home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4

На улице заводского посада было полно народу. Принаряженные – кто во что смог – мужики, женщины, старые и молодые, кто с малыми детьми, а кто и впусте, выстроились по обе стороны дороги, ведущей от конторы рудника к церкви. Ребятишки постарше не могли устоять с родителями – звонко перекликаясь, шныряли туда-сюда, словно иголки, сшивая отдельные группки взрослых в нечто единое, говорливо-ожидающее чего-то необычайного.

Стариков было совсем мало: что поделать – не доживали приписные мужики до стариковского отдохновения.

У церкви возле столика с водруженной на него в походном киоте большой иконой Божьей Матери, стояли протоиерей Фортунат, благочинный иркутского кафедрального Богоявленского собора, с диаконом Филофеем, приглашенные в поездку самим генерал-губернатором; готовые к молебну, они сияли под августовским солнцем своими одеяниями: протоиерей – золотой парчовой фелонью и епитрахилью, диакон – белоснежным стихарем и орарем. Послушники держали хоругви с ликами Спасителя и Николая Чудотворца. В сторонке кучковались пожилые прихожанки в черных одеждах, с малыми иконами в руках. Еще дальше, на пригорке, шевелились серые массы каторжан – мужчины отдельно от женщин, в первом ряду которых выделялись своими животами Татьяна Телегина и Любаша Вепрева. Каторжан сторожили – конечно, больше для порядка, чем по сути, – четыре солдата с ружьями.

Гринька и Кузьма (он пристроил свою маманю в компанию к соседям) встали так, чтобы генерал-губернатор, проходя мимо, не пропустил их взглядом, но и чтобы невесты их каторжанские тоже были у них на виду.

Возле конторы заводского управления, от которой, собственно, и начиналась улица, ведущая к церкви, тоже собралась довольно большая группа; в ней чувствовалось свое внутреннее волнение и наблюдалось движение. Вдруг в этой группе все одновременно замерли, потом быстро разделились на две половины, образуя проход, в проходе появились важные – это было видно и понятно даже издалека – фигуры, остальные стали пристраиваться за ними, и сразу же начался стихший было, после сбора народа, колокольный трезвон.

Люди заволновались. Разговоры прекратились, ребятишки притихли, все взгляды устремились навстречу процессии.

Первыми шли Муравьевы и Запольский, жена которого была больна и мужа в поездке по области не сопровождала.

Генералы в темно-зеленых мундирах – на стоячих воротниках шитое золото дубовых листьев, золото же на эполетах с бахромой и недавно введенных аксельбантах; на голове – высокие каски с двуглавым орлом и белым султаном из конского волоса; вокруг пояса серебристо-черно-оранжевые шарфы с кистями на правом боку, а на левом – сабли; белые панталоны заправлены в высокие блестящие ботфорты. Одна лишь разница – в количестве серебряных звезд на эполетах: у Запольского две, у Муравьева три, – но кто их издали различит и сочтет? Генерал-майор, высокий и статный, выглядел заметно старше небольшого ростом, узкоплечего генерал-лейтенанта (он и был старше – на целых двенадцать лет! – черные усы и бакенбарды прошиты изрядной сединой), а потому для тех, кто не знал Муравьева в лицо – то есть почти для всех приписных, – вполне мог сойти за генерал-губернатора. Он это отлично понимал и шагал величаво, самодовольно скаля крупные зубы и покровительственно кивая во все стороны в ответ на начавшиеся с их приближением благодарственные крики собравшихся на торжество. Муравьев искоса, весьма иронически, наблюдал за ним, не забывая также приветствовать людей свободной правой рукой, левой придерживая за локоток Екатерину Николаевну, которая тоже слегка помахивала ручкой и радостно улыбалась, слушая мужа, вполголоса говорившего:

– Смотри, Катюша, на этот праздник – сколько у людей счастья и благодарности. А ведь это ты его придумала, с тебя все началось…

За ними шли бергмейстер в мундире полковника горного ведомства с супругой, гражданские и военные из свиты генерал-губернатора, среди которых были Струве и Сеславин, чиновники заводского управления.

Вагранов с беременной Элизой – она была на шестом месяце и прикрывала живот свободной атласной блузой – устроились в конце процессии, чтобы меньше быть на виду. Иван Васильевич не хотел брать подругу в поездку (плохие дороги, растрясет, а это опасно для ребенка), однако Элиза уперлась, устроила небольшой скандал со слезами, и штабс-капитан сдался. Муравьев тоже был против, но его уговорила Катрин, во всем потакавшая своей наперснице. Теперь они хотели улучить момент, чтобы потихоньку выйти из процессии до начала молебна – так пожелала Элиза: ей было тяжело долго стоять на одном месте, – но увильнуть пока не получалось. Процессия, не спеша, под колокольный звон, двигалась к церкви. Ожидавшие ее на обочинах дороги приписные крестьяне смыкались сзади и шли общей толпой. Толпа подпирала, охватывая хвост процессии, уплотняла ее ряды.

– А вон тех парней я, кажется, знаю. – Вагранов показал Элизе на двух одинаково рыжебородых богатырей, с явно растерянным видом топтавшихся впереди на обочине. – Давай задержимся подле них. Похоже, они чем-то озадачены.

Элиза согласно кивнула, и они с трудом, но плавно, переместились в общем потоке идущих, а затем и вовсе покинули его как раз возле Гриньки и Кузьмы. Те, действительно, были обескуражены тем, что генерал-губернатор прошел мимо, даже не взглянув в их сторону: был занят своей женой. Они глядели вслед и не знали, что делать дальше, потому и не заметили остановившихся рядом с ними офицера под ручку с молодой беременной бабой.

– Здорово, молодцы! – приветствовал их офицер.

Оба парня воззрились на него с недовольным видом: чего, мол, надо, господин хороший, шел бы ты своей дорогой. Правда, взгляд Гриньки тут же прояснился:

Кузьма наморщил лоб, вспоминая, потом широко улыбнулся:

– Я. – кивнул Вагранов. – Вот, Элиза, знакомься: это Григорий Шлык, о котором я тебе рассказывал: он за любимой девушкой пришел в Сибирь, – а это Кузьма Саяпин, плавильщик завода, из приписных крестьян, теперь казаком будет. Собственно, можно сказать, с разговора генерала с ним и началась вся эта история с приписными. А это, парни, Элиза, моя жена. – Элиза протянула руку, Гринька и Кузьма осторожно ее пожали. – Вот, ребенка ждем, – добавил Иван Васильевич с гордостью.

– Дак и мы ждем! – воскликнули парни чуть ли не хором.

– Иван Васильич, помочь твоя нужна, – заторопился Гринька. – Мы тута венчаться желаем, а то моя Танюха вот-вот разродится, и у Кузи Любаша тож чижолая. А ребятенки должны в законе рождаться, а не абы как.

– Так в чем же дело? Венчайтесь!

– Дык разрешение надобно, от генерала. Они ж каторжанки!

– Я не поньяла, – сказала Элиза. – Кто есть каторшанки?

– Бабы наши, – пояснил Кузьма. – У Гриньки – Татьяна, у меня – Любаша. Брюхатые они. Как и вы, мадам.

– Я не мадам. Я – мадемуазель.

– Мадам, мамзель, какая разница! Главное – у вас робенок будет. А я страсть как робенков люблю!

– Твоя – чё, нерусская, чё ли? – спросил Гринька Вагранова, пока его побратим вел глубокомысленную беседу с офицерской женкой. Вполголоса спросил, в самое ухо.

– Француженка, – коротко и тоже вполголоса ответил штабс-капитан. Гринька понимающе кивнул и нахмурился: вспомнил «француза» Вогула – где-то он теперь, бандит-поджигатель? – Ну, вот что, парни, – громко сказал Иван Васильевич, – я все понял. Где невесты ваши разлюбезные?

– Дык вона стоят, с каторжанами, – показал Кузьма.

– Ждите конца молебна. Я генералу доложу. – И бережно взял под руку Элизу. – Придется нам все же, дорогая, идти туда.

– Нет, Ванья. – Элиза высвободила руку. – Иди одьин. Я не люблью толпу. Мы здесь подождем.

– Ну, ладно. Вы, парни, мне за жену головой отвечаете.

– Не боись, Иван Васильич, – сказал Гринька. – Ты иди, замолви за нас словечко.

Тем временем процессия достигла церкви, а толпа, катящаяся за ней, заполнила площадь. Генералы остановились возле столика с иконой, жены и свита остались за их спиной.

Муравьев поднял руку, и шумливый гул толпы постепенно стих. Перестали звонить колокола.

– Я, генерал-губернатор Восточной Сибири Муравьев, – разнесся над головами звучный голос, – привез приписным крестьянам высочайшее повеление. Слушайте все! – Старший адъютант Сеславин подал Николаю Николаевичу красную кожаную папку с золотым тиснением, генерал раскрыл ее и начал читать: – «Божиею поспешествующею милостию, Мы, Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса Таврического, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский, повелеваем, – генерал передохнул, коротко глянув на толпу, слушавшую в глубоком молчании, и продолжил: – всех крестьян, приписанных заводам и рудникам Нерчинского горного ведомства, перевести в казачье сословие и включить в состав вновь создаваемого Забайкальского казачьего войска». Повеление скреплено личной подписью государя нашего императора Николая Первого от двадцать первого июня сего тысяча восемьсот пятьдесят первого года. – Генерал отдал папку адъютанту, потом оглядел сосредоточенные физиономии близстоящих мужиков и баб, любопытные мордашки мальчишек и девчонок, выглядывающих из-за родителей, и крикнул: – Поздравляю вас, господа казаки! Отныне вы на службе государевой – защитники границ Отечества нашего! – Он снова передохнул и закричал уже во всю силу легких: – Слава великому государю нашему Николаю! Ура-а-а!!

Поднялся шум. Крики «Слава!», «Ура!», «Спаси тя Господи!», «Прими поклон наш, батюшка!» смешивались и перекатывались волной из конца в конец площади. Кто-то вдруг, крестясь, встал на колени, и все, словно только того и ждали, последовали этому примеру. Многие начали бить земные поклоны.Генерал, а следом за ним офицеры и чиновники из свиты попытались поднимать людей с колен, но скоро отступились и принялись ждать конца столь крайнего проявления то ли благодарности, то ли верноподданнических чувств.

Потом был молебен на открытом воздухе во здравие помазанника Божия императора всероссийского Николая. Диакон Филофей во всю мощь своего баса, в сопровождении хора послушников, пел хвалебные ирмосы [65]  – о сотворении мира и Воплощении Сына Божия, о Церкви и стремлении души к свету Христову, возносил к небу молитвы об избавлении от греховной бездны и страданий и, наконец, прославлял Богоматерь.

Народ, встав с колен, усердно крестился. Протоиерей Фортунат окроплял всех святой водой и благословлял на вольное житие и служение царю и Отечеству.

Вагранов, добравшись до генерал-губернатора, стоя за его спиной, поведал ему о просьбе Шлыка и Саяпина.

– Ну, Шлыка и его желанную я помню, а кто такой Саяпин? – нахмурился Муравьев.

– Плавильщик здешнего завода. В первый приезд сюда вы с ним разговаривали в заводском дворе.

– А-а, да-да, припоминаю… И что, обе девицы уже беременные?

– Да! Татьяна, которая вас спасла, вот-вот разродится…

– Хорошо. Пусть обе пары сюда подойдут. Сейчас молебен кончится, и я попрошу отца Фортуната обвенчать их. А ты шафером будешь, раз уж выступил просителем.


предыдущая глава | Схватка за Амур | cледующая глава