home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава пятая

Приехав в Токио, я послал Митико Нобэ поздравительную открытку.

Затем сообщил полковнику А. из генерального штаба о своем возвращении, нанес визит в назначенное время, отчитался об увиденном и вернул выданную мне перед отъездом важную отличительную нашивку. Выполняя данное перед отъездом обещание, я подробно доложил ему о своих впечатлениях, особо остановившись на втором и третьем пунктах из того, что обдумал на борту корабля по пути в Нагасаки.

На это он мне сказал:

— Надеюсь, вам понятно, что если вы обнародуете устно или письменно то, что вы мне сейчас рассказали, вас в живых не оставят. Теперь вам известно, как мы ведем эту войну, надеюсь, вы и дальше будете пристально следить за ней с высоты своего нынешнего опыта.

— Как мне оплатить то, что было на меня затрачено за время пребывания в Китае?

— Вы ездили по поручению армейского командования, поэтому армия все расходы берет на себя. А теперь отдыхайте.

Он пожал мне руку и деловито вышел в соседнюю комнату. Больше я ни разу не встречал этого полковника и ничего о нем не слышал.

Встретившись с братом Хякутакэ, я рассказал ему за обедом об увиденном на полях сражений и поделился с ним радостью по поводу того, что убедился в крепости своего здоровья. Он никак не отреагировал. Но когда мы кончили есть, сказал с серьезным лицом:

— Военные замышляют развязать войну против Великобритании и Америки, а в результате Япония вступит в тяжелую войну против всего мира. Я, как человек военный, готов умереть в бою, но ты должен жить ради будущей мирной Японии… Поэтому отныне будь готов к тому, что ты болен туберкулезом. Понимаешь? Какой бы приказ ни поступил от властей, не соглашайся, ссылаясь на свою болезнь. Если возникнут какие-то проблемы, я постараюсь помочь. Понял? Ты болен туберкулезом.

— Но не буду ли я изменником родины?

— Нет, ты поступишь как истинный патриот…

На этом мы расстались, я поспешил домой. Не приходила ли за время моего отсутствия Митико Нобэ? — подумал я.

Но ни в этот день, ни в последующие она не появилась. На шестой день пришло письмо, но в нем она только сообщала, что известный литературный журнал попросил у нее повесть для февральского номера следующего года.

После этого у нас не было случая встретиться, но в начале декабря 1937 года, незадолго до того, как Япония объявила войну Великобритании и Америке, она опубликовала четыре рассказа, поэтому, не начнись в это время война, в Японии появилась бы новая писательница по имени Митико Нобэ.

После объявления войны даже известные писатели не имели возможности печататься, а такие новички, как Митико Нобэ, сразу были забыты читательской публикой.

Если во время японо-китайского конфликта в диких зверей превращались почти все японские солдаты, попавшие на линию фронта, то с началом большой войны не только на передовой, но и в тылу из-за нехватки продовольствия люди потеряли человеческий облик, обезумели, одичали. Нет ничего ужаснее войны!

Через два с половиной года после объявления войны, в мае 1944 года, на адрес Мотоко, долгое время служившей у нас в доме, из управы ее родного села пришла официальная бумага. Согласно ей, если в ближайшем месяце Мотоко не выйдет замуж, то в следующем месяце ее пошлют на передовую в качестве «утешительницы»[40] личного состава.

Мотоко не понимала, что это значит, и, взяв письмо, поехала посоветоваться к своему сводному брату, управлявшему маленьким военным заводом на окраине Токио.

Брат, сделав запрос в деревенскую управу, — исключительно ради записи в учетном регистре — выдал Мотоко замуж за работавшего на заводе раненого солдата, неженатого, но обремененного ребенком (договорившись с ним, что после окончания войны будет оформлен развод). Тем самым он спас ее от участи стать «утешительницей» в действующей армии.

Путешествуя по местам боевых действий в 1938 году, я дважды, во Внутренней Монголии и в Шицзячжуане, был свидетелем положения так называемых «утешительниц» на линии фронта. Молодые солдаты, превратившиеся в животных, выстраивались в очередь перед длинными бараками с женщинами в ожидании, когда их товарищи по стаду удовлетворят свою похоть. По словам сопровождавшего меня корреспондента «Домэй», редкая из этих женщин жила дольше трех лет.

В то время, когда происходили события с Мотоко, Митико Нобэ вышла замуж за старшего сына японского представителя всемирной христианской организации.

Получив приглашение, в котором сообщалось, что церемония бракосочетания состоится в протестантской церкви, после чего будет устроен свадебный банкет, я удивился, что она, убежденная холостячка, выходит замуж. В назначенный день я направился в церковь, но долго не мог ее отыскать, а когда нашел, церемония как раз закончилась, и молодые уже выходили.

Я их поздравил, но при взгляде на жениха меня будто облили ледяной водой. Настолько, как мне показалось, он по своему характеру не подходил на роль мужа Митико Нобэ.

В глубине души я устыдился своего инстинктивного чувства, укоряя себя за то, что сужу о человеке, ничего о нем не зная, но и после за всю свою жизнь я так ни разу с ним не встретился.

Покидая банкет, я случайно столкнулся со старой подругой Митико, и она мне сказала печально:

— Была такой принципиальной холостячкой, и вот, поди ж ты, не только изменила своим принципам, но и вышла замуж за человека намного старше себя, да еще с двумя детьми… Чего только не происходит в военное время!..

Как бы там ни было, в тот день немногословная, симпатичная Митико Нобэ, взяв под руку старшего сына известного христианского деятеля, ушла из моей жизни если не на небеса, то, во всяком случае, в чуждый мне мир.


Она возникла как из-под земли через три или четыре года после войны.

Я тогда снял уцелевший от пожара маленький двухэтажный дом в Мисюку, стал литературным батраком, а моя жена превратилась в жену батрака.

Как-то вечером, когда я полностью ушел в работу, в комнатку на втором этаже, выполнявшую одновременно роль спальни и рабочего кабинета, тихо вошла жена, сказала, что внизу ждет Митико Нобэ, и попросила спуститься, когда я освобожусь. И шепотом добавила:

— Она, как и я, жила в райских условиях, но после поражения в войне внезапно упала с небес и прозрела, и так же, как я стала батрацкой женой, она сделалась простой работницей. Но не похоже, что она несчастлива, напротив, как и я, она, кажется, испытала облегчение.

Я немедленно спустился вниз.

Женщина средних лет держала на руках ребенка и, вынув грудь, кормила его. Я забеспокоился — не похоже, что это прежняя Митико Нобэ, но тут она заговорила:

— Простите, что вас потревожила…

Голос был точно ее.

Присаживаясь, я спросил:

— Сколько у тебя детей?

— От прежней жены два сына и моих трое.

— Пятеро детей, многовато.

— Да уж, живем мы сейчас очень тесно… Две маленькие комнатки да кухня, пять человек детей и я, не повернуться.

— Кажется, это в Сибуе. А разве муж живет не с вами?

— Он сказал, что так жить невыносимо, снял комнату в Синдзюку и перебрался туда. Уж и не знаю, как он там питается… И все равно руки до всего не доходят, порой приходится взваливать что-то на старших детей… Ведь я же еще должна как-то зарабатывать, чтобы содержать шестерых.

Прежде отличавшаяся немногословием, ныне она рассказывала о себе как обычная женщина. Я застыдился, что невзначай залез в ее частную жизнь, но в это время жена сварила кофе, который мы пили тогда лишь по особым случаям, и разговор принял другое направление.

— В газетах пишут, что ваша христианская организация в последнее время, получив помощь от всемирной христианской церкви, развила бурную деятельность, это правда?

— Возможно, но к нам это не имеет отношения.

— Не имеет отношения?.. Странно. Ведь твой муж — старший сын японского представителя этой религиозной организации. Все дочери из семьи Ю. занимают в этой организации высокие посты и ведут активную деятельность. Наверняка и твой муж от них не отстает.

— Не знаю. В его семье говорят, что я к этому не способна… Чем я им не угодила, ума не приложу, да, впрочем, и лезть в их дела нет никакой охоты. Я уже смирилась, что мне ничего не светит.

Слушая ее, я подумал, что если бы не суровое военное время, она бы смогла стать превосходной писательницей, и сказал:

— Ты не носила свои рукописи в журнал, в котором печаталась во время войны?

— Носила, но все сотрудники, с которыми я имела тогда дело, погибли на войне… А новые не захотели брать мои рукописи… Но, сказать по правде, мне сейчас не до таких легкомысленных вещей. Последнее время, идя по улице, я смотрю под ноги, не уронил ли кто монетку, вот до чего я дошла. Совсем опустилась!

Улыбнувшись, она посмотрела в сторону моей жены. И тут жена с несвойственным ей серьезным лицом сказала:

— Митико, я была в таком же положении, когда начала жить в этом доме. Ходила пригнув голову, высматривая, не валяется ли где монетка… Как-то раз даже не заметила дочь, возвращающуюся из школы, и моя младшая посмеялась надо мной. И тогда я прозрела. Я решила, раз мой муж стал литературным батраком, я стану батрацкой женой. Муж крепко стоит на ногах, и я должна последовать его примеру. Как только я начала жить как батрацкая жена, мне стало легче. Разумеется, на меня повлияло то, что в двадцать пятом году, выйдя замуж, я сразу же уехала учиться во Францию и прожила там почти пять лет… Французы относились к нам как к равным, и мы старались жить как они, не задумываясь, кто мы — иностранцы или японцы. Сейчас в это даже трудно поверить… Я поняла, что благодаря Великой революции, произошедшей сто тридцать лет назад, люди в этой стране относятся друг к другу с уважением в соответствии с принципами свободы, равенства и братства. Поэтому и мы старались жить, придерживаясь этих принципов… Когда дочь посмеялась надо мной, я прозрела… Меня осенило, что ныне в Японии происходит то же, что во Франции в эпоху Великой революции… Давай же, дорогая Митико, следуя принципам, воодушевлявшим эту революцию, совместными усилиями преодолевать нынешние беды. Нам еще многое надо будет потом обсудить вдвоем…

Мне захотелось дополнить сказанное женой:

— Нобэ, не смотри на нынешние несчастья исключительно как на несчастья. Ведь во всем, что сейчас происходит, есть промысел Великой Природы, которая желает, чтобы Япония за короткий срок добилась тех же результатов, для достижения которых Франции, после Великой революции, потребовалось почти сто лет… Мы не должны упустить свой шанс. Каждый француз благодаря Великой революции, воодушевленный принципами свободы, равенства и братства, крепко встал на ноги, превратился в труженика, люди прониклись взаимным уважением, стали как братья… И это продолжается до сих пор. Моя жена, которая до войны не могла обойтись без служанок, столкнувшись с нынешними бедами, прозрела и, решившись жить по примеру французов, стала батрацкой женой… Надеюсь, что вы с нею, подобно французским гражданам, будете во всем помогать друг другу. Беспокоиться уже не о чем. Пока мы живы, Великая Природа позаботится о нашем хлебе насущном.

Тут жена оборвала меня:

— Кажется, у тебя срочная работа!

Простившись с Нобэ, у которой в глазах стояли слезы, я, опустив голову, побрел к своей борозде.

А что еще остается батраку, возделывающему пашню?


В этом домишке в Мисюку я в общей сложности прожил двенадцать лет.

После визита Митико Нобэ — около восьми лет. Что восемь, что десять — никакой разницы, пока я, как бесправный батрак, трудился на своем поле, время пролетело незаметно. Остались ли у меня тогдашние воспоминания о Митико?

Случалось, она заходила. Когда я, ненадолго оставив свое поле, спускался в туалет, я порой замечал ее, беседующую с женой, и, справив нужду, ради короткой передышки, присоединялся к разговору.

Как-то за ужином жена сказала:

— Митико тоже научилась, не стесняясь, выходить на люди в непарных носках, она теперь стала настоящей работницей.

Кажется, жена перестала тревожиться за нее.

В другой раз она сказала:

— Я поражаюсь ее кротости. Она рассказала, что дети от первого брака ее мужа заявили, что не желают жить в такой тесноте, в одном жилище с простой работницей, и ушли в дом младшей сестры отца, госпожи Ю., известной деятельницы христианской организации. И теперь Митико сокрушается, что недостаточно заботилась о них, и волнуется, будут ли дети счастливы в новом доме…

И еще она как-то сказала:

— Митико говорит, что приготовила для мужа какую-то еду и пошла навестить его в Синдзюку. На одной из улочек вблизи того места, где муж снимает жилье, она увидела, что он идет ей навстречу, подождала его и заговорила. «Кто вы, я вас не знаю!» — сказал он и прошел мимо. Она была просто ошеломлена. Наверно, сокрушалась она, ему, небожителю, омерзительно иметь дело с работницей, зарабатывающей на хлеб своими руками!

— А чем он вообще занимается? — спросил я жену.

Оказалось, возглавляет движение за трезвость, но это самостоятельное движение, никак не связанное с религиозной организацией.

Выйдя замуж, Нобэ по всем правилам должна была принять фамилию мужа, но я узнал, что, видимо не без происков семьи Ю., у нее осталась девичья фамилия… И вот теперь она живет в квартире, похожей на свинарник, и, став простой работницей, несчастная, изможденная, трудится не покладая рук, чтобы воспитать троих детей, носящих фамилию Ю.

Самым горестным было то, что я ничем не мог ей помочь в тогдашнем ее положении. Бессилен был что-либо сделать, хотя и пытался.

В сентябре 1957 года в Токио намечалось открытие двадцать девятого Международного съезда ПЕН-клубов. Я был заместителем председателя японского ПЕН-клуба и по этому случаю решил отстроить новый дом на месте сгоревшего. Большую часть денег взял в кредит в банке М.

Жена обрадовалась строительству нового дома. Она заявила, что и в новом доме мы будем жить как батраки, поэтому обойдемся без прислуги, и я сказал своему знакомому архитектору, что полностью доверяю жене планировку дома, а когда был готов проект, я увидел, что получился точь-в-точь сельский дом наших французских друзей, для поддержания которого не было необходимости в дополнительных руках, и это меня успокоило.

Спустя год после нашего переезда в новый дом, в мае, как я уже писал, Митико Нобэ пришла прощаться, сказав, что умирает от рака. Я попытался убедить ее, чтобы она обратилась за помощью к Богу Иисуса, а сам не мог сдержать нахлынувших слез.

Не дождавшись возвращения жены, она ушла тогда с заплаканным лицом.

Я проводил ее до ворот, после чего, взглянув на ясное небо, обратился к Великой Природе с молитвой, прося прийти ей на помощь. Затем, внезапно вспомнив о том, что хотел ей показать только что вырытый фонарь святой Девы Марии, присел перед ним на корточки.

Погрузившись душой в созерцание образа Девы Марии, вырезанной в камне со сложенными молитвенно дланями, я помолился за Нобэ.

И в этот момент неожиданно услышал голос гения Жака:


— Кодзиро! Не надо печалиться… Митико Нобэ сильна в своей правде. Бог Великой Природы признает ее праведность и намерен в ближайшем будущем сделать ее невиданно счастливой. Члены семьи Ю., публично запретившие ей носить свою фамилию, прикрываясь Божьим именем, Иисусом и христианством, преследуют свои эгоистичные, корыстные цели. Бог опечален этим… Когда-нибудь она примет на себя все преступления, все грехи, из-за гордыни совершенные семьей Ю., очистит их и порадует Бога. Так рек Бог. Поэтому можешь больше за нее не тревожиться…

Ну вот и хорошо, — подумал я, облегченно вздохнув.

— Как тебе известно, она необычайно талантлива. Придет время, когда ее задатки получат полное развитие. Следует дождаться этого. Ее нынешние трудности — испытание перед развитием. Поскольку это испытание, его нужно выдержать. Так что успокойся и радуйся за ее будущее…

С этими словами гений Жак исчез.


В тот день за ужином я передал жене то, что мне сказал гений Жак.

— Испытания — слишком громко сказано, — отреагировала жена. — Что касается меня, с тех пор как я стала батрацкой женой и научилась крепко стоять на ногах, моя повседневная жизнь стала проще, да и Митико в душе рада, что стала работницей, и жить ей стало легче… А у нее к тому же еще множество талантов, так что будем с надеждой ждать, когда они принесут плоды.

Шли дни, а от Нобэ не было ни писем, ни звонков, я решил не придавать этому значения, но когда прошло два, три месяца, а известий от нее все не было, я начал беспокоиться и спросил у жены:

— Что с ней случилось?

— Как ты думаешь, легко жить простой работницей, имея троих детей на руках? Но у нее сильное сердце, поэтому она не унывает. Все у нее в порядке.

Так каждый раз отвечала жена.

Прошло еще пол года, и в середине ноября как-то утром Митико появилась у нас в элегантном платье. Я в гостиной пролистывал утренние газеты, когда она вошла и, смеясь, сказала:

— В такую рабочую одежду нынче приходится одеваться работнице, не обращайте внимания.

И сразу же начала рассказывать о своей новой работе. Протестантский пастор и профессор медицины А., не имея собственного прихода, собрал группу из нескольких десятков человек и читает часовую проповедь, после чего отвечает на вопросы; она все это стенографирует, а позже переписывает набело. Как правило, три таких проповеди объединяет одна тема, и если собрать их вместе, получается изящная книжечка карманного формата.

Митико показала нам первую книжку, которую она подготовила. Книжица и впрямь получилась чрезвычайно изящной. Называлась она «В эту бедственную годину Иисус протянул нам руку…».

Работая поденно, Митико ограничивалась стенографией и последующей ее расшифровкой. Текст она отдавала пастору А., и на этом ее задача заканчивалась.

Митико была довольна тем, что пастор А. не имел своего прихода, а потому читал проповеди в разбросанных по всему городу домах верующих, где собирались окрестные жители, взыскующие веры, так что, к радости Митико, ей приходилось работать в самых разных районах.

В тот день, когда она пришла к нам, проповедь должна была состояться в час пополудни неподалеку от нас, и, собравшись идти зарабатывать себе на хлеб, она стала уговаривать мою жену хоть разок сходить с ней и послушать. Поскольку в это время я обычно отдыхал, жена предложила мне присоединиться.

Наскоро отобедав вместе с Митико, мы отправились на религиозное собрание. Заплатив входную плату — пятьсот иен и получив сопроводительные материалы, мы заняли места среди верующих. В сопроводительных материалах были указаны титулы А. — пастор и профессор медицины. Видимо, следовало понимать так, что, будучи пастором, он продолжает заниматься медициной. Началась проповедь. На первый взгляд пастор выглядел ничем не примечательным чиновником лет за пятьдесят.

Проповедь, опиравшаяся на Евангелие, оказалась скучной и долгой, напичканной цитатами из Библии. Наконец, закончив, он спросил, нет ли у кого вопросов. Все сидели молча. Тогда вопрос задал я:

— Судя по вашим титулам, вы, помимо пастора, являетесь профессором медицины. Вы и сейчас продолжаете заниматься ею?

— Нет, не занимаюсь. Я не люблю медицину, поэтому и стал пастором.

— Но в таком случае «профессор медицины» — титул излишний.

— Упоминание медицинского звания внушает людям доверие, понимаете?

Я почувствовал себя глупо, вежливо поблагодарил и, даже не попрощавшись с Митико, удалился.


Примерно через месяц Митико пришла с просьбой. В нашем районе живут несколько человек из паствы пастора А., и она настойчиво просила позволить им дважды в месяц собираться у нас в столовой на двухчасовую проповедь, с часу до трех.

Для Митико это означало, что дважды в месяц у нее будет место работы. Смеясь, я спросил:

— По-прежнему приходится заниматься поденщиной?

— С тех пор как мой старший сын поступил в Токийский университет, приработок, к счастью, увеличился, но все равно от поденной работы никуда не деться, — засмеялась она в ответ.

Мы с женой дали согласие, чтобы дважды в месяцу Митико была работа. В результате нам пришлось дважды в месяц встречаться с пастором А., и, видя, как верующие осаждают его, мы узнали много для нас неожиданного и были просто поражены.

Во время первого собрания, состоявшегося в нашем доме, пришло семь женщин, мы с женой никого из них не знали. Они по ошибке решили, что моя семья тоже принадлежит пастве пастора и что мы по своей инициативе организовали это собрание, поэтому выложили передо мной членские взносы и пожертвования. Я был в растерянности, но все же записал на листке бумаги имена и полученные суммы. С семи человек в общей сложности набралось почти двести тысяч иен.

Вскоре появился пастор А. со своей стенографисткой Митико, в течение часа он читал скучнейшую проповедь, когда же настало время, отведенное для вопросов, никто ничего не спросил.

Тогда одна из пришедших женщин. К., поднялась и попросила жену принести чай. Жена торопливо раздала всем чашки, и, попивая чай, пастор завел с женщинами беседу. Это был самый обычный светский разговор, и Митико, которой не было нужды стенографировать, судя по виду, не находила места от скуки.

Поэтому я подсел к ней, показал собранные деньги и список пожертвований и спросил, кому все это отдать. У нее округлились глаза от удивления при виде такой крупной суммы, и она ответила, что, наверно, нужно отдать А. Я хотел отдать ему, но он сказал, что за финансы отвечает госпожа К. Я передал ей. После Митико спросила меня:

— К. заплатила вам за предоставленное помещение?

— Нет.

— Говорят, что буддийские бонзы на всем греют руки, — заметила Митико, — но то же можно сказать и о пасторе… Наверно, Богу прискорбно видеть такое.


На второе собрание в моем доме пришло тринадцать женщин, членские взносы и пожертвования превысили двести пятьдесят тысяч иен.

С каждым разом число участников увеличивалось и вскоре достигло двадцати пяти человек, уже не хватало стульев, пришлось раздавать подушки для сидения, и я решил, что впредь не буду пускать в дом больше двадцати человек.

Кажется, среди собравшихся было немало таких, кто пришел только потому, что это был мой дом… Через два года один из верующих построил в Ёцуе большое здание, отвел специально для А. второй этаж под церковь и передал ему в качестве пожертвования. На церемонии открытия этой церкви пастор А. попросил, чтобы я от имени его паствы выступил с речью.

Поскольку я не принадлежал к его пастве, я отказался.

— Значит, вы неверующий?.. И никогда не были христианином? — сделал он удивленное лицо.

В этот момент гений Жак внезапно захихикал, поэтому я, сам себе удивляясь, сказал:

— Я верю в Бога. Но Бога в этой церкви нет. Говорить речь по случаю строительства нового здания, все равно что громко пукнуть на приеме во дворце, я на такое не способен.

Жак одобрительно кивнул, но пастор А., видимо, сильно разозлился, и на лице его появилось презрительное выражение. В то время у пастора А. была репутация счастливчика, у которого получается все, что он задумал. Число верующих росло, богатство увеличивалось, и, как я слышал, его старший сын также, закончив семинарию, стал пастором.

Скорей всего он и меня причислял к своим ревностным приверженцам. А я был всего лишь потерпевшей стороной: у меня дважды в месяц на три часа оккупировали столовую… И терпел я это ради того лишь, чтобы обеспечить рабочее место бедной поденщице.

Как-то же, оставшись после собрания, Митико Нобэ рассказала любопытную историю:

— Уже не вспомню, сколько времени прошло тогда после окончания войны, то ли десять, то ли всего пару лет… Хоть и настал мир, Японию оккупировали вражеские войска, правда, голодному населению раздавали пайки «LARA», но времена были все еще тревожные, несчастливые… Ко мне приехал посланник из штаба христианской организации и сообщил: чтобы возобновить свою довоенную деятельность в Японии, они пришлют средства и людей, а мы должны подготовиться. Я тогда сказала мужу: «Руководство этой христианской организации считало твоего отца своим „генералом“ в Японии или, так сказать, религиозным ополченцем, представлявшим семью Ю. И теперь, поскольку они направляют деньги и людей, чтобы возобновить свою деятельность, твоя семья должна действовать крайне осмотрительно. Тем более что ты — старший сын в семье Ю. и являешься наследником, на тебе лежит большая ответственность».

Дело в том, что мой муж и две его сестры, окончив учебу в Токио, сразу же уехали учиться в Лондон, где пользовались поддержкой руководства этой христианской организации, а в конце сорок первого года из-за начала войны между Японией и Великобританией все трое вернулись на родину… В Токио они жили в одном доме, но перед самым окончанием войны он сгорел во время бомбардировок, и они сильно нуждались. Я не сразу поняла, что молчаливость мужа объясняется тем, что он не вполне владеет японским языком…

Так вот, как только от руководства пришло известие о возобновлении деятельности, сестры мужа заявили, что собираются полностью посвятить себя духовной работе, и выехали из дома. Когда я спросила мужа, нет ли и для меня там посильной работы, он кивнул в ответ, поэтому я стала ждать, но не прошло и трех месяцев, как старшая сестра мужа пришла вместе с человеком из организации, чтобы сообщить, что дом, в котором мы живем, принадлежит этой организации и мы должны его вернуть…

Когда я и ее спросила, не найдется ли и для меня, как жены наследника семьи Ю., посильной работы в организации, она сказала: «У тебя же фамилия Нобэ, а не Ю., так что это невозможно…» В действительности, когда я выходила замуж, семья мужа заявила, что, поскольку младшая сестра мужа моя тезка, может возникнуть путаница, поэтому они бы предпочли, чтобы я официально сохранила девичью фамилию. А когда я стала настаивать, что, мол, по сути я все ж таки Митико Ю., сестра мужа отрезала: «Как бы там ни было „по сути“, для организации ты всегда останешься Митико Нобэ, человеком посторонним, поэтому дом будь добра вернуть…»

В тот момент я приняла твердое решение — Митико Нобэ станет работницей, крепко стоящей на ногах. Вспомнив о том, что ваша жена, став женой батрака, напротив, обрела счастье, я перестала обращать внимание на козни сестры мужа, решив — пусть делает что хочет. Я сказала ей, что как только она подыщет мне новое жилье, я сразу же освобожу это…

Сестра мужа вроде бы успокоилась, но я добавила:

— Как тебе известно, стоящее здесь пианино я после пожара приобрела с большими трудностями, оно не принадлежит ни организации, ни семье Ю. Поэтому у меня одна просьба — в новом жилище должна быть комната, куда можно поставить пианино, чтобы дети могли на нем упражняться!

И с этими словами ушла к себе в комнату…

Через две-три недели, воскресным утром, младшая сестра мужа пришла с высокопоставленным членом христианской организации и сообщила, что они нашли в районе станции Сибуя подходящий дом и чтобы я готовилась к переезду. Приехал грузовик с грузчиками. Мне было велено собрать только вещи, купленные мной лично. Муж ушел рано поутру, я же, приняв решение, что отныне стану простой поденщицей, подумала было, что мне ничего не нужно, но тотчас спохватилась, что понадобится все же готовить еду, и стала собирать с помощью детей кухонную утварь, предметы первой необходимости и детские вещи. Поскольку сестра мужа знала, что именно принадлежит организации, а что мне, я могла положиться на нее… Только увидев, как грузят пианино, я вздохнула с облегчением: «Значит, мой новый дом не слишком тесен!» Вскоре, взяв детей, грузовик направился к новому дому в Сибуе, дети радостно галдели…

Мы все были ошеломлены, когда увидели, как мал и тесен новый дом. Рояль поставили в комнату, выполняющую роль гостиной, кроме нее были там еще две маленькие комнатушки да кухня. Как же мы с мужем и с пятью детьми, всемером, сможем здесь жить? Грузчики расставили по комнатам привезенные вещи… Низкий детский столик втиснули под рояль, наши два больших письменных стола поставить было некуда, так что их отдали на хранение сестре мужа, и тут она предложила, чтобы два старших ребенка жили у нее… Но оба сказали, что останутся жить с матерью. Я была так рада их решению, что не могла сдержать слез. И все же для людей, привыкших к хорошим условиям, жить в такой тесноте оказалось невыносимо, муж, смотревший на все пессимистически, через два месяца снял квартиру в Синдзюку и выехал… Двое старших детей в конце концов ради учебы переселились к сестре мужа… Я убеждала себя, что теперь я и трое моих собственных детей, наконец-то, сможем жить сами по себе, пусть и в тесноте, но счастливо… Не прошло и года, как явились два молодых человека из той же христианской организации, приехавшие в столицу из района Кансай, и сказали, что по указанию штаба организации они будут жить в нашем доме, нам же следует переместиться в пристройку на задворках, где есть маленькая комнатка с кухней. Я совершенно растерялась, не знала, что и делать, но молодые люди, сжалившись, сказали, что поскольку весь день они будут на работе и приходить будут только, чтобы переночевать, они согласны жить в пристройке, я же могу жить, как жила прежде. В ответ на это человечное предложение я открыла им истинное положение дел. Я никакая не жена старшего сына семьи Ю., а поденная работница по имени Митико Нобэ. В милости других людей не нуждаюсь, а стою на своих ногах, работая ради своих детей. И это отвечает христианскому учению, в которое верил тесть… С тех пор эти двое молодых людей неизменно любезно помогали мне…

Когда Митико Нобэ закончила свой рассказ, жена, улыбнувшись, сказала:

— Митико, и ты и я, мы воспитывались как девы в небесном раю… Но после войны внезапно оказались брошены в земной ад и испугались. В результате страданий и борьбы я поняла, что всем людям предназначено быть тружениками, работать и стоять на своих ногах… Тогда я решила стать батрацкой женой. И мне сразу стало легче жить. Хозяйка магазина раньше со мной не заговаривала, а теперь стала моей приятельницей, с которой я могу обсудить что угодно, у меня появилось больше радостей… Я поняла, что это и есть подлинная человеческая жизнь. И ты, Митико, став поденщицей, наберись терпения. В скором времени непременно откроется новый путь…

— Несколько дней назад я шла по улице возле Сибуи, высматривая под ногами, не уронил ли кто монетку, но не нашла ни иены, только устала невыносимо, тогда я взглянула на небо и подумала: откуда у меня вообще брались деньги? Когда, считая вместе с невестками, мне надо было кормить девятерых, никто из взрослых членов семьи, даже муж, не давал мне ни иены. Разумеется, собственных накоплений у меня не было, я обращалась с просьбой к свекрови, но дважды просить не станешь, и вот в это время одна моя знакомая подучила меня, как можно продать свою одежду, и я постоянно пользовалась ее помощью. Вскоре мы проели все, что я выручила за свои чудесные платья… Но сейчас я, став поденщицей, крепко держусь на ногах, поэтому все в порядке.

Я рассеянно слушал их разговор, как вдруг появился гений Жак и зашептал мне:

— В твою жену и Митико Великая Природа вдохнула новую жизнь, дав им возможность начать жить по-новому. Это настоящий подвиг с их стороны. Их не в чем упрекнуть. Поддерживай их! Ты и сам неплохо справляешься, но все это благодаря тому, что Великая Природа много раз из-за спины вдыхала в тебя жизнь и придавала силы…

— Жак, Великая Природа одобряет мою нынешнюю работу?

— Успокойся, она полагает, что писать — твое предназначение. Если возникнут трудности, не стесняйся, позови меня!

С этими словами Жак исчез, но меня не оставляло желание попасть в Истинный мир и не спеша поговорить с ним в его лаборатории.

Весь этот рассказ, занявший несколько дней, Минору выслушал молча, в глубокой задумчивости.


Глава четвертая | Книга о Человеке | Глава шестая