home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава десятая

Не всем ли людям свойственно с возрастом, оглядываясь на свою жизнь, вспоминать периоды, про которые они могут сказать: вот тогда я был по-настоящему счастлив!

Для меня это почти пять месяцев жизни во Франции, когда в 1925 году я отправился туда учиться и попал в Париж.

В то время самолеты еще не летали, в Европу можно было добраться только на пароходе, а путь от Кобе до Марселя занимал сорок пять дней.

Приходилось переплывать бурный Индийский океан, поэтому очень важно было выбрать подходящий сезон для такого путешествия.

Как бы там ни было, мы с женой почти без приключений благополучно добрались до Парижа. В посольстве на дипломатической службе состоял А., мой одноклассник по Первому лицею, он забронировал нам номера в первоклассном отеле на Елисейских Полях недалеко от посольства, так что мы смогли сразу, без всяких мытарств разместиться там.

Было начало июля, ужин подавали в саду при гостинице под сенью деревьев. До девяти часов было светло, ужинать в саду казалось ни с чем не сравнимым удовольствием, мы были счастливы. Поскольку столы были рассчитаны на четырех человек, с нами всегда сидел один японец в неизменно строгом костюме. Он был капитан первого ранга.

Прибыв в Париж, я, следуя совету друга из посольства, перво-наперво нанес необходимые визиты. Дело в том, что перед нашим отъездом мой тесть представил меня министру иностранных дел X., его однокашнику по Токийскому университету, и тот, подробно проинструктировав меня, как вести себя во время учебы, дал мне три рекомендательных письма, в том числе предназначенное послу. Я не собирался воспользоваться этими письмами, считая, что для студента в Париже излишне обращаться к таким важным персонам, но по настоянию А. все-таки нанес визиты вежливости этим сановникам.

Но главное, я сразу же отправился в окрестности Сорбонны, чтобы поискать книжные магазины и магазины письменных принадлежностей. В книжном магазине рядами стояли книги, которых было не достать в Токио. Я купил роман Жида. В магазине письменных принадлежностей приобрел записную книжку, подходящую для того, чтобы вести «Парижский дневник», и сделал еще много других покупок.

Что меня удивило в Париже, так это то, что никто из французов, с которыми я общался, не смотрел на меня как на иностранца, со мной обращались как с равным, никак не выделяя из своих соотечественников, поэтому и я вскоре, позабыв, что являюсь «представителем желтой расы», усвоил эту французскую манеру и перестал обращать внимание на некоторые трудности с языком.

Такое отношение ко мне было для меня важным открытием, я пришел к убеждению, что именно в этом одна из особенностей замечательной французской культуры. Кроме того, во Франции после Первой мировой войны был период инфляции, поэтому одна японская иена практически стоила тысячу иен, это было так здорово, что похоже на сон.

Своими впечатлениями я каждый вечер за ужином в саду пылко делился с морским офицером. Я был рад возможности поговорить по-японски, он тоже, поэтому мы обычно засиживались за столом и только после девяти, спохватившись, поспешно расходились. Вскоре мы стали закадычными друзьями.

Морской офицер возглавлял делегацию, которая занималась всем, связанным с репарациями, — их военно-морской флот Японии, как член союзнической коалиции, должен был получить по мирному договору в результате победы в Первой мировой войне. На двенадцатый день нашего знакомства он после ужина пригласил нас к себе домой.

Жил он в большом здании, выходившем на Елисейские Поля, в десяти минутах ходьбы. Нас встретили двое слуг-французов и провели в просторный зал. Там стоял рояль. Жена тотчас спросила разрешения поиграть. Она уже два месяца не притрагивалась к клавишам и была так рада, что ее невозможно было оторвать. Слуги спросили, не надо ли чего приготовить. Офицер велел подать что-нибудь мадам, а меня повел в подвал. Это был своего рода винный погреб, и там плотными рядами стояли бутылки различных европейских вин.

— Что выберем? — спросил он.

Я не находил слов от удивления. Он взял две бутылки шампанского, провел меня обратно в зал и там, не присаживаясь, сказал:

— Ты, наверно, заметил — когда мы впервые встретились за ужином в саду гостиницы, я увидел в тебе младшего брата… И после, каждый день, как только приближалось время ужина, я не находил себе покоя и спешил в сад. Ну что, согласен быть моим младшим братом? Или ты против?

— Мне ужасно неловко… Я сирота и тоже каждый день с нетерпением ждал, когда мы встретимся за ужином в саду, как будто у нас родственные души… Но ты хочешь, чтоб я был тебе братом…

— Ну же, давай поклянемся, что отныне мы братья!

Он взял бутылку шампанского и выдернул пробку. Пробка с хлопком взлетела под потолок. Он налил пенящееся шампанское в два бокала. По его знаку мы оба подняли высоко бокалы, чокнулись и выпили. И так три раза.

— Ну вот, — сказал он, — теперь мы братья!

Схватил меня за руку, обнял и похлопал по спине.

Жена, испуганная хлопком от пробки, перестала играть и посмотрела в нашу сторону. Мой «старший брат» поспешил сказать ей:

— Ваш муж стал моим младшим братом. Теперь вы приходитесь мне невесткой. Может, присоединитесь к нам?

Жена подошла, он откупорил вторую бутылку и наполнил ее бокал.

— Раз ты мой брат, я должен показать тебе дом.

И он провел меня по дому и показал, попутно давая пояснения, все жилые и служебные помещения, от полностью обставленной канцелярии на первом этаже до комнат на втором, где жили его подчиненные. В работе ему помогали два морских офицера, но по вечерам они обычно отсутствовали. На третьем этаже располагались помещения для двух слуг-французов, двух посыльных и супружеской четы поваров… И тут выяснилось, что мой новый брат решил: нам с женой следует немедленно съехать из гостиницы и поселиться здесь.

На следующее утро, едва мы проснулись, он пришел к нам, чтобы узнать, переедем ли мы прямо сегодня. Стараясь соответствовать званию младшего брата, я ответил ему со всей откровенностью:

— Жена хочет поселиться во французской семье, чтобы познакомиться с жизнью французов, я же планирую изучать экономику в лаборатории научного института при Парижском университете, поэтому, как брата, прошу тебя позволить нам устроиться самостоятельно.

Разумеется, брат выразил понимание, но поскольку он уже сообщил в гостинице, что мы съезжаем сегодня, то предложил, хотя бы на время, переселиться к нему. Тем более что в Париже сейчас период вакаций и найти пансион чрезвычайно трудно.

— Пока не решится с пансионом, — сказал он, — считайте мой дом гостиницей и живите как вам вздумается!

В тот же день до полудня мы покинули гостиницу, переселились в просторный дом брата и провели там почти два месяца. Мы занимали две комнаты с ванной, роскошнее чем в гостинице, завтракали, как в гостинице, в своей комнате, вместе ходили на занятия по французскому языку, обедали в городе, а вечером возвращались в дом брата и весело и роскошно ужинали втроем.

После ужина жена в большой зале, никому не причиняя беспокойства, развлекалась, играя на рояле, а мы с братом в этом же зале, сдвинув удобные стулья, откровенно беседовали по-японски обо всем на свете. Откуда только вы берете темы для разговоров? — недоумевала жена, но, в свои двадцать девять лет впервые обретя брата, я не мог с ним вдосталь наговориться. Он испытывал те же чувства и, увлекшись беседой, забывал поднести ко рту всегда стоявший у него под рукой стакан с разбавленным виски.

Помню забавный эпизод. Брат был уверен, что встречал меня, когда я учился в университете, и только не мог вспомнить где. Я же не припоминал, чтобы когда-либо прежде его видел. Однако в середине августа, в письме, присланном мне моим токийским отцом Скэсабуро Исимару через посла, тот писал, что если капитан Хякутакэ — из клана Набэсима, он с ним знаком.

Брат, прочитав письмо, расхохотался.

— Вот оно что… Несколько лет назад твой батюшка приходил вместе с тобой поздравить с Новым годом маркиза Набэсиму и смущенно сказал, указав на тебя: «А это мой внебрачный ребенок». Помнишь, ты был тогда в студенческой форме. На следующий Новый год ни ты, ни твои родители с визитом не приходили.

— Отец сказал, что в студенческой форме являться неприлично, и сшил мне костюм, но… наступили новые времена, и я заявил что-то вроде того, что ни за что не пойду на поклон к главе старого клана, упраздненного революцией Мэйдзи. Родители тоже так и не собрались… — Я горько улыбнулся.

— И все же я удивился, когда услышал, что ты — внебрачный сын Исимару. Человеческая жизнь — странная штука, ничего не поймешь…

Я могу бесконечно рассказывать о наших разговорах. Дни, которые я прожил вместе с братом в его доме, пока в начале сентября не нашелся пансион, были счастливыми и радостными, как в раю, я и не заметил, как они пролетели. Закончился сезон вакаций, и я решил наконец заняться поисками пансиона.

В результате долгих поисков я остановился на доме, который перед моим отъездом порекомендовал мне, поскольку сам в нем жил во время учебы в Париже, профессор французской литературы Киотоского университета, который в течение года преподавал нам французский язык в Первом лицее. Это был дом мадам Бонгран на улице Буало в шестнадцатом округе, стоящий отдельно, что необычно для Парижа. В нем жил литературный критик, член Академии Андре Бельсор, а нам предложили просторную комнату на первом этаже.

Брат был против, убеждая нас, что такая, по его словам, тесная комнатушка нам не подходит, но мы все же переехали, сказав, что это своего рода опыт. Брат, несмотря на свою занятость, проводил нас, отрекомендовал мадам Бонгран как своих родственников и обрушил на нее столько любезностей, что она, под впечатлением, потом еще долго вспоминала о них в разговорах…

И после нашего переезда брат строил разные планы на пятницу, субботу и воскресенье, когда мы с женой были свободны, и приглашал нас присоединиться к нему. Жена особенно часто пользовалась его услугами, слушала хорошую музыку и ходила по выставкам. В конце года мой добрый брат внезапно, по приказу своего ведомства, срочно вернулся в Японию.

После его отъезда мы некоторое время обменивались письмами, но в какой-то момент связь оборвалась на много лет…


И все же мой названый брат неожиданно явился передо мною вновь. Прошло семь лет. Для меня это были поистине долгие семь лет.

Получив в Парижском университете ученую степень, я уже собирался вернуться в Японию, когда свалился с туберкулезом легких. В то время туберкулез был смертельным эпидемическим заболеванием, считавшимся неизлечимым. По совету А. — профессора медицинского факультета Парижского университета, меня послали в высокогорную клинику в Отвиле. Полагали, что есть малый шанс, что мне может помочь практиковавшееся там природное лечение. Директор клиники был знаменитый врач, вместе с тремя молодыми французами я проходил лечение, благодаря которому, не прошло и года, мне позволено было вернуться в Японию с условием продолжать то же природное лечение в течение десяти лет. Я прибыл в порт Кобе, понимая — чтобы продолжать природное лечение (сном), у меня нет другого выхода, как, отказавшись от науки и ученых исследований, заняться литературой, например писать романы. Отправляясь из Кобе в Токио, я купил популярный журнал «Кайдзо», где оказалась статья с объявлением литературного конкурса.

Едва увидев ее, я точно услышал призыв какой-то великой силы: «Участвуй!» Меня охватил трепет. Я решил поставить на карту свою судьбу. До окончания срока оставалось всего десять дней.

«Все равно напишу!» — решил я, и в ту же минуту пролетающий за окном поезда привычный пейзаж начала зимы исчез, отрывки повести страниц на сто вихрем закружились в моей голове, я забылся. Внезапно, точно очнувшись от сна, я увидел за окном Фудзи — гора поздравляла меня с благополучным возвращением. На глаза навернулись слезы, затуманившие лик священной горы, и я молча излил ей все, что терзало мою душу.

В Токио я пребывал в одиночестве и, обретя наконец покой в доме отца, изложил мысли, пришедшие мне в поезде, на девяноста страницах, озаглавил повесть «Буржуа» и отослал ее в редакцию журнала. После этого приступил к курсу природного лечения, которое должно было продолжаться десять лет.

Во Франции даже обыденная жизнь людей, как и положено в культурной демократической стране, пронизана духом свободы, равенства и братства, поэтому я мог без стеснения выполнять там все требования природного лечения, не встречая никаких препятствий. Напротив, Япония, как я сразу ощутил по прибытии, оставалась феодальной, обыденная жизнь была связана всевозможными путами, сложной системой взаимных обязательств, определяющих отношения между людьми, проводить природное лечение в таких условиях было нелегко, но, несмотря ни на что, я продолжал выполнять все врачебные предписания, как если бы жил в цивилизованной стране.

Единственное, что меня смущало — окружающие не считали меня столь уж больным и были уверены, что я уже выздоровел. Даже домашний врач отца, осмотрев меня, заявил, покачав головой: «В Японии это не считается болезнью!» (Я был в ярости — из-за такого наплевательского отношения к человеческой жизни многие мои друзья по университету умерли в молодости от туберкулеза, но, разумеется, мне пришлось промолчать.) Вопреки всему я упрямо продолжал природное лечение и жил на положении больного.

Опутывающие японцев взаимные обязательства поставили меня в затруднительное положение. Исигуро, начальник департамента в Министерстве сельского хозяйства и лесоводства, беспокоился, что в результате государственной политики экономии я после отпуска не смогу восстановиться в прежней должности, и приготовил для меня место профессора финансов в университете Тюо. Я посетил Исигуро, откровенно рассказал ему о своей болезни, требующей природного лечения, и отказался. Однако он, решив по цвету моего лица, что я здоров, вероятно, объяснил мой отказ застенчивостью и продолжал еще долго и проникновенно меня уговаривать, вынудив пообещать со следующего года читать по два часа в неделю лекции о денежном обращении. Подготовка к этим лекциям потребовала от меня значительных усилий.


В то время тестю по обстоятельствам работы требовалась отдельная резиденция в Токио, и он строил европейский дом в районе Восточного Накано. Хоть это и называлось его резиденцией, в действительности родители жены строили этот дом для нас, желая избежать того, чтобы мой названый отец назначил нас своими наследниками. Из Восточного Накано мне было намного удобнее ездить в университет Тюо.

Когда дом был построен, мы поселились в нем якобы для того, чтобы присматривать за пустующей резиденцией: в феврале жена, взяв старшую дочь, переехала из родительского дома в Нагое, а вслед за ней переехал и я. Хоть дом и считался резиденцией тестя, мне отвели на втором этаже великолепный кабинет для ученых занятий и жилую комнату, полностью обставленные. Комната жены располагалась на нижнем этаже, поэтому я всегда мог проходить природное лечение на втором этаже, не опасаясь быть потревоженным.

Резиденция тестя была достаточно обширна, чтобы вместить и гостиную для приема важных персон, и комнаты тестя, и комнаты для приема посетителей и кабинет для занятий. Для обслуживания дома тесть прислал трех служанок, но сам он приезжал в Токио раз, самое большее два раза в месяц и останавливался на пару дней.

И вот в апреле, когда начались лекции в университете, было объявлено, что мой «Буржуа» занял первое место на конкурсе журнала «Кайдзо». Я был ошеломлен. Премия, которую я получил, превышала жалованье в университете за пять лет. Больше того, к моей радости и изумлению, в критическом отделе одной крупной газеты Масамунэ Хакутё расхвалил мою повесть, которая, по его мнению, не уступает «Жалости» Мори Огая[34].

Наверно, из-за успеха моей первой книги у меня сразу же попросили рассказ, и я без труда его написал. Однако регулярно проводя природное лечение, я ни с кем не встречался, не отвечал на письма и ничего не знал о таком феодальном пережитке, как японский литературный истеблишмент. Когда я начал печатать в вечерних выпусках газеты «Асахи» роман с продолжением в пятидесяти частях «В погоне за будущим», глава администрации университета запретил студентам читать мой роман, мол, неприлично профессору уподобляться «писаке». Вот почему я ушел из университета и стал «писакой».

Мой выбор опечалил всех моих близких. Родственники жены порвали со мной все контакты. (И это продолжается до сих пор.) Тесть сказал, что, если я уже выздоровел, он даст мне превосходную работу, лишь бы я перестать изображать из себя сочинителя, если же мне все-таки приспичит, он готов покупать мои рукописи, только бы я их не печатал. Несмотря на это я продолжал публиковать свои произведения, и, появляясь в токийском доме, тесть ходил с кислой физиономией. В это же время в литературном отделе газеты «Асахи» Ясунари Кавабата обрушился на меня, написав, что мои произведения «любительские поделки, находящиеся вне серьезной литературы, поэтому серьезно о них судить невозможно».

Но для меня, проходящего природное лечение, событий внешнего мира, как для мертвого, не существовало.

Как-то в воскресенье вечером снизу послышался радостный крик жены:

— Пришел капитан Хякутакэ! Скорее спускайся!

Как раз в это время окончилось время обязательного покоя, поэтому я поспешил вниз. Непривычно одетый в хаори[35] и хакама, это был он, мой брат! Стоя внизу, он смотрел, как я спускаюсь по лестнице.

Я был переполнен чувствами, застыл и не мог вымолвить ни слова. Он тоже молчал.

Не выдержав, заговорила жена:

— Я тоже, увидев японский наряд, не узнала нашего капитана!

— Уже не капитан — вице-адмирал, — рассмеялся он. — Более того, главнокомандующий военно-морской базы Ёкосука.

Он взял меня за руку.

— Значит, это ты. Я долго тебя искал. Уже отчаялся. Наконец, решившись, спросил в «Асахи» и пошел по указанному адресу, но все же до конца не верилось, что это ты.

Он увлек меня в гостиную, и я, продолжая молчать, готовый разрыдаться, опустился рядом с ним в кресло. Мне было совестно.

(Я позабыл все, что было в Париже, как сон, и уже сомневался, существовал ли брат в действительности. Человек, который меня, только что приехавшего в Париж, назвал своим младшим братом, поселил вместе женой в похожий на дворец дом на Елисейских Полях, где мы прожили по-семейному три месяца, как в раю. Человек, который в подтверждение серьезности своих чувств, предложил поклясться, откупорив при этом бутылку шампанского, в том, что отныне мы братья. Это не было с его стороны сиюминутным капризом, такова была его воля, и он ее осуществил, назвав меня своим братом. Я же в ответ поступил просто по-свински! Пренебрег бесценной волей брата и забыл его! А он между тем стал не кем-нибудь, а главнокомандующим морской базы Ёкосука и все равно продолжал искать меня, своего младшего братишку. Меня, с которым родственники не хотят знаться как с презренным «писакой»…)

Вот почему я не мог вымолвить ни слова, а брат, положив мне на колено руку, сказал:

— Я счастлив был узнать, что ты писатель… Я так радовался за тебя, когда, помнишь, в гостях у профессора Шарля Жида ты встретился с его племянником, писателем… рассказал ему, как жадно читал его книги в Первом лицее, и подружился с ним. Во Франции, впрочем, нет, в любой цивилизованной стране писатель окружен почетом. Каждый хотел бы стать писателем, да не каждому дано…

Я смотрел на него не отрываясь.

— А твой «Буржуа»!.. Эта книга доказывает, что ты прекрасный писатель. Прочитав, я успокоился за тебя…

— Ты говоришь так лишь потому, что ты мой брат.

— Мы, японцы, во всем еще только начинающие. Не переживай. Скоро и мы станем цивилизованными людьми!

Вот такой была наша вторая встреча. Жена между тем достала вина из отцовских запасов, приготовила угощенье, и мы, воодушевленные неожиданным появлением брата, ностальгируя по нашей парижской жизни, провели отменный вечер.

Когда же пришла пора прощаться, он сказал:

— Лечись основательно, чтобы полностью выздороветь. Я буду за тобой присматривать, все будет нормально!

Он оставил номер телефона канцелярии военно-морской базы и номер телефона токийской канцелярии, где бывал каждую среду, и просил звонить, если возникнут какие-то проблемы. Я проводил его за ворота и, глядя ему вслед, долго еще стоял на улице и все думал, какой же добрый и надежный у меня брат!


Жена сказала, что, когда ее отец в следующий раз приедет в Токио, надо бы вместе с ним нанести визит на военную базу в Ёкосуке. Но вечером она позвала меня, предупредив, что отец хочет со мной поговорить.

Я спустился в столовую, тесть только приступил к саке. Последнее время жена старалась сделать так, чтобы мы не столкнулись с ним лицом к лицу, и звала меня после того, как он заканчивал ужинать, поэтому я ждал какого-нибудь подвоха. Но тесть обратился ко мне приветливо:

— Вот, захотелось выпить с тобой, как прежде… Не нальешь? — Он протянул мне свою чашечку.

Я невозмутимо налил ему: после того, как он заставил меня проделать это еще раз пять, лицо его посерьезнело, и он заговорил, не забывая подливать себе:

— Сегодня днем в Ёкосуке встретился с Хякутакэ. Он показал мне военно-морскую базу, угостил. Не знал, что у тебя такой прекрасный брат! Он рассказал мне о своих взглядах на цивилизацию, об отношениях литературы и воинского искусства, но самое интересное — то, что он думает о тебе. Из его слов я понял, что мое первоначальное мнение о тебе было правильным… И все же… В последнее время по моей вине между нами возникли недоразумения из-за того, что ты стал писателем. Я и перед ним повинился… Какой я был невежда! Он мне толково объяснил, сколь почетна работа писателя — самая престижная в цивилизованных странах. Я понял: то, что я взял тебя в зятья, — счастье моей жизни. Пусть окружающие думают что хотят, а я в тебя верю. Живи как хочешь, свободно, гордо… Ты уж меня прости за недоразумение и… пиши свои романы!

Я, естественно, поблагодарил его.

— Твой батюшка Исимару знает, что я с самого начала полюбил тебя. Эх ты, скромняга, — вместо того чтобы похваляться, скрывал, что у тебя такой прекрасный брат!.. Давай же выпьем в знак нашего взаимопонимания… Здоровью не повредит?

— С удовольствием с вами выпью. — Я протянул руку.

Тесть передал мне чашечку и наполнил ее. Я не чураюсь саке и одну чашечку выпил с удовольствием.

— Ах, как вкусно, поскорей бы выздороветь, тогда бы я смог каждый вечер составлять вам компанию! — сказал я со слезами на глазах, опуская чашечку на стол.

Благодарность к брату за его истинно братскую любовь, за его праведность вызвала эти слезы и затопила мою душу.


Теперь я мог у себя дома, ни о чем не беспокоясь, невозмутимо проводить природное лечение. И таким образом, находясь в Токио, чувствовать себя цивилизованным человеком, живущим во Франции.

Однако Япония того времени была не только отсталой, феодальной страной, но и находилась на дне экономического кризиса. Людям не на что было жить, многие бедствовали. Помимо прочих своих обязанностей тесть состоял президентом железнодорожной компании Нагои. Пассажиры платят за билеты живыми деньгами, поэтому каждый день поступала наличность, только этим и спасались. Члены руководства, чтобы уменьшить в семье число «ртов», пытались пристроить своих заканчивающих школу дочерей служанками в дом президента компании под предлогом того, что девушкам необходимо научиться хорошим манерам, и в наш токийский дом-резиденцию прислали двух таких дочерей в качестве служанок. Но даже моя кроткая жена была от этого не в восторге…

В таких условиях регулярно проводить природное лечение было не просто. Брат меня всячески приободрял, и я в конце концов научился относиться к лечению как к своего рода духовному упражнению и даже не заметил, как пролетело девять лет.

Когда меня выписывали из клиники в Отвиле, позволив вернуться в Японию, условием было, что я в течение десяти лет буду проходить курс природного лечения, это условие я выполнил и действительно полностью выздоровел и мог теперь вести жизнь обычного человека. Мне было сорок два года.

Теперь не терпелось испытать, насколько мне удалось вернуть былое здоровье. Пока я был занят своим лечением, в Маньчжурии случился незначительный конфликт, военные увидели в этом шанс покончить с экономическим кризисом в Японии и ввели туда войска. В результате произошел так называемый Маньчжурский инцидент. Но военные не успокоились на Маньчжурии и отправили войска в Северный Китай, одновременно оккупировав район Шанхая и начав наступление на Нанкин. Вся Япония была охвачена воинственным духом.

Мне хотелось понять, в чем суть японо-китайской войны. Для этого необходимо было попасть на фронт и увидеть все собственными глазами, к тому же я полагал, что это удачный случай удостовериться, насколько крепко мое здоровье.

Как-то раз брат пригласил меня в среду в его токийскую канцелярию на обед. Мы отпраздновали мое выздоровление, и я поделился с ним своим желанием побывать на фронте. Брат ничего не сказал, но после, видимо, сообщил о нашем разговоре полковнику А. в Генеральном штабе сухопутных сил, и тот позвонил мне.

Официальной целью моей поездки должно быть посещение раненых бойцов, объяснил полковник. Об увиденном нельзя не только писать, но и рассказывать. При соблюдении этих двух условий он берется выхлопотать мне разрешение. Через пять дней все будет готово.

Через пять дней я пришел в Генеральный штаб к полковнику А. Тот уже подготовил необходимые документы и вручил мне красную нашивку, дающую особые права. Он сообщил, что отдал приказ начальнику пекинского отделения информационного агентства «Домэй» всячески меня опекать и мне следует по прибытии с ним связаться. Кроме того, он дал мне множество полезных советов.

Третьего мая 1938 года, с красной нашивкой, я вышел на Пекинском вокзале, где меня встретил О., сотрудник агентства «Домэй», и на машине благополучно довез до гостиницы. Немного отдохнув, я в сопровождении О. посетил пекинское отделение агентства, чтобы выразить признательность его главе. Едва его увидев, я узнал в нем приятеля из общежития Первого лицея. Мы оба были рады удивительному совпадению, и я сразу почувствовал облегчение.

По его словам, мое сопровождение организовано по специальному приказу полковника А. из Генерального штаба, поэтому все расходы после будут взысканы с него, мне волноваться не о чем. Сопровождать меня будет самый опытный сотрудник О., план поездки уже составлен, но, разумеется, по моему желанию его можно изменить. Вот такой теплый мне был оказан прием.

Гостиницей управлял француз, все обслуживание — еда, порядок — велось на французский манер, и мне было комфортно, как если бы я остановился в шикарной гостинице на Елисейских Полях в Париже. Я пробыл там несколько дней, отдыхая, и каждый день О. водил меня по достопримечательностям Пекина, который выглядел так мирно, что невозможно было представить, что здесь находится главная ставка японских оккупационных сил в Китае.

Позже О. свозил меня во Внутреннюю Монголию. Прежде всего меня поразило, что японские войска уже дошли до Внутренней Монголии и вели там бои. Вернувшись в Пекин, я затем объехал Северный Китай, добравшись до Шицзячжуана. Вновь вернулся в Пекин и не торопясь продолжил свою ознакомительную поездку до Цзинани, проехал через Циндао, побывал в Шанхае, Нанкине… Повсюду меня сопровождал О., выполняя все мои пожелания. Поездка длилась почти два месяца, и больше всего меня обрадовало, что, несмотря на множество труднейших переходов, мое здоровье выдержало.

Из Шанхая я морем вернулся в Японию, простившись с О. на шанхайской пристани. Он был мой ровесник, тихий и благодушный человек, когда мы расставались, он, словно бы про себя, прошептал:

— Все-таки война — ужасное злодеяние. Как бы я тоже хотел вернуться в Японию!..

Глядя с палубы японского парохода на разрушенные бомбардировками кварталы Шанхая, я припоминал мучительное двухмесячное путешествие, и вот что мне приходило на ум.

Японская армия ведет войну без врага, методично вырезая мирных китайцев, но если врага нет, может ли война прекратиться сама собой? Сомнительно, чтобы такая мощь остановилась по своей воле. Это первое.

Японские солдаты, попадая на фронт, перестают быть японцами, многие из них превращаются в примитивных животных, хладнокровно совершающих страшные и постыдные поступки. Два моих сводных брата и один родной были призваны и воевали в Китае в качестве рядовых — что, если и они стали такими же примитивными животными? Жестокость войны подобралась ко мне вплотную. Это второе.

Я вернулся, вынеся два этих убеждения. На следующий день по приезде в Токио я явился к полковнику А. в Генеральный штаб, доложил о своем возвращении и сдал красную нашивку.

Он поинтересовался моим мнением о боевом духе солдат, и я смутился, не зная, что ответить.

— Ладно, — сказал он, смеясь и пожимая мне руку, — если что разболтаешь, учти, рискуешь головой!

На следующий день я встретился с братом и, ничего не скрывая, рассказал о своих впечатлениях. Тогда же брат предупредил меня:

— Армия замышляет ужасные вещи и, возможно, развяжет войну против всего мира. Я человек военный, мне этого не избежать. Но ты должен во что бы то ни стало сохранить свою жизнь, чтобы в будущем, когда наступит мир, реализовать себя. А потому с сегодняшнего дня ты станешь, как прежде, больным туберкулезом, и даже если военные попытаются тебя призвать, ты должен отказаться. Понял? Если в связи с этим возникнут какие-то проблемы, я помогу. С сегодняшнего дня ты вновь болен туберкулезом!

Меня глубоко тронули его слова.

— Только я обрадовался, что выздоровел… И вот опять получается, что туберкулез со мной… Разумеется, я последую твоему совету, но и ты послушай своего младшего брата. Как бы ни разгоралось пламя войны, не торопи свою смерть!

— Дурачок! Я ценю и чту жизнь, поэтому сделаю все, что в моих силах. — Он засмеялся, заставив меня умолкнуть.

С этого времени я и официально и приватно проходил как больной туберкулезом. Когда решили послать деятелей культуры для пропаганды «умиротворения» среди китайского населения, меня также включили в список. В другой раз я получил от военно-морских сил предписание отправиться в поход на военном корабле. В обоих случаях я, следуя совету брата, отказался, сославшись на туберкулез и предоставив справку из военно-морского госпиталя.

(По тем временам это было воспринято как непатриотический поступок.)

Утром того дня, когда Япония объявила о начале Тихоокеанской войны, меня поместили в камеру предварительного заключения в полицейском участке Накано. Вместе со мной там оказалось еще несколько десятков человек, некоторые были мне знакомы. Я терялся в догадках — по какой причине меня задержали?

Когда строили новый полицейский участок Накано, его начальник лично посетил меня, потребовав пожертвовать на строительство. Я выложил требуемую сумму и получил приглашение на праздник по случаю его открытия… Благодаря этому мне в конце концов удалось поговорить, несмотря на его занятость, с начальником участка, и я спросил его о причине моего ареста. Оказалось, в вину мне вменялось то, что в последнее время я слишком часто отправлял письма за границу.

Пока я сидел под арестом, из высшего военного руководства пришел запрос, нет ли кого, кто бы согласился взять меня на поруки. Я сообщил о брате и через десять часов был на свободе.

Если бы не помощь брата, какая участь меня ждала? Когда я думаю о судьбе моего старого друга Киёси Мики[36], у меня мурашки бегут по коже.

Не счесть, сколько раз за время войны я получал от брата помощь и поддержку. Незадолго до того, как американские самолеты начали бомбить территорию Японии, брат пришел ко мне с прискорбной вестью.

Военные утаивают от народа истинное положение дел на войне, но вполне вероятно, что вскоре сложится ситуация, при которой придется признать безусловную капитуляция, более того, не исключено, что вражеские войска высадятся на территорию Японии. Если это произойдет, Япония понесет громадный, непоправимый ущерб, и мир будет достигнут ценой гибели страны. В связи с этим он намерен сохранить хотя бы один японский университет, чтобы будущие поколения могли унаследовать японскую культуру. С этой целью он будет добиваться места декана Императорского университета Кюсю, находящегося недалеко от его родных мест. Мне брат советовал как можно быстрее переправить все мои бумаги в надежное место, например спрятать на даче.

В университете Кюсю преподавал мой друг Исао Кикути. Я сообщил ему в письме об отчаянных замыслах моего брата. В ответ Кикути отписал, что какими бы благими намерениями ни руководствовался мой брат, он, будучи адмиралом, никак не может стать деканом университета. Я не стал говорить брату об ответе Кикути, но про себя подумал, что было бы ужасно, если бы брату пришлось исполнять обязанности декана.

Я не знал, что военная ситуация столь критическая, но, сказать по правде, был почему-то уверен, что даже если американцы начнут бомбить Токио, мой дом вряд ли пострадает. На задах его была маленькая, но пожароустойчивая пристройка с библиотекой, на втором этаже хранились книги, но первый этаж пустовал, и при необходимости туда можно было перенести вещи, поэтому я даже не помышлял об их эвакуации.

Нельзя было полностью пренебречь настойчивыми советами брата, но в то же время я не мог и представить, каким образом в это безумное время переправить семейное имущество на нашу дачу в Каруидзаве. Мне пришла идея посоветоваться с моим младшим братом К., который, окончив школу, стажировался в учебном центре Министерства железнодорожного транспорта. Жил он по соседству. Брат сказал мне, что все его сослуживцы уже три месяца назад эвакуировали свои пожитки, но поскольку ни железная дорога, ни почта вещей не принимают, они перевозили все сами. Он тоже по воскресным дням перевозит в свой деревенский дом все, что может унести на себе. Для обычного человека достать билет на поезд не так-то просто, соответственно и перевозить вещи довольно проблематично, но его это не касается, он, как работник железнодорожного министерства, может ездить без билета.

Год назад, сказал он, еще можно было обратиться в курьерскую службу министерства и выпросить одну машину, хотя они из-за отсутствия бензина уже ходили на древесном угле, но сейчас это совершенно невозможно, и он сам не знает, что делать.

Особенно он беспокоился о семье младшего брата Т.

Т. окончил университет и работал журналистом в информационном агентстве. Он женился на второй дочери господина Коямы и был оформлен его приемным сыном. Именно по совету господина Коямы я построил свой летний дом в Каруидзаве, по соседству с его дачей — было это в 1930 году, — и с тех пор мы по-настоящему сдружились. Т. примерно полтора года назад был призван в армию простым солдатом и направлен на Окинаву.

К. беспокоился, не испытывает ли семья Коямы такие же проблемы с эвакуацией. Однако господин Кояма был известным политиком, председателем нижней палаты парламента, если б он обратился с запросом к начальству, ему бы наверняка обеспечили какой-нибудь транспорт, поэтому я решил спросить у него, что он собирается делать в сложившейся ситуации.

При встрече со мной Кояма не скрывал своей радости.

Он, как председатель палаты, считал своим долгом жить там, где находятся его подчиненные, и не думал об эвакуации, но хотел, чтобы дочь, два его внука и престарелая жена переждали эти безумные времена где-нибудь в безопасном месте. Как он посмотрит в глаза Т., когда тот вернется с фронта, если что-нибудь случится с дочерью и внуками? Он уже думал о месте эвакуации, но если моя семья переедет в Каруидзаву, его семья последует нашему примеру. Жена была с ним согласна. Поэтому, как только мы соберемся отправить вещи, они непременно сделают то же.

Вечером того же дня брат К. зашел ко мне, возвращаясь со службы, и я сообщил ему о своем разговоре с Коямой. Он обещал придумать, как получше все это провернуть.

Вечером следующего дня брат вновь зашел после работы. Он составил прошение своему начальству об эвакуации вещей от имени Коямы. И сказал, что на документе требуется именная печать Коямы. На следующий день я посетил Кояму, и тот с радостью поставил печать. В тот же вечер я передал прошение брату.

Прошло три дня. Вечером зашел брат и сообщил удивительную вещь.

В конце рабочего дня его вызвал начальник и отдал секретное распоряжение: как-нибудь исхитриться и доставить вещи семьи Коямы до станции Каруидзава в находящемся в их ведении товарном вагоне. К. ответил, что это никак невозможно. Начальник согласился, что это не просто, но приказал все же что-нибудь придумать. Если удастся заполучить товарный вагон, можно будет перевезти и вещи Коямы, и мои вещи. Чтобы все утрясти, понадобится дней десять, за это время необходимо подготовить вещи для эвакуации. Вагон большой, в него все поместится.

Семья Коямы обрадовалась и приступила к сборам. Также и моя жена, попросив безотказную О. о помощи, целыми днями занималась упаковкой вещей.

Через десять дней брат зашел, чтобы сказать, что наконец-то все улажено, он пригонит вагон к станции Икэбукуро и там погрузит вещи обеих семей. Он все проделает сам, ведь это его работа.

Еще брат сказал, что вагон прибудет в Каруидзаву через девять дней, и он уже переговорил с канцелярией управляющего виллой в Хосино, где находится в эвакуации семья князя Коноэ[37], — нам будет оказано с их стороны содействие, вещи примут на ответственное хранение в канцелярии, так что за них можно не волноваться.

Однако на протяжении этих десяти дней американские самолеты неоднократно бомбили территорию Японии, никто не знал, где и когда будет очередной налет, и брата беспокоило, что вагон четыре дня будет стоять на станции Такасаки, и остается только молиться богам, чтобы там не было бомбардировок.

В те дни каждый вечер по радио передавали предупреждения о налетах. Мы прятались в бомбоубежище в саду. Его построила в январе железнодорожная строительная компания на случай пребывания в доме тестя. Там мы и спасались. Но американские самолеты, как будто щадя столицу, пролетали мимо.

Как бы там ни было, из канцелярии в Хосино пришло известие, что вещи в целости и сохранности прибыли и бережно там хранятся. Платы за перевозку брат с нас не взял, и в суматохе войны это забылось. В войну постоянно твердили: «критическое время», «критическое время», но я бы сказал, что это было кретиническое время.

В конце января следующего, 1945, года Кояма решил, что оставаться в Токио уже слишком опасно, он собрался отправить в Каруидзаву дочь и внуков, и мы обсуждали тот вариант, что, если моя жена с младшими дочерьми также поедет туда, обе семьи до наступления тепла могли бы разместиться в нашем доме, поскольку он был и просторнее и удобнее.

Жена была согласна, но настаивала на том, чтобы и наша старшая дочь, учившаяся на специальном отделении школы, ехала вместе с ними, поскольку все равно занятия часто заменяли военными повинностями, а в таком случае больше смысла помогать своим родным, которым будет нелегко пережить зиму в горах: это ведь тоже своего рода военная повинность.

Достать столько билетов было не просто, но нам сказали, что если мы успеем на самый ранний поезд, начальник станции постарается всех нас разместить, поэтому рано утром Кояма вместе дочерью и внуками заехал за нами на своей машине.

Моя младшая дочь, заявив, что в апреле она пойдет в школу, вышла, гордо надев на плечи ранец, но в машину набилось не то семь, не то восемь человек, ранец мешался, и со слезами на глазах ей пришлось оставить его дома.

Мы подъехали на станцию Уэно к первому поезду, начальник станции провел нас вдоль забитого битком поезда в вагон второго класса. Сошли на станции Каруидзава. Пройдя два километра пешком по дороге, пришли к горячему источнику Хосино. Кояма отправился к директору компании, заведующей источником, и препоручил ему свою семью. Молодой директор сильно робел и был очень услужлив, всячески убеждая Кояму, что тот может ни о чем не беспокоиться. На источнике проживает семья князя Коноэ, поэтому доступ посторонних ограничен, место находится под особой охраной правительства и военных, организовано специальное продовольственное снабжение и в работниках недостатка нет, короче, он сумеет позаботиться о наших семьях, с продуктами проблем не будет, к тому же в любое время можно запросто пользоваться горячими источниками…

Главное, выяснилось, что накануне наши вещи уже перенесли в дом, а сегодня утром его открыли и прибрали внутри и снаружи. Наши сразу же занялись обустройством совместной жизни, поэтому Кояма, прихватив нехитрую снедь, заготовленную в Токио, оставил их самих разбираться и пошел на станцию… Он вернулся в Токио в девятом часу и сразу же из своего дома в Хатанодае позвонил мне.

Я остался в Токио со второй дочерью, учившейся во втором классе женского колледжа, и молодой женщиной по имени Фуку — младшей сестрой той женщины, что с давних времен служила у нас домработницей, а после вышла замуж за торговца из района Ситамати. Поскольку Фуку была не замужем, военные власти собирались отправить ее на фронт обслуживать солдат в борделе, но ей удалось отвертеться по причине слабого здоровья. Однако если бы она выздоровела, ее могли призвать вновь. Желая помочь ей, мы предложили устроить ее у себя горничной, и вот уже полгода она помогала жене по хозяйству. Ей было девятнадцать лет, но из-за болезненного вида и вялости в движениях ее можно было принять за шестнадцатилетнюю девочку. Жену мою она считала благодетельницей.

Итак, мы остались втроем, и, поскольку война продолжалась, жизнь наша не изменилась. Мы зависели от продуктовых пайков, поэтому ограничивались самой простой едой. Дочь вместо занятий в колледже ходила работать на ближайший заводик, производивший детали для военной техники, и, вернувшись, помогала по дому. Я также не сидел у себя в кабинете, а целые дни проводил внизу с книгой. Впрочем, меня то и дело вызывали в народную дружину, набранную из соседей, и чуть ли не каждый день приходилось участвовать в учениях по противовоздушной обороне. Обходя дом за домом, мы приставляли с улицы лестницу на второй этаж и по цепочке поднимали туда ведра с водой. Это было похоже на детскую игру и вряд ли имело какой-то практический смысл, но когда мой молодой сосед, вернувшийся из Америки, позволил себе усомниться в целесообразности учений, начальник бригады выругал его непатриотом и пригрозил лишить пайка, после чего уже никто не смел жаловаться.

В марте Фуку сказала, что ей совестно быть бременем в доме, из которого уехала хозяйка, она хочет посовещаться со старшей сестрой, как ей быть дальше, и попросила отпустить ее на день. Я ответил, что она может идти когда хочет. Через день Фуку ушла, сказав, что переночует у сестры и вернется. В эту ночь вновь была воздушная тревога, мы с дочерью побежали в бомбоубежище. Во время воздушных налетов Фуку, как ее ни успокаивали, со словами: «Моя жизнь гроша ломаного не стоит!..» — обычно забивалась в угол и замирала, дрожа.

Решив, что американские самолеты уже покинули токийское небо, я вышел из убежища и, осмотревшись, поразился. Все небо было окрашено в ярко-красный цвет, вокруг было светло, как днем, на улице перед домом суетились люди. Радио, видимо, не работало, во всяком случае, никаких сообщений я не слышал. Поспешно нахлобучив каску, я выбежал на улицу. Члены дружины с важным видом бегали взад и вперед, таская ведра воды и лестницы. Немного придя в себя, я прислушался к тому, что говорят. Токио подвергся массовой бомбардировке, но вражеские самолеты уже улетели, и, к счастью, наш район не пострадал.

Это была первая массовая бомбардировка Токио. Сообщалось, что район Ситамати по обе стороны реки Сумидагавы почти полностью сожжен, погибшие исчислялись десятками тысяч. Постепенно стали доходить известия об ужасающих последствиях пожара.

С тех пор отношение столичных жителей к войне круто изменилось.

На следующий день дочь вернулась из колледжа раньше обычного. Младшие классы закрыли еще раньше, а с этого дня закрыли женское отделение, и детям посоветовали, пока не наступит мир и пока вновь не откроется школа, эвакуироваться и поступить в местные школы. Классная руководительница сообщила дочери, что около двадцати учащихся собираются ехать в Каруидзаву, а некоторые уже давно находятся там, перевелись в женскую школу Коморо и добираются до нее на поезде, поэтому дочь заявила, что хочет побыстрее переехать на дачу.

Меня беспокоило, что Фуку не возвращается. Через четыре дня пришла ее старшая сестра и спросила, не появлялась ли Фуку.

— В ту ночь бомбы из самолетов с грохотом сыпались на землю, как град, — рассказала она, — весь район был объят пламенем, мы с сестренкой, выбежав, бросились в сторону реки. Из-за гари невозможно было дышать. Прибежав к реке, я, как и все, бросилась в воду, а сестра еще продолжала пробираться сквозь удушливый дым. В воде я потеряла сознание, а когда очнулась, вся река была усеяна трупами. Я вскарабкалась на берег, но и там все было завалено мертвыми телами. В конце концов я вышла на дорогу, и меня подобрала машина «Скорой помощи». В районе Китидзёдзи — дом двоюродного брата моего мужа, и вчера я смогла добраться туда. Муж укрылся там и, к моему счастью, остался невредим, но сестры там не было, и, зная, как много людей погибло…

Она сказала, что пришла забрать вещи сестры. Я не мог ее ничем утешить и только передал ей немного денег, а она, собрав вещи сестры в большой платок и отыскивая в ящике обувь сестры, попросила дать ей старые гэта хозяйки. Я сказал, чтобы забирала все, что можно носить. Провожая эту женщину, когда-то бывшую у нас домработницей, я с тоской думал, какая ужасная бессмыслица война.

В это время меня посетил милейший К., связанный с родительским домом жены и имевший бизнес в Канде. Ходили слухи, что следующей целью бомбардировок будет Канда, но по своей работе он не мог никуда уехать. К. посоветовал мне немедленно перебраться с дочерью на дачу, а он с женой и двумя детьми школьного возраста поживет это время у меня, чтобы присмотреть за домом.

Дочь была рада. На следующий день К. со своей семьей переселился в наш дом. Я решил ехать, как только удастся достать билеты на поезд.

К счастью, через два дня позвонил троюродный брат жены, заместитель директора крупного военного завода, и сказал, что он выделяет машину фирмы, чтобы отправить жену на дачу в Каруидзаву, и предложил прихватить, если есть такая необходимость, что-либо из наших вещей. Я попросил его взять в машину мою дочь. Сам я прожил с семьей К. два дня, после чего благополучно добрался до дачи. Там я узнал, что накануне сюда срочно эвакуировались супруги Кояма, и наши две семьи, как в прежние времена, зажили дружными соседями…

Однако двадцать пятого мая во время налета сгорел наш дом в Токио. Дом К. в Канде уцелел, но К. построил хибару на пепелище в Восточном Накано и жил там.

Пятнадцатого августа война окончилась.

Меня тревожила участь моего брата-адмирала, который все же получил должность декана в Императорском университете Кюсю. Неожиданно от него пришла короткая весточка со словами ободрения.

«Наконец-то наступил долгожданный мир. Пришло время тебе выйти на сцену. Наверняка тебе сейчас нелегко, но ты вылечился от туберкулеза и отныне, заботясь о здоровье, сможешь устроить свою жизнь и исполнить свое предназначение. Я буду с радостью следить за твоими успехами».

Через три месяца, переехав в снятый в Мисюку дом, чудом уцелевший после пожаров, я сразу же послал брату письмо, но оно вернулось с пометкой: «Местонахождение адресата неизвестно». Это показалось мне странным, я послал письмо своему другу, преподававшему в университете Кюсю, в котором спросил его о брате, но он ответил, что ничем не может мне помочь, поскольку Хякутакэ не сообщил в администрацию университета, куда он переехал. По холодному тону его письма я мог догадаться, каким мучительным было пребывание брата в должности, и отказался от мысли расспрашивать о брате, решив ждать вестей от него самого.

Но, сколько я ни ждал, вестей не было. Выход один — начать поиски самому. Но как это сделать? Я только сейчас сообразил, что, поскольку наша братская клятва была клятвой мужчин, он никогда не считал нужным рассказывать мне о своей семье, и я даже не знал имен его родственников. Оставалось только исходить вдоль и поперек всю Японию. Приняв это решение, я приступил к поискам.

«Исходить всю Японию» означало, что я соглашался выступать с лекциями, куда бы меня ни приглашали. Я был уверен, что, узнав о моей лекции, он обязательно придет послушать ее, затерявшись в толпе.

Оккупационные войска планировали провести своего рода революцию в японском обществе с целью демократизировать страну и часто организовывали в столице лекционные курсы, собирая слушателей в полупринудительном порядке, в то же время и крупные токийские газеты, соревнуясь друг с другом, устраивали лекционные турне по провинциальным городам. Денег почти не платили, но, поскольку продовольствия тогда не хватало, лектора часто одаривали продуктами местного производства, поэтому все охотно принимали предложения выступить.

Я дважды выезжал с лекциями на Кюсю, один раз в район Санъин, два раза в Санъё, дважды был в районе Кансай и всякий раз искал среди слушателей брата, но не находил. На третий год, весной, по просьбе газеты, выходящей в Нагое, я выступал в субботу с лекцией в городе Хамамацу, а в воскресенье в самой Нагое. В Хамамацу я приехал один, мне предстояло в семь тридцать прочесть часовую лекцию и переночевать в местной гостинице.

Зал нельзя было назвать ни просторным, ни тесным, но к половине восьмого, когда я поднялся на кафедру, он был забит до отказа, по бокам его люди стояли так плотно, что не могли пошевелиться.

Выступая, я внимательно искал глазами брата. Когда лекция уже подходила к концу, неожиданно за спинами людей, стоящих с левой стороны зала, я заметил человека, похожего на брата.

Я вздрогнул — это и в самом деле был мой брат! Испугавшись, как бы он, заметив, что я узнал его, чего доброго, не сбежал, я продолжал говорить как ни в чем не бывало…

Однако, закончив выступление, я быстро спустился с кафедры, устремился сквозь толпу пожимающих мне руку людей в левое крыло зала и молча схватил за плечо спешившего уйти брата.

Да, это был он. Он явно был недоволен.

Так или иначе, я рассказал представителю газеты о возникших обстоятельствах, и мы вместе с братом отправились в забронированную гостиницу. В машине он, видимо смирившись, горько улыбнулся и сказал:

— А ты хороший оратор!

— Только потому, что в поисках брата я объездил всю Японию с одной лекцией, — рассмеялся я.

В известной старинной гостинице постояльцев, вероятно, было мало, поэтому хозяин сам встретил нас на пороге и тотчас, узнав брата, закричал как сумасшедший, не то от изумления, не то от радости:

— Вот это да — адмирал Хякутакэ!

Брат поправил:

— Уже не адмирал, а военнопленный!

Мы прошли внутрь.

— Вот, случайно встретился с младшим братом, которого несколько лет не видел, — сказал Хякутакэ, представляя меня хозяину гостиницы.

Тот, видимо, был чем-то обязан ему, во всяком случае, устроил нам пышное угощение, достав даже давно не виданное вино и виски. То, что он рассказал нам при этом, невозможно забыть.

— Американский офицер привел японскую девушку — я ему отказал. Тогда он пригрозил, что закроет гостиницу, после чего здесь устроили что-то вроде борделя для американских солдат и японских девушек, но эти три комнаты я не позволил осквернить, их они не использовали…

В эту ночь в «неоскверненной» комнате я впервые лежал бок о бок с братом. Он говорил мне:

— Мы с тобой похожи, как настоящие братья. В то время как ты стал батраком, возделывающим пером рукописи, я по предложению землевладельца, прежде бывшего у меня 8 подчинении, поселился на его земле и стал простым крестьянином… Сейчас, в условиях оккупации, я — военный преступник, но, будучи крестьянином, могу наблюдать со стороны, с каким искусством наши уважаемые враги проводят общественные реформы и превращают Японию в демократическую страну. Наверно когда-нибудь заключат мирный договор, тогда и я стану свободным. Возможно, мне вернут мое состояние. И тогда мы сможем отправиться с тобой в подлинно демократическую Францию и насладиться нормальной человеческой жизнью. Потерпим же до этого времени…

Он пообещал мне на следующий день показать свой крестьянский дом, с тем мы и уснули, но когда наутро я открыл глаза, его постель была пуста, а у изголовья лежала записка:

Милый братец! Крестьянин отправляется на заре возделывать свое поле. Не ищи, где я живу. Если будет необходимо, напишу письмо. Жди дня, когда вновь поедем во Францию. К этому времени я уже буду помещиком. И ты наверняка станешь землевладельцем. Не будем же падать духом.

Многие мои читатели знают, что с тех пор мне так и не довелось встретиться в этом мире со своим дорогим братом.

Я так много написал о Хякутакэ не только потому, что постоянно помню о нем и молю Силу Великой Природы, чтобы, когда придет срок отправиться в Истинный мир (мир смерти), мне была дарована та же судьба, что и моему брату.

Я хотел показать на своем опыте, что, осуществив до конца свою волю, чем бы мы ни руководствовались — любовью, правдой или просто искренним желанием, возможно сотворить чудо — сделать счастливыми двух совершенно чужих друг другу людей, различающихся и происхождением, и обстоятельствами жизни, сделать их подлинными братьями.


Глава девятая | Книга о Человеке | Глава одиннадцатая