home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава четвертая

После того как Минору засыпал меня вопросами о Митико Нобэ, я и сам удивился — как давно мы знакомы.

Уже шестьдесят лет. Я был в растерянности: с чего начать рассказ и о чем стоит рассказать в первую очередь?

Я вспомнил, что за все время нашего длительного знакомства я только раз услышал от нее жалобы на свою судьбу, и при этом — незадолго до смерти.

Кажется, это было в мае 1959 года.


За два года до этого, в июне, я закончил продолжавшееся двенадцать лет строительство моего нынешнего дома.

Таким образом, мы с женой обрели наконец спокойное пристанище в новом доме. Младшая дочь, обычно помогавшая вести домашнее хозяйство, уехала в Париж заниматься музыкой, жена же, объявив себя женой батрака, стала делать все сама, обходясь без посторонней помощи. Впрочем, на то были и экономические причины…

Как бы там ни было, после войны, как я уже писал неоднократно, я превратился в батрака, возделывающего пером рукописи и этим содержащего всю семью. Благодаря помощи Великой Природы, две старшие дочери счастливо вышли замуж, две младшенькие по своему желанию отправились в Париж заниматься музыкой. Для батрака — в денежном отношении — это было почти неподъемно.

Накатани, мой старинный друг со времен учебы в Первом лицее, а в то время — заместитель директора банка М., постоянно убеждал меня:

— Нельзя брать в долг деньги у частных людей, для этого существуют банки. Возьми в банке кредит!

Последовав его совету, я избавил себя от необходимости перед кем-либо унижаться и забыл о своем бедственном положении, хотя, разумеется, банк М. выдавал кредит не задаром, надо было постоянно выплачивать проценты, поэтому мой кошелек всегда был тощим.

В то время я как-то раз сказал жене:

— Я уже перестал быть батраком и наконец-то вернулся к настоящей писательской работе, так что и тебе пора вновь стать супругой писателя и, как и прежде, не отказывать себе в нарядах и косметике.

Жена, тихо улыбнувшись, ответила:

— Став женой батрака, я впервые познала счастье женской доли, и вообще мне так комфортнее, поэтому уж лучше я и дальше буду оставаться женой батрака.

Она сказала это веселым тоном и, держа чашку с чаем, ушла в кухню, но при этом она прекрасно знала, как сильно мы стеснены в средствах, и наверняка втайне страдала от нужды.

В то время в галерее на Гиндзе проходила выставка «Современная французская живопись», и, возвращаясь из редакции газеты «Асахи», я зашел туда. Картины меня разочаровали, но я случайно столкнулся там с художником С., которого давно не видел.

Художник С. занимался живописью в Париже, но во время Тихоокеанской войны на последнем корабле, отплывающем в Японию, вернулся с семьей на родину. Он намеревался вернуться в Париж, когда вновь наступит мир, и оставил там дом. Однако, когда война окончилась, экономические условия изменились, он не имел возможности поехать в Париж, а в Японии, которой было тогда не до искусства, он, как художник, бедствовал.

Выйдя из галереи, мы зашли в ближайший ресторан и непринужденно болтали о том о сем, и тут он неожиданно обратился ко мне с просьбой. Если у меня будет возможность, обязательно посадить в саду при моем новом доме, в солнечном месте, саженец магнолии. Через несколько лет магнолия начнет распускаться красивыми белыми цветами, тогда он сможет ее нарисовать, и получится великолепная картина.

Я вспомнил, что его картина, изображающая цветущую магнолию, высоко ценилась и получила известность в Париже, и мне она нравилась. Поэтому, расставаясь, я пообещал ему, что поговорю с садовником.

Не откладывая, я передал его просьбу садовнику, и тот сказал, что в восточной части сада много свободного места, поэтому там, у дороги, вполне можно посадить магнолию.


Два дня спустя ранним утром старый садовник пришел со своим сыном и сообщил, что нашел саженец магнолии. Саженец высотой всего два метра, но он скоро вытянется и корни раздадутся, поэтому перед посадкой необходимо хорошо вскопать почву.

Положившись на садовника, я погрузился в работу в своем кабинете.

Через какое-то время садовник радостно закричал, что нашел каменный фонарь «Каннон — святая Дева Мария», — впрочем, я, кажется, уже писал об этом. Я и тут доверился садовнику. Фонарь он установил в западной части сада возле дороги. Его было хорошо видно из комнаты жены.

Этот фонарь для христиан символизировал радость обретения свободы веры, и я подумал, что из тех, кто бывает в моем доме, по крайней мере Митико Нобэ будет ему рада.


В тот же вечер я работал в своем кабинете на втором этаже, когда вошла жена. Она беседовала внизу с Митико Нобэ, но ей было необходимо сходить за покупками, и она попросила меня занять гостью. Я давно не общался с Митико, поэтому поспешил к ней. Думал — кстати поговорим о фонаре…

Она сидела в комнате жены, едва завидев меня, вскочила и, ни слова не говоря, отвесила глубокий поклон. Но то была не прежняя Митико.

Какая-то не то скорбь, не то тоска читалась на ее лице, и она, даже не поздоровавшись, неожиданно сказала:

— Вот я пришла к вам наконец с просьбой… Если я умру, мои сыновья соберут мои произведения и издадут одной книгой, вы уж тогда, пожалуйста, не откажите им в помощи.

— Но чем же вы больны? — сказал я, не в силах сдержать удивления.

— Кажется, рак.

— Что говорят врачи?

— Я не обращалась к врачам…

— Вас не осматривали врачи?

— Я лучше, чем кто-либо другой, знаю все о своем организме.

Как только я это услышал, на глаза мои навернулись горячие слезы, я не мог произнести ни слова, переполненный скорбью и состраданием. Я мучился от бессилия, от невозможности помочь этой достойной женщине, которая никогда не поддавалась горю, была воплощением счастья, а ныне попала в такую беду. Точно уже не вспомню, какими словами я постарался, глотая слезы, выразить обуревавшие меня мысли, но, кажется, примерно так:

— Госпожа Нобэ, вы с малых лет воспитывались матерью-христианкой. Ваш супруг — старший сын японского представителя всемирно известного христианского объединения. И вы сама — христианка. Я тоже верую в христианского Бога-Родителя, и, заболев, прошу помощи Него, у Великой Природы. Именно сейчас вы должны положиться на помощь Бога-Родителя. Если вы на это не способны, вы не христианка. Забудьте о смерти и радостно вручите свою жизнь Богу.

Я говорил с жаром, но не знаю, достигли ли мои слова ее слуха и сердца. Как бы там ни было, она молча ушла.

Обессилев, я продолжал оцепенело сидеть в комнате жены. Внезапно мне на глаза попался фонарь святой Девы Марии, я пожалел, что не рассказал ей о нем, и начал молиться Богу Великой Природы, чтобы Он спас ее жизнь.

Вернувшись из магазина, жена увидела, что Митико ушла, а я один сижу неподвижно в ее комнате.

— И Нобэ и я воспитаны так, что стыдимся заговаривать о деньгах, точно родились в раю… — сказала она. — Получив от рождения истинную жизнь, мы были счастливы… Но началась война со всеми ее тяготами, и Бог Великой Природы нам, людям, наделенным истинной жизнью, облегчил существование — меня сделал женой батрака, ее — экономкой, на плечах которой лежит все домашнее хозяйство… Так что не бери в голову…

— Ты сказала, что Нобэ стала экономкой?

— Даже и не экономкой, простой домработницей… Я тоже одно время ходила пригнув голову, все искала, не уронил ли кто монетку… Наверняка и Митико переживает нынче нечто подобное.

— Ты говоришь так беззаботно… Но она выглядит ужасно ослабевшей, точно при смерти.

— Я тоже какое-то время чувствовала себя ослабевшей и умирающей. И Митико скоро поправится… Так же, как и я, она владеет истинной жизнью.

Услышав это, я вернулся к себе в кабинет. Сразу сел за работу, но на душе было неспокойно. В голове неотвязно крутились слова жены, что, мол, и она и Митико словно бы родились в раю.

То, что у моей жены было безоблачное детство, я хорошо знал, но про Митико услышал впервые. Пытаясь во всем этом разобраться, я стал вспоминать ее в молодые годы. Кстати, и Минору особенно интересовался ее юностью…


Впервые она пришла ко мне в 1934 году.

Дочь моего близкого друга попросила меня почитать рукопись своей студенческой подруги, мечтающей стать писательницей, и представила мне Митико Нобэ. Было это весной.

В то время я боролся с туберкулезом легких и лишь изредка публиковал в журналах рассказы, у меня не было знакомых в литературных кругах, а так как за предложением почитать рукопись обычно стоит просьба посодействовать с публикацией, я ничем не мог помочь. А надо сказать, что когда я, будучи во Франции, принял решение стать писателем и вернулся на родину, то был поражен тем, что общество в Японии все еще феодальное и порядки в литературных кругах остались феодальными, хотя по идее должны бы олицетворять свободу, словом, я решил тогда вопреки обстоятельствам жить так, как живет писатель во Франции.

Девушке, ходатайствовавшей за подругу, я сказал:

— Могу только прочесть рукопись — и ничего более.

Через несколько дней она вновь подступила ко мне с настойчивой просьбой, говоря, что достаточно будет, если я прочту и выскажу свое мнение.

Таким образом, Митико Нобэ весной 1934 года принесла мне свою рукопись. К моему удивлению, пришла она с огромным подарком.

Обычно посещающих меня гостей я принимал у себя в кабинете на втором этаже, но ее провел в гостиную внизу. В кабинет ко мне изредка захаживали молодые литераторы, а в нижней гостиной, по обычаю нашей семьи, гостями занималась жена.

По словам хлопотавшей за нее подруги, отец Нобэ был заместителем директора компании, выпускавшей газету «X», сама Митико на втором курсе бросила учебу в женском университете и собиралась стать писательницей, при том, что училась она отлично, еще у нее был прекрасный характер, и друзья ее любили.

С виду и не скажешь, что девушка из столь известной семьи. Никакой косметики, простенькое платье, держится скромно.

Пройдя в гостиную, явно смущенная, она, видимо, стеснялась, не зная, как ей подобает ко мне обратиться, и пробормотала только:

— Вот то, что я написала. Прошу вас! — и положила на стол рукопись страниц на двадцать.

— Мне сказали, что вы хотите стать писательницей, это так? — заговорил я не слишком ласково.

— Да…

— И с каких же пор у вас такое желание?

— Со школы…

— Отчего же у вас, барышня, возникло такое желание?

— Ну, мне нравится… Читать, писать…

— В Японии к писателем относятся с презрением, а ваши родители знают о вашем желании и согласны?

— Да.

— Допустим, и все же… Чтобы стать зрелым писателем, требуется потратить много труда, преодолеть множество препон, даже среди мужчин не счесть примеров тех, кто за всю жизнь не смог добиться успеха… Вы думали об этом?

— Да. Я готова всю жизнь…

— Неужели? Тогда простите, что приставал к вам с неприятными вопросами, — сказал я и посмотрел на нее повнимательней.

Она на все отвечала только: «Да, да…» — и никак не хотела приоткрыться, но может, эта немногословная девушка обладает литературным талантом не меньшим, чем был у Хигути Итиё[39], кто знает. Я уже испытывал интерес и любопытство к лежащей на столе рукописи и в то же время понял, что с девушкой надо поговорить серьезно.

Вот что я ей сказал.

Рукопись я прочту, но не стану выносить никаких критических суждений о содержании, поскольку боюсь, что это, в конце концов, может только повредить ее произведению. А вот что касается стиля, я готов откровенно высказать свое мнение о нем. Писатель посвящает всю жизнь тому, чтобы выработать свой стиль и довести его до совершенства, поэтому следует с благодарностью и вдумчиво воспринимать чужую критику и советы по поводу стиля. Только так и можно довести его до совершенства.

— Забираю вашу рукопись, приходите за ней через десять дней, — сказал я в заключение.

Она только изредка кивала, не задавала никаких вопросов, не высказывала никаких сомнений и просьб.

Я попросил жену угостить нашу гостью кофе, а сам поднялся в кабинет.

На одиннадцатый день она в простеньком платье, как и в прошлый раз, пришла к нам с подарком.

— Для того чтобы прочесть рукопись, нет нужды в столь щедрых подношениях. Приходите с пустыми руками! — смеясь, встретил я ее.

— Да, — как и в прошлый раз, кротко сказала она.

Я проводил ее в гостиную и поднялся в кабинет за рукописью.

Прочитав рукопись, я понял, что это не Итиё, но не мог бы утверждать, что девушке напрочь заказан путь в литературу.

Стиль рассказа меня не удовлетворил. В нем было слишком много китаицизмов, и он не соответствовал содержанию, к тому же был слишком витиеватый. Он совершенно не соответствовал и внешнему облику девушки — простому и безыскусному. Стиль должен выражать пишущего, а то, как она писала, никак с ней не вязалось. На пробу я попытался исправить особенно витиеватые фразы, но, дойдя до четвертой страницы, бросил.

Словом, взяв рукопись, я спустился в гостиную и сел перед ней.

— Сэнсэй, я принесла еще одну рукопись, — сказала она и положила на стол только что написанные двадцать-тридцать страниц.

Развернув предыдущую рукопись, я начал высказывать свои впечатления и критические замечания по поводу стиля. Она кротко слушала, кивая, и, когда я окончил, не задала ни одного вопроса. Поэтому пришлось спрашивать мне.

— Вы читали Сосэки, Огая, Итиё?

— Да, главные вещи, все…

— А писателей следующей эпохи — Тосон, Сюнсэй, Хакутё?

— Да, главные вещи читала.

— Ну а писателей из объединения «Сиракаба»?

— Да, Сига Наоя, Мусянокодзи…

— В таком случае вы должны знать, что стиль каждого писателя определяется его эпохой и его индивидуальностью, и у каждого он свой. Вы должны писать стилем писателя, живущего в тридцатые годы нашего века.

— Да.

— Конечно, сразу у вас вряд ли получится, но это должен быть ваш собственный стиль, и если вы посвятите этому всю жизнь, возможно, добьетесь успеха.

— Да.

Под конец я сказал, что прочитаю новую рукопись за две недели, и поднялся в кабинет.


Когда Митико Нобэ в третий раз пришла к нам в дом, она уже была без подарка и казалась более живой. Я провел ее в гостиную, заговорил о стиле второго рассказа, но прежде она привела меня в замешательство, достав третью рукопись.

Под конец я решил задать ей один серьезный вопрос. А именно, что она думает по поводу замужества.

— На днях за меня сватался один человек, но как только мать упомянула, что дочь пишет романы, сразу же разговор о помолвке прекратился.

— И вы довольны?

— Да…

— Вы хотите сказать, что, если не объявится мужчина, согласный на то, чтобы его жена была писательницей, вы не станете выходить замуж?

— Да…

— Есть ли такие среди современной молодежи?.. Поскольку вы решили всю жизнь посвятить литературе, не объявляйте сразу, что собираетесь стать писательницей, если к вам посватаются… Не лучше ли вначале пообщаться, понять, не это ли суженый, посланный вам Богом?

— Нередки трагедии, когда, женившись, муж узнает, что жена — писательница, и выгоняет ее из дома. И вообще, поскольку я посвятила жизнь литературе, я не думаю о замужестве.

Она впервые заговорила так откровенно, поэтому я, под впечатлением от ее слов, в дальнейшем избегал касаться этой проблемы.

Вскоре все мои домашние подружились с ней. Особенно жена прониклась к ней симпатией, поскольку обе они, как выражалась жена, «родились в раю».

Но как сильно Митико ни сблизилась с нами, она твердо защищала свою частную жизнь, во всяком случае, никогда не заговаривала ни о своей семье, ни о себе самой. Жена объясняла это все тем же «рождением в раю» и потому испытывала еще большее к ней доверие.


Через несколько лет, когда мы проводили лето на даче в Каруидзаве, Митико как-то раз прожила у нас с неделю.

Моя старшая дочь училась в токийской миссионерской школе, и Митико, приходя к нам, любезно опекала ее, точно семейная учительница. Собравшись на дачу, дочь уговаривала ее приехать к нам. Жена тоже ее зазывала. Она отнекивалась, но накануне праздника Бон дочь с дачи позвонила ей и попросила посмотреть ее летнее задание. Митико не смогла отказать и согласилась неделю пожить у нас.

Только что с дороги, она разговаривала с женой и дочерью на веранде, я же был в своей рабочей комнате, но все хорошо слышал. Тогда-то я впервые узнал кое-что из ее личной жизни.

— Моя маленькая собачка, видимо, почувствовала, что меня не будет целую неделю… Вчера весь день за мной увивалась, а сегодня с раннего утра жалобно скулила и не отходила ни на шаг, я не знала что и делать… Маму попросила… И точно тайком убежала, — рассказывала она, смеясь, и мои домашние впервые узнали, что она держит дома маленькую собачку и относится к ней с большой любовью.

Итак, мы прожили вместе неделю под крышей маленькой дачи.


Необходимо написать об обстоятельствах моей жизни в то время.

В тот год, когда я вернулся из Франции, мой тесть, промышленник в Нагое, которому по делам работы необходимо было пару раз в месяц приезжать в столицу, построил в Токио новый дом в качестве своей резиденции. Намереваясь поселить нас в нем под предлогом необходимости присматривать за домом, он оборудовал для меня, собиравшегося стать ученым, просторный кабинет и комнату отдыха. Вот так получилось, что в Токио мы жили в огромном, поражавшем всех своей роскошью особняке.

Но в действительности это не был наш дом, мы всего лишь присматривали за ним. Домашним хозяйством заведовала вместо тещи старая экономка, долгое время служившая в семейном доме в Нагое, еще было три-четыре девушки прислуги. Что касается этих девушек, то в связи с экономическим кризисом станционный смотритель подведомственной тестю Нагойской железной дороги и другие служащие, желая сократить число ртов, просили взять их дочерей, окончивших женский колледж, в служанки, якобы для того, чтобы те научились хорошим манерам, и тесть никому не отказывал. По этой причине в токийском доме всегда было несколько девушек-служанок.

Расходы на содержание дома оплачивал тесть, а мы, как присматривающие за домом, жили в нем бесплатно. Редкие гонорары я клал на счет в банке и оплачивал из них наши личные расходы.

Когда я получил в качестве премии за повесть «Буржуа» тысячу пятьсот иен, банковского счета у меня не было, и я взял наличными. И вот в то лето, когда я отдыхал на источнике Хосино в Каруидзаве, прислушавшись к совету тогдашнего председателя нижней палаты парламента, я решил построить на вершине холма с источником домик рядом с его дачей. Участок отводился бесплатно, строительство дома должно было обойтись в триста пятьдесят иен, которые я мог заплатить из премии, полученной за «Буржуа», поэтому я не стал ни с кем советоваться, даже с тестем.

За дом платил, разумеется, я, а все продукты и предметы домашнего обихода можно было брать в кредит, обходясь без наличных денег и расплачиваясь в течение года. Вот такое было вольготное время.

Митико Нобэ прожила у нас неделю через несколько лет после того, как дача была построена. На даче жили мы с женой и три наших дочери, старшая училась в женском колледже, вторая — в младших классах, а третья ходила в детский сад. Кроме того, у нас жили три девушки-прислужницы, выпускницы колледжей. Для маленького домика народу многовато, я сочувствовал нашей гостье, однако Нобэ не жаловалась, радуясь тому, какой у нас, как она говорила, «вкусный» воздух.

Когда нас посещали родственники, жена брала машину в Хосино и возила их осматривать окрестные «достопримечательности». На следующий день после приезда Митико она устроила такую же экскурсию и для нее. Старшая дочь, относясь к Митико как к домашней учительнице, выставила под деревья стол и стулья, превратив сад в классную комнату, и не отходила от нее ни на шаг.

Вспоминаю, жили мы в то время на нашей даче как в раю! По всему саду в траве цвело множество прекрасных цветов, мелкий кустарник пестрел прелестными ягодами. На холме — всего лишь четыре дома, людей мало, пройдя по тропинке две-три минуты, выходишь на дорогу, ведущую в Асаму, вокруг — никаких строений, куда ни глянешь — луга, собирай свои любимые цветы сколько душе угодно. Ночью мигали огоньки светлячков. Бесами в этом земном раю были только осы, но, сколько их ни изничтожай, одолеть невозможно, прилетают в самый неподходящий момент, хоть тресни…

Жители дач могли бесплатно пользоваться баней на горячих источниках в Хосино, и старшая дочь вместе с Митико Нобэ постоянно ходили туда в половине третьего.

Но в тот день старшая дочь, едва уйдя на купанье, вернулась бегом. Бросившись ко мне — я лежал в шезлонге в саду, — она выпалила:

— Беда! Нобэ ужалила оса, нога вот так распухла… — И она показала на своей ляжке.

Я был огорошен, но в этот момент в сад по тропинке вошла сама Нобэ.

— Говорят, тебя ужалила оса, — поднялся я ей навстречу.

— Да.

— Когда это произошло?

— Еще утром, я ее сразу убила.

— Что? Утром!.. Это же так больно! Ты чем-нибудь помазала?

— Нет.

На наш разговор, всполошенная, вышла жена и, осмотрев ногу Нобэ, вскрикнула от удивления.

— Так сильно распухло, наверно, адская боль! Ты говоришь, еще утром… Долго же ты терпела!.. Надо бы показать врачу, — обратилась она ко мне.

Я тоже мельком взглянул на распухшую ногу Митико и, забеспокоившись, посоветовал:

— Хозяйка горячих источников — врач, может быть, попросить ее посмотреть?

Нобэ, немного подумав, сказала:

— Смогла же я вытерпеть почти пять часов, значит, ничего страшного. От укуса осы еще никто не умирал. Вернусь в Токио и там чем-нибудь помажу.

— Но у нас есть мазь! — сказала жена.

Она принесла мазь, припасенную на случай осиного укуса, и тут же в саду, громко причитая, намазала ей ляжку. Когда процедура окончилась, Нобэ спокойно сказала моей жене:

— Спасибо… Теперь не болит.


После, обдумывая это происшествие с осой, я подивился ее стойкости и силе воли. Говорю — сила воли, но она отнюдь не старалась продемонстрировать эту волю, самоутверждаясь в своих глазах, а просто терпеливо ждала, полагаясь на других…

После этого случая я понял, что был не прав и по отношению к ней, и по отношению к рукописям, которые она мне приносила. Она желала как можно быстрее стать зрелым писателем и выпустить в свет свои произведения, я же упорно на протяжении вот уже нескольких лет обсуждал с ней проблемы стиля. Поэтому она, со свойственной ей силой воли, подавляла свои желания, надежды, упования и терпеливо ждала моего приговора.

Приехав к нам на дачу, она вновь захватила с собой тридцатистраничную рукопись рассказа. Это была весьма неплохая вещь. Нельзя ли посредством этого рассказа, не ограничиваясь проблемами стиля, побудить ее терпеливую душу проявить свои скрытные позывы? С этой мыслью после ужина, усевшись в грубое плетеное кресло, служившее мне как в гостиной, так и в кабинете, я завел с ней серьезный разговор.

Положив перед ней на стол ее новую рукопись, я сказал:

— Хорошая вещь. Что касается стилистических красот, ты кое-чему научилась… Как ты думаешь, может, когда вернешься в Токио, попросить твоего батюшку, чтобы он напечатал этот рассказ?..

— Дело в том, что… мой отец умер три года назад.

— Твой отец умер?.. Прости, не знал. — Я удивился, но было бы некстати высказывать соболезнования, поэтому, собравшись с духом, я продолжил: — Надо было попросить его об этом три года назад. Тогда бы и твой отец мог объективно оценить то, что ты пишешь… Я слишком напираю на серьезные вещи… мой грех. И по отношению к твоему отцу, и по отношению к тебе…

— Так ли важно публиковаться?

— Для тебя сегодняшней это важно. Дело в том, что, когда ты пишешь в стол, ты не можешь судить о достоинствах и недостатках, о качестве тобою написанного. А прочтя свой рассказ в напечатанном виде, ты волей-неволей сама оценишь его объективно… Особенно это важно для тебя, поскольку ты все более совершенствуешься в своем творчестве. Если рассказ будет напечатан, ты сможешь сама в этом убедиться.

— А что, если опубликовать за свой счет?

— Я думал об этом, поэтому и возникла идея просить об этом твоего отца… К сожалению, отец умер… Значит, эта идея отпадает.

— Но разве нельзя это осуществить без него?

— Даже если ты и напечатаешь за свой счет, у тебя нет способов довести произведение до читателя. Будь жив твой отец, владевший газетой, он бы мог как-то организовать распространение, но спустя три года после его смерти, не знаю, остались ли в газете люди, согласные тебе помочь. Будь это роман страниц в триста-четыреста, я бы написал предисловие, и можно было бы издать книгу за свой счет, и магазины, возможно, взялись бы ее продавать… Наверняка кто-нибудь купил бы из любопытства. Но тридцатистраничный рассказ, даже шедевр, никакой магазин не возьмет.

— Роман в триста-четыреста страниц?.. Я на такое не способна.

— Но ведь ты была готова посвятить свою жизнь литературе… Нельзя быть такой малодушной.

— Да.

— У нас в Японии рассказы обычно публикуют в журналах литературных объединений… Как рассказывал мне знакомый редактор, путь теперь такой: произведение публикуется в журнале литературного объединения, если оно получает одобрение, его отбирают в известный литературный журнал и тогда автор становится признанным писателем… Может, тебе стоит вступить в какое-нибудь объединение, чтобы опубликовать свои рассказы? Ты сейчас уже вполне сформировалась, так что участие в такого рода журнале уже не нанесет тебе вреда и не испортит твой талант… Когда вернешься в Токио, подумай об этом…

— Да.

— Если бы я принадлежал к литературному истеблишменту, я бы, разумеется, тебе помог, но я для них человек чужой, едва ли не любитель-графоман, там меня откровенно презирают, и если узнают, что ты показываешь мне свои рукописи, боюсь, тебя также начнут презирать… Поэтому давай договоримся, что ты больше не будешь показывать мне своих рукописей. Ты ведь уже достаточно повзрослела и превосходно можешь продвигаться сама, без посторонней помощи.

Она внимательно посмотрела на меня, но ничего не сказала.

— Я всегда повторяю, что писатель выражает себя в своем творчестве. Будем же каждый со своей стороны стараться писать как можно более совершенные произведения. Которые могут обходиться без покровительства японского литературного истеблишмента… Приложим к этому все свои силы. Лично я стараюсь писать такие книги, которые порадовали бы моих французских друзей и коллег, — сказал я, иронизируя над собой. И пожелал ей спокойной ночи.

— Как осиный укус? — спросил я напоследок, поднимаясь.

— Опухоль уже совсем спала. Спокойной ночи, — сказала она и невозмутимо направилась в спальню, где ее ждала старшая дочь.

Вечером следующего дня Митико Нобэ, собрав букет полевых цветов, из, как она выразилась, земного рая, полная сил, уехала обратно в Токио. Когда главный врач выписал меня из высокогорной клиники и позволил вернуться в Японию, он поставил условие — в течении десяти лет продолжать начатый в клинике курс природного лечения, особенно если учесть, что возвращаться приходилось морем через Индийский океан. Поэтому в Японии я строго выполнял все его предписания.

Через десять лет, под Новый год, я, с помощью своего названого брата Хякутакэ, прошел медицинский осмотр в военно-морском госпитале. И обрадовался, когда там подтвердили, что мое здоровье вновь в норме. Брат тоже был рад и однажды пригласил меня отобедать, чтобы отпраздновать мое выздоровление. Мы вдвоем славно провели время.

Брат занимал должность начальника штаба оборонительных укреплений военно-морского порта Екосука, и я обратился к нему с наглой просьбой.

В связи с японо-китайским инцидентом армия направляла солдат в Китай, и мне хотелось посетить места боевых действий и понять суть этого военного конфликта, увидев все собственными глазами. За десять лет я вновь обрел здоровье, но для того, чтобы окончательно в этом убедиться, нельзя ли мне совершить ознакомительную поездку по местам прошлых и нынешних боевых действий в Китае, о которой я давно мечтал? Не может ли мой брат походатайствовать за меня перед армейским командованием? Такова была суть моей просьбы.

— Ты говоришь ерунду, — засмеялся брат.

— Просить армейское командование — ерунда, мое желание — ерунда?

— Если б все было, как нам хочется! — засмеялся он.

На этом мы расстались, и я выбросил из головы мечту побывать в местах боевых действий.

Однако не прошло и двух месяцев, в конце марта, мне пришло извещение от полковника А. из генерального штаба. Я явился к нему в указанное время. А. сказал, что мое желание исполнимо — он уже отдал приказ начальнику пекинского отделения информационного агентства «Домэй». Он был так любезен, что предоставил мне план поездки и всевозможные справочные материалы.

В результате третьего апреля я прибыл в Пекин, начальник пекинского отделения «Домэй» дал мне в качестве сопровождающего опытного пожилого корреспондента, и за три с половиной месяца я объездил Внутреннюю Монголию, Шицзячжуан, Цзинань, Циндао, Шанхай, стал свидетелем нанкинской резни, побывал в действующей армии.

Я успел многое обдумать на пароходе, направляясь из Шанхая в Нагасаки.

Первое. Хотя я и устал за три с половиной месяца тяжелого путешествия, но был здоров и уверен в своих силах.

Второе. Я осознал суть японо-китайского конфликта — Япония на территории Китая ведет войну против мирного населения, истребляет китайцев, наносит вред Китаю.

Третье. Японские солдаты, изначально грубые юнцы, попав на поле боя, превращаются, как правило, в жестоких зверей. Мой родной младший брат и два сводных младших брата были призваны в армию и находились в Китае, и я боялся, не стали ли и они, как и все, зверями. Это еще более усиливало во мне отвращение к войне.

Добираясь из Нагасаки до Токио на скором поезде, я после долгого перерыва с ностальгией читал японские газеты. Мне на глаза попалась реклама одного литературного журнала, и среди прочих авторов имя — Митико Нобэ.

Присмотревшись, я увидел, что в содержании журнала значится ее рассказ. Более того, рассказ, который я когда-то читал.

Митико Нобэ получила признание! Эта радостная мысль в одну минуту развеяла тяготы долгого путешествия, и теперь уже мне казалось, что скорый поезд едет невыносимо медленно.


Обо всем этом я постепенно рассказывал Минору, который заходил ко мне чуть ли не ежедневно, и это продолжалось довольно долго. Когда мой рассказ подходил к концу, Минору принес мне вырезку из газеты, озаглавленную: «Мои молодые годы». Это было эссе, написанное Митико Нобэ. Он указал мне на отчеркнутое место.

«Это произошло непосредственно после подавления левых сил пятнадцатого марта 1928 года и шестнадцатого апреля 1929 года. Студенческое движение находилось под жесточайшим контролем, я дала клятву сохранять в тайне, что участвую в агитационной работе, к которой привлекли меня мои друзья, и упорно молчала, из-за чего меня по ошибке приняли за крупную дичь и месяц продержали в заключении. В результате я была вынуждена на втором году учебы оставить университет».

— Это произошло незадолго до ее встречи с вами, рассказывала ли она вам?

— Нет… Впервые слышу!

— Да уж… женщина с характером. Вот бы узнать, как распорядилась Великая Природа, чтобы она исполнила свое предназначение…

— Нехорошо совать нос в частную жизнь других людей.

— Меня интересует не ее личная жизнь. Я бы хотел увидеть, как Бог Великой Природы проявляет свою силу в отношении одного конкретного человека. За последние несколько лет Бог принес мир цивилизованным странам, подал человечеству надежду на зарю всеобщей «жизни, полной радости», поэтому меня так волнует, каким образом я бы мог не только выразить Ему свою признательность, но и послужить Ему своими делами.

Я молча выслушал столь серьезные слова и только одобрительно кивнул.


Глава третья | Книга о Человеке | Глава пятая