновскому. Когда ему скажут, что это от полковника, с которым он виделся и который уже двенадцать лет ходит в полковниках, и что пора, пожалуй, дать ему звание генерала, Малиновский, возможно, скажет: «Идите, пишите представление». Я уверен, что Серов не будет против. Я не проиграю, привозя им подарки. Они принимают мои подарки, из чего можно заключить, что мне пока доверяют. Обычно я рассказываю, что неплохо устраиваюсь за границей, покупаю всякие мелочи на сэкономленные деньги. Они мне даже пишут письма и записки с просьбами что-то привезти.

Пеньковский продолжил список того, что нужно купить: небольшие женские золотые часы фирмы «Омега» или «Лонжин» с хорошо различимыми арабскими цифрами на циферблате; духи «Арпеж», «Шанель № 5» и «Мицуко», но только в небольших флаконах. Ему нужны были пластинки популярных русских эстрадных певцов Вертинского и Лещенко, эмигрировавших после революции, но их песни все еще любили в Москве. В списке были бумажники, записные книжки, ремешки для часов и двадцать недорогих шариковых ручек. Был еще заказ на лекарство для поддержания сексуальной потенции, выдаваемое только по рецептам, — «сустанон», на слабительное «экс-лаке». Потом он зачитал длинный список, который получил от Серова{27}.

— Теперь понятно, что вы будете делать в Париже двадцать пять дней, — сказал с улыбкой Джо Бьюлик.

Бьюлик предложил, чтобы Пеньковский денек отдохнул. Им не надо встречаться до 22 сентября, а вечером, когда стемнеет, — чтобы никто не смог узнать Пеньковского — группа его заберет. Пеньковский также договорился о том, чтобы не слишком часто встречаться с группой; они решили, что в начале визита будут делать небольшие перерывы, а с течением времени будут их увеличивать{28}.

Пленка, которую Пеньковский привез в Париж, в это время проявлялась в Лондоне и должна была быть готова к следующей встрече. Почти четырехчасовая беседа завершилась в 23.15, и Пеньковского, усталого, подвезли к отелю.

Весь следующий день Пеньковский с Винном осматривали достопримечательности Парижа. Эйфелева башня, Лувр, прогулка на пароходике по Сене — все это поразило Пеньковского. Он восхищался элегантными домами и мостами через Сену. По словам Винна, Париж был у ног Пеньковского, когда тот сидел на Елисейских полях у Триумфальной арки, попивая холодное французское пиво и любуясь прекрасно одетыми привлекательными женщинами, проходящими мимо него. Парижане выглядели свободными и веселыми. Кипучая жизнь Елисейских полей, целеустремленность и жизнелюбие прохожих приводили Пеньковского в восторг. Он заигрывал с элегантными женщинами, которым нравилась его открытость, крепкая фигура и внешность. Винну пришлось предупредить его, что свиданий назначать нельзя{29}. В небольшом ресторанчике на Рю Линкольн, отходящей от Елисейских полей, они с Винном съели по бифштексу и десерт, выпили красного вина и коньяка. После ужина Винн предложил посетить какие-нибудь ночные заведения, но Пеньковский устал. Он улыбнулся и сказал Винну:

— Этой ночью я лучше посплю{30}.

В пятницу, 22 сентября, в 19.30 Пеньковский перешел на правый берег Сены по пешеходному мосту Сольферино и встретился с Шерголдом и Роджером Кингом, которые отвезли его на явочную квартиру. Поездка заняла десять минут. Весь день Пеньковский провел на советской выставке и на встречах с офицерами в резидентуре ГРУ в Париже. Основной задачей для парижского штаба ГРУ было установить состав нового, беспримесного ракетного топлива, разработанного во Франции{31}.

Отчет Пеньковского на последней встрече в Лондоне о намерениях Хрущева по Берлину стал для Вашингтона сенсацией. Его комментарии были срочно переданы в ЦРУ, где вышли в виде отчета. Об авторе было сказано, что это «старший советский офицер, связанный с чиновниками высокого ранга». Сообщение, что Хрущев готовится начать войну за Берлин, вызвало грубокую тревогу, шквал рассуждений и множество вопросов. Группе было дано задание расследовать все до конца. Что имел в виду Пеньковский, сообщив, что, «если необходимо, Хрущев нанесет удар» во время подписания мирного договора с Восточной Германией?

— Откуда вам стало это известно? — спросил Кайзвальтер.

— Я слышал это не только от одного человека, — объяснил Пеньковский. — Сказал мне это Варенцов, и еще я слышал это от Позовного и Бузинова (помощники Баренцева). К тому же об этом говорили в Генеральном штабе люди, с которыми у меня дружеские отношения и которые по долгу службы обязаны это знать. Все это связано с теми основными сведениями, о которых я уже сообщал. Если вы уступите Берлин, все на год-полтора утихнет. Потом Хрущев снова начнет кричать, что мы победили, что Кеннеди испугался с ним сразиться.

Вот как это было. Бузинов спросил, есть ли у меня 500 рублей взаймы, чтобы он мог пополнить свои запасы масла и сахара, так как чувствовал, что в октябре (1961 года) дела будут плохи. Я спросил, не паникует ли он. Он сказал: «Нет, я старый солдат, но я чувствую, что в октябре будет трудно. И вы должны это знать, ведь у вас так много связей. Я бегаю с места на место, посылаю офицеров на всевозможные базы, где идет подготовка к боевым действиям. Я знаю, что, если Запад после подписания мирного договора развернет боевые действия, мы должны быть готовы нанести им серьезный удар, а у нас недостаточный запас ракет»{32} .

— Чего конкретно не хватает Хрущеву, чтобы успешно атаковать Запад? — спросил Кайзвальтер.

— У него недостаточно атомных боеголовок. В прессе сообщили, что у нас[4] 30 000 атомных боеголовок разной мощности, и многие дураки этому поверили. У них[4] есть боеголовки разной мощности, но их немного — их еще только делают. Подобным же образом, хотя ракеты Rll (СС-1) и R12 (СС-4) (среднего радиуса действия) признаны неплохими и находятся в массовом производстве, R14 (СС-5) (промежуточного радиуса действия) до сих пор серийно не выпускается.

— Чего еще ему недостает?

— Подготовленных кадров. Нужно еще несколько лет. Разве не показательно, что 2500 слушателей одновременно учатся в одной академии — в академии имени Дзержинского, в мирное-то время? Каждый день можно увидеть, как они идут на занятия.

— А что еще необходимо? Как насчет подводных лодок? — спросил Кайзвальтер.

— Наши подводные лодки малопригодны. Однако существует план атаковать Соединенные Штаты и Англию, используя МКБР, подводные лодки и авиацию. Это было объявлено самим Хрущевым на дипломатическом приеме. Он также сказал, что располагает ядерной боеголовкой в одну мегатонну (миллион тонн тринитротолуола). Варенцов много раз мне говорил о том, чего им не хватает, — все, о чем я сейчас рассказывал. В этом я клянусь, — торжественно сказал Пеньковский{33}.

Я еще забыл сказать, — продолжил он, — что есть нужда в усовершенствованных системах электронного наведения. Разработано небольшое количество ракет, и ими Хрущев пытается нас запугать. Однако до того, как жизнь этого маньяка закончится, он захочет развернуть широкомасштабные военные действия, и именно этого боятся все русские. Вот почему я предполагаю, что его стоило бы убить. Мы могли бы отдохнуть год-два, прежде чем появится новый лидер и будет большая драка за власть. Самый лучший кандидат сегодня — Микоян, старый ленинец. Молотов болен и в драку не полезет, Козлов и Брежнев — полные идиоты и не любят Микояна, потому что сами марионетки Хрущева{34}.

Чтобы убедить группу в серьезности подготовки Советского Союза к войне, Пеньковский представил полный отчет о маневрах и ракетных учениях, которые будут сопровождать подписание восточногерманского мирного договора.

— В этих всеобщих маневрах нет ни единого подразделения, у которого не было бы военной задачи, — такие же выполняют на войне. Участие примут все. Будет объявлена учебная война. Независимо от того, кто какой пост занимает, в каком штабе, все войсковые части будут задействованы, будут даже созданы полевые кухни, прачечные и полевые госпитали.

Кайзвальтер спросил, будут ли использованы в учениях силы Варшавского Договора. Пеньковский ответил:

— Конечно, стрельба будет условной или ее вообще запретят, атомные взрывы также будут условными, но Варенцов и Бузинов рассказали, что готовятся учения по ракетной стрельбе. Они могут проводиться в районне Капустина Яра или в каком-либо закрытом месте. Эти учения проводятся для тренировки ракетных орудийных расчетов в стрельбе по цели. Хотя всеобщей мобилизации населения не будет, но такое массовое, как в данных маневрах, развертывание всей действующей армии приведет ее в состояние боевой готовности. Воздушные силы, как и все остальные, примут участие в маневрах. Будет отработана как наступательная, так и оборонительная стадия. Я еще одно забыл — будут интенсивно использоваться все виды сигнальной связи, это тоже придется отработать должным образом{35} .

Закончив отчет, Пеньковский поделился собственными соображениями, которые вновь встревожили группу:

— Я долго это обдумывал и решил, что мы (Запад) получили бы огромное преимущество, спровоцировав небольшой локальный конфликт с Советами где-нибудь в отдаленном районе, что-то типа финской войны или конфликта на Дальнем Востоке, как когда-то (корейская война). Хрущев этого не хочет.

Необходимо показать, что Хрущев — единственный сторонник ядерной войны и единственный поджигатель тотальной войны. Он говорит, что локальный конфликт перерастет в ядерную войну. Это неверно, и можно создать конфликт с использованием обычного оружия в Корее или Вьетнаме. Если был бы создан локальный конфликт на границе с Ираном, Пакистаном или Турцией, и американцы или англичане дали бы достаточно поводов, и в этом районе была бы расположена советская группа дивизий в пятнадцать — скажем, 500 000 человек, — и обе стороны использовали бы оружие обычного типа, вы бы удивились, увидев, сколько офицеров и солдат перешло из Советской армии на вашу сторону. Тогда этот сукин сын Хрущев сам бы убедился в слабости своей позиции и вынужден был бы прекратить вражду, чтобы армия не разбежалась. Сегодня армия бурлит; Хрущев ее жестоко обидел обширными увольнениями (офицеров), Сталин так не поступал. Хрущева называют оскорбителем армии.

Пеньковский сказал, имея в виду Кеннеди и Макмиллана:

— Наши лидеры должны узнать, какое существует недовольство в рядах Советской армии. Конечно, не нам, особенно людям военным, предлагать политические акции. Этим займутся те, кто мудрее нас, это не наше дело. Однако я говорю об этом, потому что чувствую, что вы должны сообщить о масштабах недовольства в армии. Хрущев сегодня — это новый Гитлер, атомный

Гитлер, и с помощью своих марионеток он хочет развязать мировой конфликт, чтобы перед смертью мог исполнить свою похвальбу: «Я похороню капитализм»{36}.

Тот факт, что Хрущев признал невозможность чисто локальной войны, — постоянная тема для разговоров во всем Генеральном штабе. Все об этом говорят{37}.

Пеньковский любил ощущать себя военным стратегом и обожал пересказывать офицерам группы свои теории, сильно их этим раздражая. У Кайзвальтера был длинный список нужных вопросов. Когда Пеньковский сбивался с этого списка, перескакивая на собственные идеи и предположения, его было трудновато вернуть в колею.

Фактически размышления Пеньковского о стратегии отражали споры между Хрущевым, Президиумом и военными лидерами по поводу того, можно ли победить в ядерной войне. Советская ядерная стратегия еще не вполне сформировалась, и поэтому эти споры тщательно охранялись, как военные тайны. В советской прессе, в противоположность открытым дебатам в Соединенных Штатах, гражданские политики не проводили открытых дискуссий о стратегических доктринах, не было и их критического рассмотрения. Только в 1962 году в Москве было опубликовано первое издание «Военной стратегии» маршала В. Д. Соколовского, где определялся подход к советской военной доктрине. Летом 1961 года Пеньковский знакомил группу с совершенно секретными советскими дебатами о ядерной стратегии, которые для американцев были полны противоречий и загадок.

Целью американской стратегической доктрины к 1960 году было прежде всего устрашение. Если бы это не возымело действия, необходимо бьіло бы нанести врагу катастрофический урон. Если враг атакует первым, Соединенным Штатам все же надо иметь достаточно ядерного оружия, чтобы нанести ответный удар и уничтожить атаковавшего.

Советская стратегическая доктрина оговаривала особо, что Советский Союз сохраняется как нация со своей идеологией и невредимыми стратегическими силами. Особое внимание уделялось всеобщей гражданской обороне и планированию, которое поддерживало надежду на то, что СССР может выжить и политически побороть главного врага. Его ядерная стратегия выражала политическую идеологию; американская стратегия была психологически ориентирована, основана на военных планах, не координируемых с КС В ВС{38}.

Разница в объекте особого внимания имела важное стратегическое значение. Американская стратегия главное внимание уделяла массовому разрушению, выводу ядерных сил противника из строя и парализации его общества. Советская ядерная стратегия делала акцент на самом процессе ядерной войны, подразумевая, что ядерную войну можно выиграть. Стратегия «массированного возмездия», впервые сформулированная администрацией Эйзенхауэра, с середины пятидесятых годов была официальной ядерной политикой в Америке. Массированный ответный удар был изобретен преимущественно как устрашение; политика признавала, что любое советское руководство не решится бросить вызов американскому ядерному преимуществу. Однако после запуска спутника в 1957 году массированный ответный удар перестал быть устрашением, и Хрущев претендовал на ядерный приоритет. Советский Союз продемонстрировал потенциал МБР и мог требовать от Америки ответной реакции. Раздавались призывы пересмотреть программы научного и математического образования в Америке, чтобы увеличить число инженеров. ЦРУ организовало Директорат науки и техники, принимая вызов Советов и отвечая на их достижения в области ракетной техники и космоса. США были вынуждены предстать перед новой реальностью: ядерная сила Советов росла, и ее было уже достаточно, чтобы изменить американский образ жизни.

Многие из тех, кто занимался внешней политикой, и в первую очередь Совет по международным отношениям в Нью-Йорке, утверждали, что угроза ведения тотальной ядерной войны в ответ на агрессию любого масштаба в любой точке планеты не вызывает доверия{39}. В результате исследований Совета в 1957 году была опубликована полемическая книга Генри’ Киссинджера «Ядерное оружие и внешняя политика», защищавшая концепцию «ограниченной ядерной войны» и вызвавшая споры по всей стране. Киссинджер, член Совета, считал, что способность вести ограниченную ядерную войну предоставит США «ряд возможностей противостоять вызову Советов» и ядерному шантажу с их стороны. По поводу политики устрашения он писал: «Ограниченная ядерная война кажется более реальной, чем обычная война, потому что она представляет собой наиболее правдоподобную угрозу». Киссинджер не предполагал, что ядерную войну можно выиграть, он считал только, что концепция «ограниченной ядерной войны» расширит возможность выбора средств для предотвращения всеобщей ядерной войны. Отказ идти на риск даже в ограниченной ядерной войне, предупредил он, «равнозначен тому, что мы предоставим советским лидерам свободу действий»{40}.

Кеннеди пришел к власти абсолютно скептически настроенным по поводу положения дел в Департаменте обороны. Роберт Макнамара, бывший президент компании «Форд мотор», решивший возглавить Пентагон, привел с собой группу промышленных менеджеров, ставших известными как «крутые ребята» из-за безжалостного снижения цен и попыток усовершенствовать практику поставок и менеджмента в Пентагоне. Большая часть их скептицизма относилась к общественному восприятию советской угрозы, что явилось источником борьбы различных служб за фонды на новые военные программы. При Макнамаре была сделана попытка определить силу и реальность советской ядерной угрозы для принятия решения по выделению фондов на разработку новой системы ракет. Система, которая при Эйзенхауэре не встречала противников, теперь была под большим вопросом. Это привело к созданию в Европе военных сил обычного типа.

Администрация Кеннеди заменила стратегическую концепцию «массированного возмездия» концепцией «гибкого ядерного реагирования». Президент и его главные помощники, государственный секретарь Раск, секретарь по обороне Макнамара и советник по государственной безопасности Макджордж Банди, имели лишь частичный доступ к советской стратегической доктрине, пока на сцену не вышел Пеньковский. Они горели желанием узнать больше и были полны решимости заняться этим.

Отчеты Пеньковского и его личные оценки тех, кто формировал советскую политическую и военную стратегию, помогали проникнуть во внутренние советские военные споры по поводу ограниченной ядерной войны и использования ядерного оружия.

Пеньковский, говоря о Хрущеве, рассказал, что среди представителей командования советских вооруженных сил обсуждается вопрос: может ли ядерная война быть выиграна и, если да, как надо ее вести?

До смерти Сталина в 1953 году Советы считали, что война с Западом неизбежна, а в ядерной войне можно победить. Это вытекало из утверждения Сталина, основанного на «превосходстве» марксизма-ленинизма и убеждения, что у СССР будет преимущество в любом конфликте{41}. Идеология будет стимулом для победы Советов. Запад увидел в этом непонимание реальной мощи ядерного оружия. Для СССР, заметил бывший заместитель министра обороны Роузвел Джилпатрик, «ядерное оружие было просто одним из видов артиллерии»{42} .

Во время борьбы за власть после смерти Сталина премьер-министр Георгий Маленков и его сторонники утверждали, что война между капиталистическими странами и Советским Союзом более не является неизбежной. Ядерная война приведет к «уничтожению мировой цивилизации», предупреждал Маленков. Он боролся за то, чтобы перебросить ресурсы из военной промышленности на потребительские фонды и завоевать популярность в советском народе. Хрущев атаковал Маленкова и получил поддержку советских военных, настаивая, что мировая война принесет победу Советскому Союзу и социализму. К 1957 году Хрущев избавился от Маленкова; осознав реальность американской ядерной мощи, он изменил свою точку зрения и говорил теперь о мирном сосуществовании. В марксистско-ленинской терминологии мирное сосуществование было «специфической формой международной классовой борьбы», что допускало двоякое толкование и делало невозможной ядерную войну. Китайцы сильно нападали на Хрущева за попытку путем обмана занять позицию политического превосходства и за отказ от угрозы неизбежной ядерной войны.

Советская военщина следовала руководству Хрущева; после запуска спутника в 1957 году показалось, что хвастливые высказывания Хрущева имели под собой какую-то почву, и было выделено больше средств на развитие советских ракет и военной промышленности. Однако, чтобы расширить советские стратегические ракетные силы, Хрущев вскоре сократил фонды, выделенные на военные вооружения обычного типа, чем и испортил отношения с военным руководством. В своих речах он подчеркивал ядерное превосходство Советов и продолжал настаивать на том, что Советский Союз имеет право поддерживать войны за национальную независимость, на словах занимаясь вкладом в дело мирного сосуществования.

Советская военная доктрина после запуска спутника изменилась, и американские стратеги занялись ее анализом. Отставной генерал-лейтенант армии США Уильям И. Одом, ведущий эксперт по советским вооруженным силам, изучал советскую ядерную доктрину в течение двадцати пяти лет после запуска спутника. Он отметил:

«Точка зрения Советов по ядерному оружию имеет немного общего с распространенными на Западе взглядами. Принимая революционный характер ядерного оружия в современной войне, советское руководство действовало, пользуясь традиционным допущением, что война, даже ядерная, должна быть подчинена политике; что ядерная война может вполне разразиться и что советские силы должны быть созданы, организованы и обучены для ее успешного ведения в ядерных, химических и биологических полевых условиях.

Самое важное: хотя применение ядерного оружия может быть решающим в начальной стадии войны, оно не приведет к победе. Все службы и типы оружия должны быть доктринально задействованы в общевойсковом подходе к войне. Как считают советские военные теоретики, ядерное оружие сильно влияет не только на стратегический, но и на технический и тактический уровни ведения войны. Ядерное оружие — вещь вполне реальная, и его применение требует гигантского внимания, материальной подготовки, специального обучения и психологической твердости. Наконец, огромные ресурсы, необходимые для подготовки к ядерной войне, наряду с положениями советской доктрины предполагают серьезный подход к делу, что было недооценено на Западе»{43}.

Проводя политику «массированного возмездия», США собирались предпринять тотальное ответное нападение и разрушить промышленные и населенные центры Советского Союза и Китая. Ядерные бомбы будут применены командованием стратегических ВВС, возглавляемым генералом Кертисом Лемэем. С 1951 по 1955 год чрезвычайный военный план КСВВС, одобренный Объединенным комитетом начальников штабов, предусматривал, что через шесть дней после начала конфликта на Советский Союз будет сброшено 114 ядерных бомб. Однако, по предположительной оценке, даже после столь массированной бомбардировки будет разрушено лишь 30—40 процентов промышленных предприятий Советского Союза. У СССР все еще останется достаточно военных сил, чтобы захватить некоторые районы Западной Европы, Среднего и Дальнего Востока{44} .

После взрыва первой советской водородной бомбы в ноябре 1955 года Объединенный комитет начальников штабов включил в список мишеней советские военные аэродромы и «объекты атомной энергии». Эйзенхауэр дал КСВВС указание добиться высокого процента «вероятности повреждения». Лемэй мог интерпретировать это руководство как ему Бог на душу положит{45}. Военно-морские силы США, располагающие авианосцами с самолетами-носителями с ядерными зарядами, независимо от КСВВС выбирали цели в Советском Союзе и Китае.

В 1960 году Эйзенхауэр приказал организовать Объединенный штаб планирования стратегических целей, чтобы создать координированный план американской ядерной атаки. Он стал известен как «Общий план действий», столь секретный, что имел собственную классификацию секретности: «предельно засекреченная информация». В своем исследовании «Общего плана действий», секретных планов США по ядерной войне, Питер Прингл и Уильям Аркин объясняли: «Борьба за объекты поражения порождала необходимость производить больше оружия». К лету 1960 года, когда адмиралы и генералы встретились, чтобы определить стратегические цели, стратегический запас США возрос с 1000 до 18 000 боеголовок за пять лет. За то же время количество объектов поражения на территории СССР возросло с 3000 до 20 000{46}.

Президент Кеннеди знал о планах по ядерной войне. Когда ему показали «основную оценку» ведения стратегической ядерной войны между США и Советским Союзом, он упомянул об этом в разговоре с Раском: «И мы еще называем себя людьми»{47}. Начался переход от концепции «массированного возмездия» к дифференцированному ядерному ответу.

Во время берлинского кризиса, в августе 1961 года, когда могла разразиться ядерная война, секретарь по обороне Роберт Макнамара и командующий НАТО Лорис Норстэд пересмотрели планы ядерной войны. Макнамара, к своему неудовольствию, выяснил, что если американские силы в Берлине потерпят поражение, то, по плану, все еще предусматривались массированный ядерный ответный удар по Советам и попытка всеми имеющимися силами разрушить важнейшие объекты, включая населенные центры. «Этот вариант меня совсем не успокоил», — вспоминал Макнамара.

Сомнения Макнамары в надежности американской ядерной стратегии возросли, когда он летом 1961 года — вскоре после визита туда Пеньковского — встретился в Лондоне с лордом Маунтбаттеном. В то время лорд Маунтбаттен занимал в Англии пост, равнозначный председателю Объединенного комитета начальников штабов в Америке. Когда Макнамара начал обсуждать ядерный «вариант», Маунтбаттен спросил: «Вы с ума сошли?»{48} Англичане, как и американцы, понимали, что пора разработать новый подход. Первым шагом была концепция «дифференцированного ответа».

Под руководством Кеннеди Макнамара дал приказание пересмотреть первый «Общий план действий», содержащий пять основных и разнообразные дополнительные варианты. Основными объектами атаки были:

1. Советские стратегические силы ответного удара, как то: ракетные базы, авиабазы, укрытия для подводных лодок, заводы, производящие ядерное оружие, и склады.

2. Система советской воздушной обороны, укрепления вне городов, особенно находящиеся на пути атакующих бомбардировщиков США.

3. Системы воздушной обороны, расположенные вблизи городов.

4. Советские командные пункты.

5. При необходимости всеохватывающая «спазм»-атака, первый термин для массированного возмездия.

Единственная подробность нового «Общего плана действий», просочившаяся в печать, — решение не атаковать города — «негородская доктрина». Вклад Макнамары в ядерную стратегию получит название обоюдного гарантированного уничтожения{49}.

Информация Пеньковского летом и осенью 1961 года, особенно копии статей, обсуждавших ядерную стратегию в особо секретном журнале «Военная мысль», показывала, что Советский Союз движется к стратегии ядерного боя в направлении, противоположном новому американскому мышлению. Отчеты Пеньковского сильно влияли на решение Кеннеди ужесточить свою позицию по Берлину и не поддаваться угрозам Хрущева об одностороннем мирном соглашении с Восточной Германией, в результате чего роль союзников в Восточном Берлине окажется недействительной{50} .

Пытаясь узнать все, что требовалось, Шерголд придерживался четких доказуемых фактов, которые можно было оценить с профессиональных позиций. Его меньше интересовали теоретические рассуждения Пеньковского. Шерголд требовал, чтобы Пеньковский рассказал о разговорах между Варенцовым и другими членами командования по поводу размещения ракет:

— Я хотел бы абсолютно точно узнать, кто и когда ему сказал, что атомные боеголовки взяты со склада и перевезены на военные базы?

Пеньковский ответил:

— Когда ситуация в Берлине ухудшилась, Хрущев, пользуясь поддержкой Центрального Комитета, приказал, чтобы эти атомные боеголовки привели в состояние готовности и переправили к месту запуска: он хочет поддержать свою политику силой. Хрущев понимает, что мы (Запад) можем первыми нанести удар.

— Но кто вам это сказал? — настаивал Кайзвальтер.

— Прежде всего Бузинов (помощник Варенцова). Позже в штабе артиллерии я от разных офицеров слышал, что им приказали проверить на практике, сколько потребуется времени, чтобы привести в готовность атомные боеголовки, чтобы смонтировать их и привести в стартовое положение, и как войска относятся к использованию такого оружия. Короче, все предыдущие расчеты теперь проверяются на практике. Они готовятся к тому, чтобы, если нужно, применить атомное оружие{51}.

Кайзвальтер попросил Пеньковского объяснить, чем вызвано противоречие между нынешним воинственным отношением Хрущева к политике мирного сосуществования и тем, что он сам провозгласил ее на XXI съезде партии.

Пеньковский ответил:

— Я понял ваш вопрос. С советской точки зрения все диалектически взаимосвязано. В то время Хрущев говорил нечто прямо противоположное его сегодняшним словам. В сущности, в 1958 году он сообщил точную дату подписания германского мирного договора,

а потом от нее отказался. Он не угрожает, а размахивает дубинкой и следит за реакцией. Если реакция не в его пользу, он перестает размахивать дубинкой. В то время не существовало военных сил, способных поддержать его нынешнюю политику. Теперь он оседлал армейскую лошадку, и, хотя у него недостаточно сил, он начинает говорить по-другому. Почему он так много лет молчал, а теперь разговорился? Он утверждает, что у Запада много уязвимых мест, что мы не вполне подготовлены. Он подробно изучил и некоторые наши потенциально сильные стороны, используя коммунистических агентов. Он чувствует, что обладает силой, что может действовать таким образом и что Кеннеди, Макмиллану и де Голлю придется с ним считаться. Теперь мы заговорили «с позиции силы», и он чувствует себя не вполне в своей тарелке, но все еще надеется, что мы и вторую пилюлю проглотим (Пеньковский имел в виду сепаратное подписание договора с Восточной Германией).

То, что вы называете противоречием, на самом деле — диалектическое отступление. Он хочет использовать возросшую военную мощь для того, чтобы одержать политическую победу в германском споре. Если мы не будем действовать решительно, он одержит моральную победу и получит дополнительное время. Однако если не дать Хрущеву передышки, он может отступить и год-полтора поразмышлять обо всем этом. Конечно, он, как и мы, будет в это время вооружаться. Это будет настоящая игра на нервах.

Потом Пеньковский изложил суть стратегии Хрущева и предсказал, что гонка вооружений между Советским Союзом и Соединенными Штатами будет продолжаться в течение ближайших тридцати лет. Диалектический материализм видит историю как процесс изменений, вызываемых постоянным конфликтом. Каждая идея, или тезис, вырабатывает собственный антитезис; из их борьбы возникает новый синтез, сохраняющий элементы и того, и другого и вытесняющий их. Советская историческая теория считала, что капитализм — это тезис, создающий зародыш собственного уничтожения, социализм. В вытекающей отсюда борьбе между капитализмом и социализмом рождается коммунизм, когда будут окончательно упразднены все государства. Марксизм-ленинизм и история, по мнению Хрущева, были на его стороне.

— Повторяю, — сказал Пеньковский, — что любая уступка будет расцениваться Хрущевым как проявление нашей слабости. Между прочим, все это — следствие той проблемы, которую вы сами создали в 1956 году в Египте во время суэцкого кризиса. (Англичане и французы атаковали египетские войска в Суэце, и Израиль вошел в Синай после того, как президент Насер национализировал летом 1956 года Суэцкий канал. Под давлением Объединенных Наций французы и англичане вывели свои войска из района Суэцкого канала, а израильтяне покинули Синай.)

На самом деле то, что вы еще терпите Кастро на Кубе, Хрущев считает своим достижением. Видите ли, противоречие в том, что, если вы пытаетесь строить с ним отношения на разумной, гуманной основе, он воспринимает это как доказательство слабости{52}.

— Рассчитывает ли Хрущев на то, что армия в случае войны будет ему верна? — спросил Кайзвальтер.

— Какому-то проценту войск он доверяет, но в целом он в них не уверен. Вот почему он так рассчитывает на ядерное оружие. Вот почему он утверждает, что любой локальный конфликт перейдет в атомную войну. Это абсурдно, это только доказывает его исключительную агрессивность. Он пытается запугать людей, и наших, и своих{53}.

— Если союзникам удастся отстоять доступ к Берлину, может ли Хрущев начать в этом случае тотальную войну? — мрачно спросил Кайзвальтер.

Пеньковский, не раздумывая, ответил, что, несмотря на свои угрозы, «Хрущев не хочет мировой войны и попытается одержать локальную победу над союзниками, но если он почувствует, что сил у него достаточно, чтобы убрать США и Англию — лидеров НАТО, то, возможно, он нанесет удар первым. Даже несмотря на то, что раньше Генштаб и советская внешняя политика осуждали концепцию внезапной атаки, как у Гитлера, теперь они пришли к точке зрения, что преимущество на той стороне, которая первой наносит внезапный массированный удар, и они готовятся к тому, чтобы суметь это сделать.

Хрущев не может собрать достаточно сил для одновременного удара по всем потенциальным врагам, поэтому он уделяет особое внимание США и Англии, прикидывая, что остальные союзники не будут держаться вместе, так как у них мало общего и они захотят только выжить. Вывод: если он не откажется от своих диких предложений и невыполнимых условий, мы должны ударить первыми, иначе он может нанести удар нам»{54}.

Кайзвальтер спросил Пеньковского: «Что думают военные высших рангов о взглядах Хрущева на советскую политику в Германии? Поддерживают ли они Хрущева?»

— Министр Малиновский полностью поддерживает Хрущева, хотя про себя, может, и думает, что, вероятно, не время идти на такой риск. Никто не может открыто выступать против Хрущева. Таких просто уберут. Каждый боится потерять свое место. Вы думаете, Чураев хочет расстаться со своим цветником в 20 000 кустов роз? Они скорее будут смотреть, как все горит синим пламенем, и сгорят сами, чем скажут сейчас что-нибудь против, за что их сместят{55}.

— Если Хрущев хорошо осведомлен о превосходстве западного оружия над советским, как он может быть столь самонадеян? — спросил Кайзвальтер.

— Видите ли, он чувствует, что Запад не вполне подготовлен. Он чувствует, что Запад был бы очень сильным при лучшей организации, но так как внутри НАТО существуют разногласия, то, возможно, некоторые страны выйду! из НАТО, и в этом слабая сторона Запада.

— Он не признает, что у Запада явное преимущество в вооружениях? — повторил Кайзвальтер.

— Он признает нашу (Запада) силу, но чувствует, что противоречия внутри НАТО достаточно сильны, что, несомненно, ему на руку. Он предвкушает победу из-за этого, — сказал Пеньковский. Он намекал на то, что в НАТО не могли прийти к соглашению по злополучным многосторонним ядерным силам и боялись, что Западная Европа станет первой военной ядерной зоной{56}. Туманные слова Шерголда о Франции и боязнь, что Советы проникли в секретные французские службы, были доказательством серьезной озабоченности, но по большому счету они не сомневались в силе и единстве Запада. Хрущев слишком полагался на несходство стран внутри НАТО и недооценивал объединяющий их страх перед ним.

Шерголд, прежде чем отправиться спать, жаждал поговорить о Винне.

— Во имя будущего нашей операции нам надо помнить, что для Винна чрезвычайно важно делать что-то для фирм, которые он представляет. Он кучу времени провел, шатаясь по Парижу. Он не выполнил своих заданий. Ему надо ехать в Югославию, нельзя оставаться здесь. В противном случае он потеряет работу и виды на будущее, — сказал Шерголд.

Пеньковский ответил, что Винн ему говорил о том же. Винн еще на день-другой останется в Париже, чтобы показать ему город, а потом поедет в Югославию. Когда они с Винном обедали, по словам Пеньковского, Винн забыл деньги.

— Мне пришлось дать Винну денег, чтобы он заплатил за наш обед. Он хороший парень, и мы от него в восторге. Он немного эгоистичен, конечно, но честен и много для нас сделал. Ему надо и дальше помогать, как — это ваша забота, не моя, — сказал Пеньковский{57}.

Встреча закончилась в полночь. Пеньковский предвкушал, как они с Винном посвятят себя парижским развлечениям в выходные.


Дж. Шектер, П. Дерябин Шпион, который спас мир. Как советский полковник изменил курс «холодной войны». Кн. 2 | Шпион, который спас мир. Том 2 | Глава двенадцатая. Безопасность или слава