home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава третья

В конце февраля 1957 года, как и было запланировано, завершилось строительство моего нынешнего дома на месте прежнего, сгоревшего, в Восточном Накано, и я смог наконец выехать из дома, который снимал в Мисюку.

Жена Н., проектировавшего мое новое жилье, дочь профессора медицины, с которым я во время своего пребывания в Париже почти год поддерживал дружеские отношения, только-только начала работать в Токио дизайнером по интерьерам и взяла на себя труд подобрать и закупить для нас мебель, чем сильно нас выручила, но сам переезд обещал быть весьма тяжелым и хлопотным. Наша семья на тот момент состояла из меня, моей жены и четвертой дочери, ученицы третьего класса школы верхней ступени. Едва мы начали приготовления к переезду, жена вдруг сказала с грустью в голосе:

— Этот Ёсабуро, с тех пор как решилось его устройство на службу, у нас и носа не кажет, а в университете сейчас, кажется, каникулы, может, он мог бы нам помочь… Позвонить, что ли, ему?

— Возможно, у него сейчас выпускные экзамены… К тому же не настолько мы с ним близки, чтобы просить о помощи при переезде.

Так я ответил, но при этом подумал, что сын того Тигра, хоть и проучился в Токийском университете, не блещет ни красноречием, ни манерами, сразу видно — выходец из рыбацкой деревни, поэтому, несмотря на то что его взяли в банк М., в будущем ему придется несладко, надо бы за ним присмотреть. Как бы там ни было, меня несколько удивляло, что в последнее время он перестал у нас появляться.

Возвращаясь к переезду — женщина, которая до войны долгое время служила у нас домработницей, а сейчас работала в Акабанэ (от пожаров она не пострадала и жила в полном достатке), пришла за два дня до переезда и помогала в течение нескольких дней, чем оказала жене неоценимую услугу. И все равно, намаявшись за два дня переезда, жена в новом доме тотчас повалилась на кровать и даже не стала ничего есть.

Прошло пять дней после переезда, и в конце концов у нас троих наладилась обычная семейная жизнь.

Младшая дочь училась в третьем классе женского колледжа и была рада тому, что из нового дома удобнее ходить на учебу. За год до того, как она пошла в школу, по условиям военного времени мы отказались от прислуги, и она привыкла все свои дела делать сама, а кроме того, постоянно помогала матери по хозяйству.

Моя жена радовалась, что благодаря этому она может жить без чужой помощи в соответствии со своим идеалом жены крестьянина. Что касается непривычных бытовых устройств в новом доме, дочь, расспросив мастеров о премудростях их эксплуатации, подробно записала и повсюду развесила инструкции, да еще всякий раз вежливо объясняла матери, как ими пользоваться. И жена была счастлива, что может в полной мере наслаждаться достижениями цивилизации.

Мой кабинет располагался на втором этаже, в комнате, выходящей на юг, здесь все уже было обставлено — кровать, обогреватель, мебель, книжные полки, и главное — большой письменный стол, на котором вольготно могли разместиться рукописи и справочники. Поскольку я влез в долги при строительстве нового дома, мне предстояло вести жизнь, еще больше напоминающую жизнь батрака, и вкалывать еще усерднее, чем в моей комнатушке в Мисюку.

Мы прожили в новом доме две недели, когда однажды, ближе к вечеру, зазвонил внутренний телефон, и жена сказала:

— Пришел Ёсабуро, ждет в саду.

Надеясь немного передохнуть, я спустился в сад.

За время войны сад совсем одичал, и после нашего переезда его восстановлением занимались садовники, отец и сын, служившие здесь еще до войны, Лично мне было совсем не до устройства сада, но садовник, работавший здесь с двадцатых годов, с того времени, как тесть построил здесь выездной дом, незадолго до переезда посетил меня в Мисюку и попросил, чтобы ему поручили благоустройство сада в новом доме. Я объяснил ему, что с моими затратами на новый дом и долгами мне сейчас не до сада, но старик продолжал настаивать, говоря, что из благодарности к прежнему хозяину (моему тестю) хочет посадить дубки вместо погибших при пожаре в качестве изгороди по четырем сторонам усадьбы.

После некоторых раздумий я отдал садовнику гонорар, полученный накануне, сказав:

— Вот все, что я могу дать на обустройство сада, на эти деньги делайте что хотите!

На следующий день после переезда старый садовник пришел доложить, что немедленно приступает к работе, поскольку нашел достаточное количество метровых дубков, годящихся на изгородь.

Я был очень занят работой, мне было не до сада, да и просто по своей безответственности я полностью положился на него. Но когда я, услышав, что меня ждет Ёсабуро, спустился в сад, увиденное меня поразило.

Студент стоял там в своей старой студенческой форме и старых гэта, а за его спиной, там, где от парадных ворот поднималась лестница, вместе со стариком садовником и его сыном трудились еще двое рабочих.

Едва завидев меня, старый садовник подошел.

— Вы наверняка знали до войны усадьбу графа К. в Касюэне, — сказал он. — После пожара ее стали распродавать отдельными участками, мне сказали, что великолепные садовые камни им мешают, и я получил их даром. Если маленькие камни положить по обе стороны от входа в дом, а большие вдоль лестницы, это очень украсит сад. Кроме того, я взял из сада графа алую сливу, которую хотели срубить, так что если ее посадить сбоку от входа в дом… Думаю, этому и покойный хозяин был бы рад…

— Спасибо… Во всем, что касается сада, я полностью полагаюсь на вас, делайте что хотите, пожалуйста, — сказал я и повернулся к студенту.

— Вот это дом! — воскликнул он.

— Ничего особенного. Всего лишь половина от прежнего, сгоревшего, никакой роскоши. С чем ты сегодня?

— Вчера меня вызвали в банк и официально утвердили мой прием на службу, дали мне множество наставлений, но теперь уже волноваться не о чем. Сразу же пошел к вам доложить и глазам своим не поверил — в доме уже новый жилец! Он сказал, что не знает, куда вы переехали. Пришлось расспросить соседей — и вот я здесь…

— Поздравляю! Значит, ты теперь служащий банка М., так получается. Когда на работу?

— Я бы хоть сегодня, но вообще-то с первого числа следующего месяца.

— Как бы то ни было, я рад за тебя. Ты добился того, что казалось невозможным, — поступил на службу в банк М., твое желание исполнилось, поэтому ходить каждый день на службу в банк должно быть для тебя счастьем, держись!.. Япония во всех отношениях осталась феодальной страной, и в банке среди служащих идет жестокая борьба за место под солнцем, но ты смотри на это как на спортивный марафон, а главное — береги здоровье, чтоб не надорваться.

— Вы теперь живете ближе к станции, в центр добираться стало удобнее…

Общаясь с молодыми людьми, я, как правило, ограничиваюсь тем, что выслушиваю их и не задаю вопросов. И на этот раз, как ни любопытно мне было узнать, сколько человек приняли на службу в банк М. и сколько из них выпускников Токийского университета, я не стал ни о чем расспрашивать Ёсабуро. Я видел, что больше всего его сейчас занимает мой новый дом, поэтому отослал его к садовникам. Их было четверо, они втащили два огромных валуна через ворота и подняли вверх на несколько ступеней лестницы. Я бы охотно с ними поговорил, но не желал им мешать и, ничего не сказав даже Ёсабуро, вернулся в свой кабинет и принялся за работу. Юноша, немного поговорив с женой, ушел.

В следующий раз он появился в моем доме в середине апреля, вечером воскресного дня. В тот день студент университета, преподававший моей младшей дочери французский язык, припозднился на занятиях, поэтому мы обедали позже обычного, и когда на десерт приступили к чаю, зазвонил дверной звонок, и дочь пошла открывать.

— Какой-то человек в гэта и старой одежде, — сообщила она, понизив голос, — назвался Ёсабуро.

— Это выходец из Ганюдо, поступивший на службу в банк М, — сказала жена. — Проведи его сюда! Угостим его чаем…

Дочь, недоумевая, вышла из столовой и привела юношу к нам. Он сразу сел за стол, но вид у него был как у безработного.

— Что это с тобой? Разве ты не ходишь на работу в банк?

— Но сегодня воскресенье, выходной.

— Пусть и выходной, все равно нельзя в таком виде показываться на люди! А ну как встретишь кого-нибудь из начальства или сослуживцев?

— Наверно, вы правы…

— Если уж, как ты сам говоришь, сбылась твоя мечта и ты стал банковским служащим, то первым делом ты должен, даже у себя дома, тщательно следить за своей внешностью. Поскорее избавься от своей деревенской закваски.

Жена налила чай и подала ему. Он, подув на горячий чай, стал пить, громко прихлебывая, точно вычерпывая ложкой. Жена невольно улыбнулась, но постаралась, чтоб он не заметил.

— Прости, что лезу со своими советами, но не стоит пить чай и кофе прихлебывая.

— Да?

— За это прихлебывание тебя будут презирать.

— Я не знал.

— Мы оба вышли из рыбацкой деревни, оба дикари, и надо в этом отдавать себе отчет. Я сам от этого много пострадал, поэтому и болею за тебя. От твоих манер, привычек разит рыбаком, и окружающие будут презрительно думать, что ты плохо воспитан. Ты ведь в университете занимался исключительно финансовыми проблемами и не усвоил культуры, которую дает литература, поэтому, даже окончив университет, ты остался дикарем!

— Да, так оно и есть. Вот и начальник вчера мне сделал замечание. Я несколько раз приглашал в кафе девушку, служащую в банке… Разумеется, платил я… Но, по словам начальника, тот, кто путается с девушками из банка, никогда не сделает карьеру. А если я претендую на место в руководящем составе, мне вообще нельзя заглядываться на сотрудниц… Я не знал, для меня это было полной неожиданностью, я должен быть благодарен начальнику за его замечание…

— Тебе повезло. Не сделай тебе начальник замечания, тебе был бы навсегда заказан путь наверх.

— Только не это! — Рассмеявшись, он обхватил голову руками.

— Кстати, раз уж ты пришел, у меня к тебе есть серьезный разговор. Готов ты меня выслушать?

— А что такое?

— Возмечтав посвятить свою жизнь банковской деятельности, ты, сам того не зная, следовал своему призванию, предначертанному тебе велением Бога, или, если угодно, волей Великой Природы. Только благодаря этому ты, совершенно не отвечавший критериям отбора, смог поступить на службу. Мое участие в качестве поручителя было бы недостаточным, чтобы невозможное сделать возможным. Посему ты должен осознать, что твоя теперешняя работа отвечает твоему жизненному призванию, и стремиться достичь в ней совершенства, чтобы исполнить свое предназначение.

— Вот оно что…

— Если ты этого не осознаешь, можешь ко мне больше не приходить. Это будет потеря времени для нас обоих.

— Но вы в первый раз заговорили об этом, а мне и в голову не приходило… Обещаю все серьезно обдумать.

— Я хочу, чтобы ты понял: ты и только ты можешь осуществить свое призвание, я в твою работу вмешиваться не намерен… Но мне бы хотелось, чтоб ты добился успеха, относясь сознательно к тому, что тебе определено. Поэтому-то, не боясь показаться сующим нос не в свое дело, я попрекнул тебя, когда в твоих манерах проскользнули застарелые рыбацкие ухватки. Если не исправишься, тебя будут считать невоспитанным и не оценят как должно… Я сам так и не сумел до конца отмыться от рыбацкой грязи, из-за которой много пострадал, может быть, поэтому я так щепетильно забочусь о тебе.

— Понятно…

Вскоре он ушел.


В следующий раз он пришел в сезон весенних дождей, в субботу, около трех.

Утром моя младшая дочь получила разрешение на учебу за границей, французское посольство выдало визу, и мы все облегченно вздохнули.

Дочь этой весной окончила высшие курсы женского колледжа. Она решила воспользоваться тем, что в открывавшемся в начале сентября международном съезде ПЕН-клубов от Франции должен был участвовать мой приятель Б., и поехать вместе с ним, чтобы поступать в Парижскую консерваторию. Готовясь к отъезду, она не докучала матери просьбами о помощи и сама собирала свой багаж. В Парижской консерватории уже училась наша третья дочь, писавшая нам каждую неделю и готовая устроить младшую сестру в том же женском пансионе, в котором проживала сама, так что в этом отношении жена была спокойна.

К несчастью, в ту эпоху и Япония и Франция испытывали большие экономические трудности, приходилось выполнять множество обременительных условий, и никак не удавалось получить разрешение на заграничную учебу даже за свой счет. Многие месяцы мы провели в беспокойстве, но вот наконец этим утром все благополучно разрешилось, и мы радовались всей семьей.

В половине четвертого, когда я спустился в столовую выпить чаю, пришел с визитом Ёсабуро. В отличие от своих прежних визитов, он был одет в элегантный пиджак. Его провели в столовую, предложив выпить чаю, и, едва сев на стул, он выпалил:

— Хочу поблагодарить вас за прошлый разговор. Теперь я каждое утро бесстрашно иду на работу с мыслью о том, что осуществляю свое предназначение, определенное мне Великой Природой.

— Да ну? И когда же ты это осознал?

— Через несколько дней после нашего разговора…

— Как же так? Если ты так быстро обрел уверенность, почему сразу не поблагодарил в письме или по телефону?.. Вот она — рыбацкая кость! Имеющие с тобой дело решат, что ты человек неблагодарный!

— Опять влип! — Улыбаясь, он схватился за голову.

— И все же, раз ты обрел уверенность в своем предназначении, ты сможешь лучше выполнять работу, это хорошо!

— На второй день после ваших наставлений, вечером, я позвонил своему однокурснику, о котором я вам уже говорил, поклоннику вашего творчества, мы встретились, и я пересказал ему ваши слова. Они произвели на него сильное впечатление, он сказал, что это главная идея вашего творчества, и многое подробно мне объяснил. Благодаря разговору с ним и его подробным разъяснениям я наконец-то все хорошо понял. Он настойчиво советует мне почитать ваши книги и обещал время от времени встречаться со мной и рассказывать о вашем творчестве. Я устыдился, каким же я был невеждой!

Пока мы беседовали, дочь заварила чай и расставила чашки. Я поднес чашку к губам, а жена, встретившись со мной взглядом, чему-то улыбнулась и повела глазами в сторону Ёсабуро. Он пил чай тихо, не прихлебывая, вполне пристойно. Я вспомнил нашу прошлую встречу и кивнул жене в ответ.

— Честно сказать, я заскочил к вам по дороге со службы, чтобы покаяться в своей дикости.

Он отставил чашку и, посерьезнев, начал рассказывать. В банке было принято решение учредить филиал в Нью-Йорке, а для работы в нем отобрать и подготовить двоих человек из поступивших на службу в этом году, в связи с чем объявили набор желающих. Он с радостью записался. Накануне объявления результатов экзамена его вызвали в отдел кадров. По словам начальника отдела, он прекрасно сдал экзамен, но поскольку человек с такими дурными манерами не подходит для жизни за границей, его не отобрали, на будущее же начальник дружески посоветовал ему усвоить столичный лоск.

— Усвоить столичный лоск, — сказал Ёсабуро, — это ведь то же самое, что, как вы выражаетесь, смыть с себя рыбацкую грязь. Я очень благодарен вам за ваши советы… Усвоить столичный лоск нелегко, но что, если жениться на женщине с хорошими манерами, не быстрее ли я добьюсь успеха?

— Женитьба не поможет. Чтобы смыть с себя рыбацкую грязь, человек сам должен потрудиться, другого пути нет. Такое не может исчезнуть после женитьбы, под влиянием жены. Надо учиться самому, внимательно наблюдая за поведением окружающих, и не только сослуживцев, работать над собой, иначе грязь пристанет навсегда. Знаю по своему опыту, если ты последуешь моему совету, все будет в порядке.

— Как все сложно!..

— Ничего не поделаешь! — невольно рассмеялся я. — Раз уж родился рыбаком… Но, поступив в университет, ты стал необъявленным изгоем, поэтому рыбаком тебе уже не быть… У тебя нет другого выхода, как смыть с себя рыбацкую грязь!


Надо сказать, что в начале февраля нынешнего (1989) года я передал издательству рукопись четвертой части, «Счастья человека», написанной по велению Великой Природы, и, вздохнув с облегчением, на некоторое время отошел от литературных трудов. Если позволяла погода, выходил в сад, прогуливался, созерцая деревья и травы, или, вынеся кресло, в праздности грелся на солнце.

Чаще же, устроившись в своем кабинете, разбирал письма, пришедшие в разгар моей работы, писал, в случае необходимости, извинения за то, что промедлил с ответом, просматривал книги и литературные журналы, присланные мне в течение года, наводил порядок, а когда уставал, присаживался к окну и праздно глядел на небо, следил за облаками, позабыв о времени.

Так в покое и праздности прошли дней десять, когда однажды от Великой Природы пришел строгий наказ: «Пиши пятую часть!» И даже была указана тема. Нынешние молодые люди, если и ставят перед собой какую-либо цель, легко впадают в отчаяние, и лишь немногие находят в себе волю добиться ее осуществления. Посему мне было приказано написать книгу, вдохновляющую людей, даже тех, кто испытывает отчаяние, добиваться своей цели, основываясь на мысли, что если уж цель избрана, она дарована Богом в качестве жизненного призвания.

Я почти не знаю нынешней молодежи. Да и возможностей узнать, чем живет молодежь, в моем возрасте не так много. Когда пишешь художественное произведение, не обойтись без героев, но я испытывал сильные затруднения, пытаясь выбрать подходящего для моей темы героя из современной молодежи, работа застопорилась. Прошло несколько дней, и Небесный сёгун, наблюдая за моими муками, не стерпел и дал мне любезный совет:

— Если хочешь воодушевить молодых людей, вряд ли тебе удастся найти героя среди нынешней молодежи. Но среди тех, кого ты встречал на своем долгом жизненном пути, найдется немало подходящих к твоей теме. Покопайся-ка в памяти…

Я молчал, и тогда Небесный сёгун вновь заговорил:

— Помнишь Ёсабуро, из банка М.? Разве он не один из них? Как бы там ни было. Бог в нетерпении — когда же ты возьмешься за труд! Ведь ты так порадовал Бога своей великолепной четвертой частью. Давай же взбодрись и сегодня же принимайся за работу!

И он стоял надо мной, вложив мне в пальцы перо и погоняя, пока я не дописал до этого места, взяв в герои Ёсабуро.


В те два года, с того дня, как Ёсабуро впервые явился ко мне с просьбой стать его поручителем, и до его визита в сезон весенних дождей, я очень часто уходил по делам ПЕН-клуба, поэтому, вообще-то говоря, удивительно, что он каждый раз, приходя, заставал меня дома.

В этой связи будет нелишним кратко коснуться моих отношений с ПЕН-клубом.

Говорят, что перед войной, в 1935 году, из японского посольства в Лондоне в Министерство иностранных дел пришло официальное письмо с предложением учредить в Японии ПЕН-клуб. За четыре года до этого Япония оккупировала Маньчжурию, за что, разумеется, подверглась изоляции со стороны цивилизованных стран Западной Европы, и японское посольство в Лондоне, сожалея об этом, решило, что было бы целесообразно организовать в Японии ПЕН-клуб по примеру тех, какие в то время получили распространение в странах Западной Европы, чтобы войти в международную организацию ПЕН-клубов.

Заведующим информационно-культурным отделом Министерства иностранных дел был поэт, ученик Симадзаки Тосона, поэтому он первым делом посетил своего учителя и посоветовался с ним. Тосон переговорил со своими друзьями, подолгу жившими в Европе, Масамунэ Хакутё и И кума Арисимой. Заведующий отделом, со своей стороны, пригласил к себе издателей, недавно вернувшихся из Западной Европы, которые должны были стать членами будущего клуба, и обсудил это дело с ними. Двое издателей сказали, что во время своего пребывания в Лондоне и Париже присутствовали на заседаниях ПЕН-клубов, и объяснили, как действуют ПЕН-клубы в этих странах. В конце концов, заведующий культурно-информационным отделом, проделав большую работу, в июне того же года открыл первое подготовительное собрание для учреждения японского ПЕН-клуба.

Через два дня меня посетил человек от Тосона с предложением стать главным казначеем ПЕН-клуба, председателем которого является сам Тосон.

Я сказал, что это невозможно, сославшись на то, что прохожу курс природного лечения от туберкулеза, но тотчас вспомнил, как некоторое время назад Ясунари Кавабата в своей литературной хронике устроил мне разнос, назвав «дилетантом, человеком, находящимся вне серьезной литературы», и, когда я был в подавленном настроении, авторитетнейший Тосон, с которым я был лично не знаком, прислал того же человека приободрить меня и передать, чтоб я не принимал близко к сердцу слова Кавабаты. Я сказал, что завтра утром зайду к Тосону и дам окончательный ответ.

На следующий день я посетил его логово в Адзабу, маленький домик в японском стиле. Войдя в тесную прихожую, я первым делом поблагодарил писателя за сочувствие и попросил избавить меня от обязанностей казначея, сославшись на свою болезнь. Тогда заговорил Тосон.

Члены ПЕН-клуба, в соответствии с английским названием PEN, поэты — Р (poets), издатели — Е (editors) и романисты — N (novellists), в современной Японии не самые обеспеченные люди и платить больших членских взносов не в состоянии. Однако ПЕН-клубу необходимо новое и достаточно просторное офисное здание. Кроме того, потребуются деньги на оборудование, на подбор справочной литературы. На должность секретаря нужен человек, имеющий большой доход, вроде главного редактора какого-нибудь популярного журнала. Ведь в обязанности секретаря будет входить в основном общение с иностранцами, что требует немалых расходов. Покрыть их одними членскими взносами невозможно. Но нашелся достойный человек, который немедленно откликнулся на просьбу Тосона. Договорились, что дважды в год он будет выделять деньги на нужды ПЕН-клуба. Самому Тосону придется стоять у руля, и это несколько смущало жертвователя, поэтому Тосон подумал о своем представителе, которому мог бы всецело доверять, и не нашел никого лучше меня. Работа главного казначея — дважды в год ходить к жертвователю и получать деньги. Все прочие бухгалтерские обязанности — в ведении секретаря.

— Прошу вас, дайте свое согласие! — воскликнул Тосон и отвесил низкий поклон. Я так расчувствовался, что согласился.

В октябре открылась первая конференция ПЕН-клуба, были утверждены: председателем — Тосон, его заместителями — Хоригути Дайгаку[13] и Икума Арисима[14], управляющим делами — Сэйитиро Кацумото, главным казначеем — ваш покорный слуга, а в следующем месяце открылся учредительный съезд ПЕН-клуба.

Я впервые участвовал в публичном мероприятии, имеющем отношение к литературе, из знакомых лиц был один Тосон. Единственное, что меня утешало — секретарем был назначен Минова, главный редактор журнала «Кайдзо». Когда, месяца два тому назад, одна из статей, напечатанных в «Кайдзо», вызвала недовольство военных и тираж был запрещен, он взял на себя ответственность и ушел из издательства.

На следующий день после съезда я, выполняя свою обязанность главного казначея, отправился, как представитель Тосона, к жертвователю.

Им оказался один из японских олигархов, барон Киситиро Окура. Он встретил меня весьма радушно в директорском кабинете компании, сказал с улыбкой:

— Я все приготовил, — и передал мне чек. Меня поразило, что сумма была много больше той, что я когда-то получил в качестве премии за роман. Я поспешно убрал чек в конверт и поблагодарил:

— Большое вам спасибо. Я немедленно передам деньги Тосону. ПЕН-клуб только что учрежден, но председатель сейчас же откроет банковский счет, положит на него деньги и вступит в его управление.

— Передайте Тосону, чтоб он не извлекал из них прибыль и использовал только на представительские нужды… Если вы сейчас направляетесь к нему, я могу вас подбросить, — предложил он и приказал подогнать машину.

Пока мы ждали, барон сказал:

— Тосон был очень рад, что смог с вами познакомиться. Прошу вас, помогайте ему и поддерживайте. В следующий раз не спеша побеседуем втроем…

С этими словами он со мной простился. Сидя в машине, я припоминал наш разговор и спрашивал себя, не ослышался ли я насчет того, чтоб не извлекать из денег прибыль… Как бы там ни было, едва переступив порог, я пересказал Тосону слово в слово свой разговор с бароном и передал чек. Тосон поблагодарил, тотчас вызвал секретаря и поручил открыть счет и положить на него деньги.

Об этой денежной помощи знали только Тосон, Арисима и я. Публично о ней не объявляли и тратили довольно безалаберно, но никому до этого не было дела. Мне хотелось узнать, почему барон помогает Тосону. Это открылось после двух лет общения с бароном.

Дважды в год Тосон и я получали приглашение на обед в особняк барона. Обеды проходили в узком кругу, барон с супругой и мы двое, но напоминали они не столько дружескую пирушку, сколько обеды в высшем парижском кругу, которые длятся два с лишним часа и сопровождаются непринужденной светской беседой.

Обычно в доме барона нанимали двух поваров — знатоков китайской и французской кухни. По слухам, повар, готовивший китайские блюда, в первый раз ужасно взволновался, узнав, что в гости придут писатели. Он был уверен, что у писателей особо изощренный вкус. А гостям было все равно, что они едят, им все доставляло удовольствие. Как только садились за стол, супруга барона подбрасывала Тосону заранее заготовленную тему для разговора, и, обычно тяжелый на язык, Тосон отвечал с живостью и переадресовывал вопрос барону, который, подхватив тему, забавлялся ею, как безделушкой. Постепенно и я втянулся в эти словесные игры. Это была не беседа, не разговор, а застольная игра в словесные бирюльки, то, чему я был свидетель всякий раз, когда, в бытность свою во Франции, получал приглашение отобедать в доме кого-либо из высшего круга. За такими обедами принято, не переступая границ частной жизни, удовлетворять свое любопытство, рассыпая блестки остроумия и не стесняясь привлекать к себе внимание… Когда же обед заканчивается, все, о чем говорили за столом, начисто отметается и предается забвению, и гости расходятся, довольные тем, что смогли укрепить взаимную симпатию и доверие.

Попав в первый раз в особняк Окуры, я словно бы ощутил себя в гостях у моих парижских друзей и, прервав вынужденное, продолжавшееся десять с лишком лет молчание, спрашивал обо всем, что приходило в голову, говорил о себе открыто, без стеснения, так, точно мы Париже. Мои собеседники были довольны, да и сам я был счастлив, точно вырвался на свободу.

Во время нашего второго визита барон с супругой уже обращались со мной, молодым человеком, как со своим старым приятелем. На этот раз подавали французские блюда, и между прочим — гусиную печень. Я не удержался от вопроса:

— Это же гусиная печень, не правда ли? Я и во сне не мог представить, что буду есть в Токио гусиную печень…

— Вы так ее любите?

— За пять лет моего пребывания во Франции мне удалось поесть ее всего три раза, уж очень она дорогая… Один мой товарищ в Парижском университете говаривал: вот бы разбогатеть так, чтобы хоть раз в месяц есть гусиную печень!

— Надо передать повару. Он обрадуется. Из тех, кого мы до сих пор ею угощали, никто даже внимания не обратил на нее, — засмеялась баронесса.

В результате таких обедов у меня, естественно, сложилось впечатление, что мы стали друзьями.

Барон Окура в юности учился в Лондоне, изучал математику и даже получил ученую степень. В то же время он увлекся западной музыкой, сам сочинял музыку и играл на флейте. Вернувшись на родину, он унаследовал дело отца и на несколько лет, забыв о своих увлечения, погрузился в работу, но как только у него появилось свободное время, вновь начал заниматься игрой на флейте. Он был не вполне доволен звучанием своего любимого инструмента и долго размышлял о том, как переделать флейту, наконец обратился за советом к жившему в Токио молодому виртуозу-флейтисту, а тот свел его с мастером, делающим флейты. Втроем они, совещаясь, изготовили немало флейт новой конструкции, пока наконец на третий год не получили удовлетворивший их инструмент, назвав его окураро. К этому времени вокруг барона уже собралась молодежь из любителей музыки, им сразу пришлась по вкусу окураро. Барон взялся написать музыку специально для новой флейты, и те пьесы, которые показались ему наиболее удачными, роскошно издал и раздарил своим молодым друзьям. Как-то раз один из них предложил барону написать музыку на японские стихи, чтобы исполнять под аккомпанемент окураро, и дал ему на пробу юношеское стихотворение Тосона.

Барон положил на музыку стихотворение Тосона и сделал аранжировку для окураро, потом пригласил молодого баритона, попросил его спеть и выслушал его мнение, чтобы подправить и окончательно отделать музыку. При этом присутствовал известный мастер нагаута — японского музыкального сказа, интересовавшийся западной музыкой, поэтому барон полушутя предложил ему исполнить свою музыку в стиле нагаута. Мастер попробовал, баритон и молодые любители музыки высказали свои мнения об услышанном и попросили мастера исполнить теперь нагаута по законам европейского пения. Получилось довольно неплохо. В результате барон Окура решил издать ноты своей музыки на стихи Симадзаки Тосона, но прежде испросил разрешение Тосона на право использования его текста. Партитура была роскошно издана в двух вариантах. Один вариант был сделан стараниями мастера нагаута так, чтобы его могли прочесть певцы нагаута, незнакомые с европейской нотной грамотой. Взяв ноты, барон нанес визит Тосону, учтиво поблагодарил его, преподнеся оба нотных издания, и спросил, как лучше ему выплатить гонорар. Тосон сказал, что напрасно тот беспокоится и, если ему будет угодно, он может взять и другие стихи, а на прощание подарил барону свой первый сборник, ставший библиографической редкостью.

Когда Тосон стал председателем японского ПЕН-клуба, барон пожертвовал деньги не потому, что его заботила судьба ПЕН-клуба, он просто был рад, что может отплатить свой давний сердечный долг Тосону, только так и надо понимать его слова о том, чтобы деньги «использовали на свои нужды».

Между тем флейта окураро завоевала большую популярность, раз в год в театре «Тэйкоку» устраивали музыкальный вечер, и, несмотря на отсутствие рекламы, извещений и приглашений, зал всегда был полон, и весь вечер, до девяти часов, можно было наслаждаться прекрасной музыкой.


В те времена, когда я, став главным казначеем, волей-неволей столкнулся с делами ПЕН-клуба, военные власти имели сильное влияние во всех областях японской жизни. Едва только, следуя распоряжению японского посольства в Лондоне, приступили непосредственно к созданию японского ПЕН-клуба, вмешались военные. Они заявили, что ни за что не разрешат организацию, которая была бы филиалом международного ПЕН-клуба. Если уж хочется создать организацию такого рода, она должна быть самостоятельной и занимать равноправную позицию по отношению к международному ПЕН-клубу. Это был приказ. Пришлось перекроить устав в соответствии с приказом военных, и только тогда учреждение клуба было позволено…

В принципе, японский ПЕН-клуб с таким уставом не мог считаться филиалом международного ПЕН-клуба, но в результате неких переговоров лондонского посольства он в конце концов был-таки признан филиалом, и на следующий год председателя пригласили на международный съезд ПЕН-клубов в Буэнос-Айрес.

В июле этого года супруги Тосон в сопровождении заместителя председателя Арисимы отправились морем на съезд. Они собирались на обратном пути заехать в Нью-Йорк и побывать во Франции, где оба когда-то учились. Кстати, по всему пути их следования располагались филиалы управляемой бароном компании, которые оказывали им всяческую помощь. На следующий год (1937), в начале февраля, Тосон благополучно вернулся в Токио.

За время своего отсутствия Тосон затеял строительство нового дома недалеко от станции Ёцуя и до переезда туда остановился в гостинице «Тэйкоку». Вскоре он выразил желание со мной встретиться. В ночь, когда он причалил в Кобе и поездом вернулся в Токио, я встречал его на Токийском вокзале и проводил до гостиницы. С того времени прошло три дня. Зачем я вновь ему понадобился? — недоумевал я.

Тосон провел меня в тесную гостиную своего номера и с ходу заговорил о том, что в скором времени собирается опубликовать доклад о международном съезде ПЕН-клубов, но прежде непременно хочет посоветоваться со мной.

Получив возможность после долгого перерыва взглянуть на Японию со стороны, из-за границы, он был изумлен. Военные незаметно сосредоточили в своих руках огромную власть, односторонне развязали войну, убивают мирных жителей в Маньчжурии и Китае, в результате Япония оказалась в изоляции от всех мировых держав. Окно Японии, прежде распахнутое для всех стран мира, стараниями военных почти наглухо закрыто, осталась лишь маленькое оконце, а именно — японский ПЕН-клуб. Понимая, насколько это оконце важно как для международного сообщества, так и для самой Японии, мы должны соблюдать осторожность, чтобы военные его не захлопнули. Надо отдавать себе отчет, что ПЕН-клуб нормально функционировать не может. Как это ни безрассудно, в скором времени военные, вероятно, развяжут войну против всего мира…

Так он шепотом поверял мне свои тревоги.

Я слушал, опустив глаза. Несколько дней назад я слышал то же самое от моего названого брата, с которым мы в юности поклялись быть братьями, вице-адмирала, главнокомандующего военно-морской базы в Ёкосуке.

Под конец Тосон добавил:

— Уже довольно будет, если члены ПЕН-клуба, не осуществляя никакой деятельности, станут раз в месяц с участием исполнительного директора собираться на ужин в «Эване» в Маруноути.

— С некоторых пор, месяца два уже, наши собрания подслушивает агент политического сыска, спрятавшись за ширмой.

— Ну что ж, так даже лучше. Ведь мы обычно болтаем о таких пустяках! — рассмеялся Тосон и добавил, что ему нужно посоветоваться со мной еще по одной проблеме.

С тех пор как ПЕН-клуб практически прекратил работу, положение секретаря Миновы было незавидным. Ему оставалось лишь, как мальчику на побегушках, выполнять разные мелкие поручения. И это при том, что в бытность свою главным редактором «Кайдзо» он имел репутацию ученого-политолога. Нет ли у него желания преподавать в частном университете? В университете А., где приятель Тосона исполнял должность директора, молодой преподаватель призван в армию, поэтому если у Миновы есть такое желание, это удачный случай. Тосон хотел, чтобы я узнал у Миновы, подходит ли ему такое предложение. Но мне подумалось, что ему будет намного приятнее, если сам Тосон непосредственно спросит у него. Я так прямо и сказал.

В начале марта секретарь Минова стал преподавать в университете А. и ушел со своего поста, но никто не знал, что это произошло с подачи Тосона. В дальнейшем деятельность ПЕН-клуба осуществлялась по усмотрению председателя. Чтобы выполнять свою роль окошка в мир, на пятом этаже здания «Мацуда» в Гиндзе было снято просторное помещение под офис ПЕН-клуба. Собрав книги и материалы, связанные с международным ПЕН-клубом, организовали публичный читальный зал. Там были не только книги, пожертвованные членами клуба, но и специально для этих целей закупленные в стране и за рубежом. В офисе не покладая рук трудился новый секретарь Нацумэ, юноша, только что окончивший школу.

Что касается деятельности самого ПЕН-клуба, то, поскольку в том году разразилась японо-китайская война, в отношениях с военными требовалось проявлять крайнюю осторожность. Во-первых, с этого года, получая приглашения на международные съезды ПЕН-клубов, нельзя было участвовать в качестве официальных представителей от Японии, поэтому решили, что если кто-то из членов клуба случайно окажется в месте проведения съезда, он будет просто присутствовать на заседаниях. Несмотря на все меры предосторожности, исполнительный директор клуба Сэйитиро Кацумото вызвал недовольство военных и был вынужден не только оставить свою должность, но и выйти из клуба. Его место заступил Кэндзо Накадзима, но военные власти в отместку вскоре призвали его на трудовую повинность… Не прошло и двух лет после переезда клуба в новый офис, как военные намекнули, что читальный зал ПЕН-клубу не нужен, и все книги были перенесены на склад издателя — члена клуба, да и сам офис переместился в тесную комнатушку на третьем этаже того же здания. В то же время и барону Киситиро Окуре, по-видимому, поступило предостережение от военных, он с сожалением сообщил, что должен вдвое сократить свою денежную помощь. В правлении нашлись такие, кто настаивал на роспуске японского ПЕН-клуба, но Тосон не соглашался. Все это происходило за год до начала Тихоокеанской войны.

С этого времени вся переписка японского ПЕН-клуба с международным ПЕН-клубом просматривалась военными и практически подвергалась конфискации. Редкие послания, доходившие якобы по недосмотру, содержали настойчивые вопросы вроде того, противодействует ли японский ПЕН-клуб бомбардировкам, осуществляемым японской армией в Китае. За этим угадывался провокационный замысел военных, — вопросы оставляли без ответа. В начале лета 1941 года из международного центра пришло приглашение прислать делегацию на международный съезд ПЕН-клубов, открывающийся в Лондоне. Тосон ответил: «В нынешних обстоятельствах даже поддерживать связь между нами стало невозможно. Однако японский ПЕН-клуб все еще жив», а в декабре разразилась Тихоокеанская война.

Но даже в это время Тосон раз в месяц приглашал нескольких писателей своего поколения в «Эван» на ужин и дружеские посиделки, называя это заседанием исполнительного комитета ПЕН-клуба. Писатели, воспитанные, если можно так выразиться, в духе эпохи Мэйдзи, из которых я был знаком только с Масамунэ Хакутё и Токудой Сюсэем[15], освободившись от долгой эпохи феодализма, взялись за перо, вдохновленные идеями свободы, независимости личности и равноправия, и даже в их застольной болтовне было много интересного и поучительного.

Особенно впечатляла непреклонная вера и твердая воля Тосона, убежденного, что в цивилизованной стране интеллектуалы, особенно писатели, как бы ни менялась политическая ситуация, должны бороться за мир во всем мире и, поддерживая друг друга, трудиться над осуществлением своих высоких идеалов. Благодаря своей убежденности и воле он занял пост первого председателя японского ПЕН-клуба. И благодаря тому же так ревностно взялся за то, чтобы превратить японский ПЕН-клуб в окно, открытое миру. Он верил, что достаточно приоткрыть маленькое оконце, чтобы духовный обмен не прекращался. О его убежденности и воле я часто слышал в разных выражениях непосредственно от него самого, но даже на дружеских ужинах в «Эване», подслушиваемые агентом, прятавшимся за ширмой, Тосон и писатели его поколения, Сюсэй и Хакутё, обсуждая свои идеалы, как нечто, принадлежащее далекому прошлому, находили возможность поддержать и приободрить друг друга. Из более молодых, иногда получавших приглашение на эти посиделки, сейчас в живых остался только Тэцудзо Таникава[16] (он тоже скончался в сентябре 1989 года), но порой на ужин являлись и совсем неожиданные люди, то ли случайно затесавшиеся, то ли пришедшие просить помощи, они о чем-то тайно совещались с председателем и вскоре уходили. Назову хотя бы Юй Дафу[17], высланного в эмиграцию Го Можо[18].

Однако на следующий год после начала Тихоокеанской войны, в апреле, по инициативе националистических кругов был учрежден Патриотический союз японских писателей, а его председателем избран опять же Тосон.

Тосон противился своему участию в этом Патриотическом союзе, хотел категорически отказаться и все же в конце концов занял пост председателя (мне он говорил, что несет этот крест ради того, чтобы не уничтожили ПЕН-клуб). Видимо, если бы он не занял пост, то ПЕН-клуб, по замыслу военных, был бы немедленно распущен. Ведь не прошло и месяца, как Патриотический союз предложил слиться с ПЕН-клубом. Бывший председателем обеих организаций Тосон решительно это отверг.

Тогда же, вероятно по предложению Тосона, было впервые организовано заседание в честь барона Киситиро Окуры, оказывавшего денежную помощь клубу со дня его основания. На этом заседании в Цукидзи вместе с супругами Тосон, Икумой Арисимой и Ёсиро Нагаё[19] присутствовал и я, но помню, что все было очень грустно. Через несколько дней после этого забрали в армию секретаря Нацумэ, Тосон, взяв на себя ответственность, закрыл офис ПЕН-клуба в здании «Мацуда» и, как в первое время существования клуба, получив согласие его члена — издателя Сюдзабуро Судзуки, открыл канцелярию в его офисе.

Это было весной следующего года (1943). Тосон передал мне, что если я окажусь в его районе, он будет рад меня видеть. Я тотчас пришел к нему домой. Он сидел за столом в японской комнате. Я, как обычно, первым делом доложил ему о делах финансовых: после закрытия офиса ПЕН-клуба я, с разрешения Сюдзабуро Судзуки, положил чек на девять тысяч иен в сейф его офиса, но поскольку ПЕН-клуб прекратил свою деятельность, а эти деньги господин Окура пожертвовал из благодарности лично Тосону, то если в эти чрезвычайные времена он захочет ими воспользоваться… Тосон прервал меня:

— Когда-нибудь ПЕН-клуб возобновит свою работу, до тех пор не следует притрагиваться к этим деньгам.

Согласившись, я попросил его сообщить своему заместителю Арисиме, что деньги хранятся в сейфе офиса господина Судзуки. Он вновь резко меня оборвал:

— Сегодня я хотел тебя поблагодарить.

Я невольно поправил воротник и взглянул в глаза Тосону, а тот тихим голосом стал рассказывать.

В прошлом году, когда его избрали председателем Патриотического союза писателей Японии, он понял, что военные тем самым словно бы распяли его на кресте. Дело в то, что два года назад, когда писатели всем скопом, заискивая перед военными, участвовали в организации под названием Ассоциация помощи трону, многие в руководстве ПЕН-клуба советовали Тосону по этому случаю распустить ПЕН-клуб. Предложив этим людям выйти из ПЕН-клуба, он твердо заявил им, что если даже он, председатель, останется в одиночестве, клуб он распускать не станет. В результате по приказу военных он был назначен главой Патриотического союза писателей, и поскольку в нынешних условиях отказаться не было возможности, военные и все вокруг были уверены, что, приняв новый пост, он уйдет с поста председателя ПЕН-клуба и тот сам собой распустится. Однако Тосон каждый раз, когда его спрашивали, прямо отвечал, что он председательствует в обеих организациях. Нынче же, поняв, что военные «распяли его на кресте» и не сегодня завтра убьют, он страстно желал лишь одного: чтобы и после его смерти ПЕН-клуб продолжал существовать, оставаясь в Японии последним окном, открытым в мир. Он искренне был озабочен только этим. Тосон вновь поблагодарил меня, сказав, что в этих скорбных трудах ему сочувствовали только четыре человека — Масамунэ Хакутё, Токуда Сюсэй, Икума Арисима и я.

Не находя слов для ответа, я склонил голову перед его благородством.

Между тем Тосон продолжал.

Военные постоянно сообщают народу о своих повсеместных победах, но в действительности они, по-видимому, попали в тяжелое положение, им уже теперь не до нищего старика, «распятого на кресте», и благодаря тому, что они забыли пронзить его копьем, он, осмелев, спустился с креста и даже отпраздновал Новый год… Тосон улыбнулся.

— А все потому, что через последнее открытое в мир окошко ПЕН-клуба мне пришла благая весть, — сказал он и показал мне письмо из-заграницы.

Это была новогодняя открытка — поздравление с 1943 годом, отправленная из швейцарской Лозанны через Министерство иностранных дел на имя председателя ПЕН-клуба Тосона. Она была послана председателем ПЕН-клуба Лозанны М., с которым Тосон встретился и сдружился во время международного съезда ПЕН-клубов в Буэнос-Айресе. Вот этот поразительный текст:

Япония — маленькая страна, которую называют восточной Швейцарией, и при этом она ведет в одиночку войну с мощными державами, все швейцарцы поражены ее мужеством и, испытывая к Вашей стране глубочайшее уважение, разделяют ваши неимоверные страдания. Особенно вы, писатели, желающие мира во всем мире и стремящиеся к повышению человеческой культуры, — какой духовный опыт обрели вы в эти бедственные дни, какие мысли вами владеют?.. Война должна непременно скоро закончиться, и тогда писатели всего мира смогут собраться на международный конгресс, чтобы поведать друг другу о пережитых страданиях, о своем опыте, о своих думах и сообща обсудить, как сделать так, чтобы на земле не было войн и установился мир во всем мире. Я верю, что этот день уже близок… Поздравляю с Новым годом, с надеждой, чтобы это осуществилось в наступающем году.

Прочитав послание, я не мог вымолвить ни слова, а Тосон тихо сказал:

— Хотел бы я дожить до этого дня… Из-за твоего туберкулеза в военное время с тобой обращаются как с непатриотом, как с мертвецом, но ты непременно в тот день воскреснешь и примешь участие в новой жизни. Я бы очень этого желал…

Я уходил от него, сдерживая слезы. В тот год в середине июня я смог достать железнодорожные билеты, и мы всей семьей проводили лето на горячих источниках в горах Каруидзавы. На станции уже не продавали газет, изредка по радио передавали лживо-оптимистические сводки о положении на фронтах, а двадцать третьего августа в новостях кратко сообщили, что накануне скончался Симадзаки Тосон. Я тотчас попытался купить на станции билет до Токио, но на четыре дня вперед билеты были проданы.


В будущем, что бы ни случилось, главное — чтобы не было войн.


Глава вторая | Книга о Человеке | Глава четвертая