home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава двенадцатая

Начиная с двадцать третьего ноября, на протяжении почти месяца, в соответствии с замыслом Великой Природы, я прошел через большое духовное испытание.

Было бы долго писать, в чем конкретно оно заключалось, к тому же оно предназначалось лично мне, поэтому рассказывать другим о нем бесполезно.

В начале испытания Небесный сёгун, который всегда был мне опорой, возвестил: проходя через это духовное испытание, необходимо подняться по лестнице до третьей ступени: при восхождении на первую ступень, как и прежде, помогают ангелы, на вторую — поможет только он. Небесный сёгун. Взойти на третью ступень никто помочь уже не может, следует полагаться только на свои собственные силы. Если я одолею подъем своими силами, то обрету способность и право на равных говорить с Великой Природой.

Он подгонял меня приступить к этому безотлагательно.

В моей обыденной жизни в это время ничего не менялось, я никому ничего не говорил и совершал восхождение в одиночестве. Когда все закончилось, Великая Природа сказала мне: «Довольно!» Это было утром двадцать девятого декабря.

Я был свеж и бодр, точно и вправду воскрес. На протяжении многих лет жившие в моем духе и в моем теле ангелы и Небесный сёгун исчезли без следа, стало легко, хотелось громким голосом говорить или петь.

Во время обеда позвонил ясиро. Сказал, что выставка, открывшаяся на Гиндзе, имела большой успех, посетителей не убывало, он очень занят, поскольку послезавтра последний день, но госпожа Родительница велела ему посетить меня, и он зайдет около двух.

Я предвкушал, как он обрадуется моему здоровью и как мы вместе возблагодарим Великую Природу.

Однако без десяти два неожиданно пришла госпожа Г. Счастливая, красивая и знаменитая женщина.

Сказать по правде, нас так мало связывает, что я даже не знаю ее имени. Первый визит она неожиданно нанесла мне в середине октября. Я не мог наглядеться на ее высокую, статную фигуру, дивясь — неужто в Японии бывают такие красавицы? Она рассказала, что со школьных времен любила читать и пробовала писать, после чего вручила мне прекрасно изданную книжку, написанную, по ее словам, для детей.

Я был смущен, как будто ко мне прилетела небесная фея, и даже не попытался спросить об истинной цели ее визита, а между тем она ушла — упорхнула, точно небесная фея.

Некоторое время я в рассеянности продолжал сидеть в гостиной. Никак не мог поверить, что госпожа Г. была реальной женщиной. Однако вскоре зашла дочь, чтобы прибраться, и пробудила меня от дремоты.

Дочь знала о госпоже Г. совсем немного. А именно — что она замужем за известным в финансовых кругах крупным промышленником и что она ревностная католичка… Кажется, дочь тоже была поражена ее благородной красотой. Ей наверняка было любопытно, по какому делу этакая красавица пожаловала ко мне. Прежде чем она спросила об этом, я сказал:

— Она принесла мне в подарок свою книгу.

— Я где-то слышала, что она пишет прекрасные книги, возможно, это одна из них. Я возьму почитать.

Дочь унесла книгу, а после, за ужином, сказала, что книга ей понравилась. Больше о госпоже Г. мы не говорили, как будто забыли о ней.

И вот так же неожиданно она снова пожаловала двадцать девятого декабря, около двух, как раз когда я ждал, что ко мне, выкроив время, ненадолго заглянет ясиро. Она быстро прошла в гостиную, учтиво поклонилась и молча присела на диван.

Я хотел, чтобы она побыстрее покончила со своим делом и ушла до прихода ясиро, поэтому откровенно поторопил ее, сказав, что у нас мало времени — скоро должен прийти ясиро.

— Прекрасный юноша! — воскликнула она так, будто была с ним знакома.

Я в двух словах объяснил ей, что ясиро в моем доме вещает устами госпожи Родительницы, и, поскольку это требует определенного времени, попросил прийти в другой раз.

В этот момент мне сообщили, что пришел ясиро, и он вошел в гостиную. Я собрался проводить госпожу Г., но она спросила у ясиро, нельзя ли ей тоже присутствовать. Ясиро ответил согласием и поспешно удалился во маленькую комнату.

Когда он сказал, что все готово, я провел туда госпожу Г.

Ясиро, облаченный в алое женское кимоно, сразу же начал говорить голосом живосущей Родительницы.

Она рассказывала о том, какие усилия предпринял Бог в прошедшем году, перестраивая мир так, чтобы все люди могли жить в радости в подлинном смысле этого слова, после чего подозвала меня.

Я сел перед ясиро. Как обычно, госпожа Родительница обвеяла все мое тело дыханием, стряхнула с меня осевшую за год пыль, после чего сказала, что Бог-Родитель Великой Природы чрезвычайно рад моему духовному совершенствованию и аскетическим подвигам, перечислив их один за другим.

Мне было невыносимо стыдно в присутствии госпожи Г., и я терпел, опустив голову. Наконец госпожа Родительница сказала: «Будь здоров», и я смог вернуться на свое место.

Ясиро тотчас пригласил госпожу Г. Она подвинулась вперед, и госпожа Родительница, ласково сказав: «Протяните руку!», взяла ее руку в свои и заговорила.

— В этом мире нет ни греха, ни грязи. И детки у тебя — прекрасные, добродетельные. И поскольку добродетельны, значит, способны приять добро. Некоторые люди о судьбе безответственно судят, мол, это в ней пыль, это в ней карма. Не след поддаваться таким голосам. Твоим деткам по силам возложенная на них ноша, они у тебя прекрасные. Ты получила своих детей от Бога, посему не падай духом и будь непреклонна! Тебе нечего бояться. До сих пор ты, страдая, немало блуждала, а потому Бог, установив связь, призвал тебя сюда. Ты пришла сюда не случайно. Ты пришла по зову Бога. Ты проявляла досель чудеса стойкости. Впредь тебя ждет только большое, большое, хорошее. Это подлинная награда тебе от Бога за твое усердие. Она не в только в твоих детях — награда, которую дает тебе Бог за твое усердное сердце. Отныне на пути своем остерегайся блужданий и не теряй уверенности…

Случайно подслушав эти ласковые слова госпожи Родительницы, я почувствовал тепло в груди и невольно навострил слух.

Оказывается, старший сын госпожи Г. во время учебы в Америке попал в автомобильную аварию, повредил ноги, потерял способность ходить и вернулся домой на инвалидной коляске. Госпожа Г., будучи глубоко верующей католичкой, восприняла этот несчастный случай как наказание от Господа (Бога Великой Природы) за ее грехи, без устали каялась и страдала. Зная обо всем этом, госпожа Родительница ласково ее утешала и приободряла. Я так расчувствовался, что перестал вслушиваться, и спохватился лишь какое-то время спустя.

— Ты постоянно упрекаешь себя, что в этом твоя вина, — продолжала госпожа Родительница. — Но никакой вины нет. Бог возложил на тебя великую ношу, великое духовное испытание, поэтому надо стойко терпеть. Я всегда рядом с тобой. В трудную минуту, в минуту одиночества, громко вместе с ребенком позови: «Мама!» Я всегда рядом и помогу. Ни о чем не беспокойся. Раз я сказала, что помогу, значит, помогу. Ему скоро будет лучше, он поправится и обязательно встанет на ноги. Бог приходит на помощь. Он трудится не покладая рук, дабы ты уверенно преодолела выпавшие на твою долю испытания и справедливость восторжествовала…

Твои страдания подходят к концу. Оставь уныние, наберись — в хорошем смысле — прекраснодушия. Ты страдала и боролась вместе с ребенком, поэтому и впредь, прилепившись к сердцу Бога, не падай духом и продолжай искренне переносить испытания. Твои скитания подходят к концу. Отныне идите рука об руку, отбросив сомнения. В знак того, что твои скитания закончилось, даю тебе носки, — говоря это, ясиро снял с себя алые носки и передал ей, — отныне вы избавлены от страданий. Если станет одиноко, посмотри на эти носки и подумай: наш путь страданий уже закончился, дальше будет только хорошее! Желаю тебе отбросить все сомнения и не унывать. Довольно страданий. Бог в помощь. Утвердив свое сердце, возвеселись и ступай. Прощай.


С этими словами госпожа Родительница отпустила руку госпожи Г. Она закончила говорить, обратившись ко всем присутствующим, и я поспешил отвести госпожу Г. в гостиную.

Она опустилась на диван и прошептала:

— Я не заслужила такой милости!

По своей глухоте я не все расслышал. Я не мог оторвать от нее глаз, видя, как она вся трепещет от восторга, и сам расчувствовался.

Вскоре ясиро, переодевшись в пиджак, появился в гостиной и сказал, что торопится, поэтому не может остаться, я же только и проговорил: «Да, спасибо!» — и даже не нашел в себе сил подняться. Госпожа Г. проводила его с опущенными глазами.

После его ухода госпожа Г., судя по всему, старалась унять охвативший ее восторг. В былые времена, когда ко мне были приставлены Небесный сёгун и ангелы, они бы подсказали мне подходящие слова, но ныне я, подобно Великой Природе, только безмолвно изливаю солнечный свет.

Через какое-то время госпожа Г., поблагодарив, поднялась. Я проводил ее до прихожей, и она почему-то не показалась мне такой высокой и статной, как прежде. Надо было бы проводить ее до ворот, но я простился в прихожей. У ворот ее наверняка уже заждался личный автомобиль…


Я поднялся в кабинет, но еще долго не мог освободиться от нахлынувших чувств. Вдруг раздался голос Бога:

— Я давно говорил тебе про тридцатое декабря. И вот приближается срок. На сей раз Я явлюсь открыто и произведу в мире Большую Уборку. Я в корне перестрою сердца людей, которые доселе восседали на вершине горы и бесстрастно взирали на мир. Я приступаю к Большой Уборке. Исправлю и основательно перестрою сердца людей, воссевших на вершину горы, изъеденных алчностью и эгоизмом. Отныне Я созываю людей, живущих по правде, и, ускорив перестройку этого мира, основательную перестройку, проложу путь миру. Чтобы люди продвигались по нему усердно, с правдой в сердце, навстречу дарованной Богом «жизни, полной радости». Взирай на происходящее, как солнце, и тихо радуйся!.. Ну вот и тридцатое декабря!


Мне показалось, что этот голос пробудил меня ото сна.

В последнее время я, совершенно отказавшись от своего «я», радуюсь тому, что живу, воссылаю благодарность и всего-навсего исполняю долг, вмененный мне Богом, — пишу книгу и помогаю людям. Да еще, превозмогая себя, стараюсь следить при помощи газет, телевидения и радио за политическими и экономическими переменами в мире, о которых мне заранее поведал Бог.

Мне было давно уже сказано, что тридцатое декабря будет каким-то благим днем, поэтому я ждал его с замиранием сердца, но когда день настал, по своему неразумию поразился, узнав, что Бог приступает к перестройке сердец людей, изъеденных алчностью и эгоизмом, восседающих по всему миру на высокой горе. Чтобы наступила «жизнь, полная радости», люди прежде всего должны со всей искренностью обрести праведные сердца…


Итак, утром тридцатого я проснулся и услышал обращенный ко мне ласковый голос Великой Природы:

— В прошедшем году ты хорошо потрудился. Бог тобой доволен. Теперь отдохни пару деньков. Приберись хотя бы на письменном столе…

Действительно, ни в этот день, ни тридцать первого, ни первого никто не приходил. Даже живущие в Токио дочь и внучка, обе замужние, ко мне не заглянули. Поистине это были дни отдыха, которые мне ниспослала Великая Природа.

Несмотря на день отдыха, я, по своему обыкновению, с утра поднялся в кабинет. На глаза попалась пачка писем. В свое время я отложил их, с тем чтобы ответить, когда выпадет свободное время.

Взял одно. Отправитель — женщина из префектуры Аити, мне незнакомая. Впрочем, поскольку я стал забывать имена, возможно, мы с ней и встречались. В письме, прекрасно написанном, поднимались серьезные человеческие проблемы. Но, добросовестно прочитав его, я решил повременить с ответом.

Взялся за следующее письмо. Приблизительно то же. Когда закончил читать третье, вдруг посмотрел в окно. Было ясно, ни ветерка.

Привлеченный лучами солнца, я вышел в сад. Каждое утро младшая дочь, встав пораньше, приводит в порядок газон, поэтому сорняки не портят картины, но и без того деревья, тихо наслаждающиеся солнечными лучами, встретили меня улыбками и, не заговаривая со мной, казались воплощением умиротворения. Только две зимние камелии распустились алыми цветами.

Медленно пройдя шагов двадцать по саду, я решил вместе с деревьями принять солнечную ванну. В саду сушились два деревянных щита из ванной комнаты. Я сел на один из них и вытянул ноги навстречу солнцу, сиявшему с небес.

Потом я снял носки и еще дальше вытянул ноги, чтобы погреть ступни. Через какое-то время солнце внезапно заговорило со мной. Я удивился.

Поднял голову — прямо перед глазами в небесной синеве вырисовывался огромный лучащийся диск. Я изумился, а оно начало как ни в чем не бывало рассказывать о мире Бога.

Впервые солнце говорило со мной непосредственно, в душе у меня всплыли слова, сказанные гением Жаком, и я стал прилежно слушать.

Жак тогда сказал: благодаря тому, что начиная с двадцать третьего ноября я прошел мучительные духовные испытания и поднялся на третью ступень Божьего мира, я сильно возрос и приставленные до сих пор ко мне Небесный сёгун и ангелы бесследно исчезли, теперь я могу непосредственно говорить с Великой Природой.

Впервые получив реальное подтверждение словам Жака, я стал прилежно внимать тому, что говорило солнце.

Вскоре оно предупредило меня, что для моего здоровья следует перестать принимать солнечную ванну и вернуться в дом. К этому времени солнечный диск уменьшился примерно на половину.

Я немедля натянул носки, вернулся в кабинет и приступил к разбору писем. Скоро руки дошли до сегодняшней почты. Там, среди прочих, была открытка от моего молодого друга Б. В связи с трауром по старшему брату, умершему в ноябре, он, как принято, писал, что опускает поздравления с Новым годом.

Взглянув на открытку, я вспомнил, что и у меня в конце ноября умер родной старший брат Синъити, значит, и у меня траур, но при этом я не чувствовал ни печали, ни скорби.

В течение многих лет он доставлял мне сплошные хлопоты, а теперь, когда умер, и сам, должно быть, обрел покой. Вспоминая наши отношения, мне не в чем себя упрекнуть.

На третий день, первого января, хотя обычно в это время бывает ясно, неожиданно начал моросить дождь, было зябко и уныло.

Рано утром принесли увесистую пачку новогодних открыток. Дочь рассортировала их по адресатам, на мое имя было больше шестисот. Я молча просматривал их одну за другой, в душе поздравляя каждого отправителя с Новым годом. Не знаю, сколько прошло времени, когда дочь, сидевшая рядом и просматривавшая свои открытки, сказала:

— Если будешь посылать новогодние открытки, воспользуйся этими. Небось ни одной еще не послал?

На открытках, которые она мне дала, был красиво напечатан поздравительный текст, оставалось только вписать имя, и можно было сразу отправлять.

Хотел сказать: «Мертвым ни к чему», но вместо этого только поблагодарил. Вскоре дочь надписала открытки для господина Цуюки из Исэтана и моего благодетеля господина Окано и дала мне подписать. Благодаря чему в этот Новый год, по прошествии стольких лет, я вдруг ожил для двух моих знакомых. Какая глупость!


Второго января, утром, я получил предупреждение от Великой Природы:

— Три дня ты отдыхал, поэтому с сегодняшнего дня приступай к своим обычным обязанностям.

Тут я вспомнил, что, когда учился во Франции, рождественские каникулы тоже оканчивались первого января.

В этот день вновь было облачно, на душе тяжело, и все же в десять, как обычно, я поднялся в кабинет.

И вдруг Великая Природа дала наказ:

— Поскольку ты теперь можешь напрямую говорить с Великой Природой, ну-ка, попробуй, поговори с солнцем!

Однако мне совсем не хотелось ни о чем с ним говорить.

— Ты каждое утро бормочешь про себя, почему, несмотря на Новый год, облачно? Попробуй, спроси об этом у солнца. Ну же, позови его. Не пройдет и двух минут, как оно покажет свой лик.

Так подстрекаемый, я волей-неволей встал перед южным окном.

Прикинул место, где в это время должно находиться солнце — в это утро все небо было затянуто облаками. Наконец крикнул:

— Эй, солнце, покажись!

Не прошло и минуты, как облака в том месте, куда я нацелил взор, стали тоньше и появилось солнце. Я сразу заговорил с ним:

— Что же это за Новый год? Первого января — моросил дождь, второго — облачно… В чем дело? В прежние годы всегда было ясно…

— Это для того, чтоб одумались люди, изъеденные алчностью и эгоизмом, восседающие на высокой горе.

— Подобных людей этим не проймешь. А простые люди страдают, так что давай немедленно делай хорошую погоду!

— Но простые люди обрадуются хорошей погоде на Новый год и побегут на улицу. А когда облачно, они сидят дома и мирно празднуют в своей семье… Давай-ка лучше займись своей работой.

На этом наша беседа закончилась, но солнце отодвинуло густое облако и почти полчаса сияло, изливая лучи, после чего вновь спряталось в тучах, и весь оставшийся день было пасмурно. Те из живущих в Токио людей, кто взглянул в полдень второго января на небо, наверняка заметили это странное явление.


В тот день я благополучно завершил свой дневной долг и собирался уже на боковую, когда раздался телефонный звонок и в трубке прозвучала французская речь. Это был Айта, профессор университета К., который уехал в Америку, посчитав себя гражданином мира.

— С Новым годом, mon p`ere.

— Сколько тебе будет в этом году? Желаю остепениться и тем утешить меня.

— Удивительно слышать от вас такое.

— Ты не знаешь сердца отца. Хотел бы перестать беспокоиться.

— Папа, не говорите по-стариковски… У вас такой бодрый, моложавый голос! Между прочим, я хотел вам сообщить, что сегодня с изумлением обнаружил: оказывается, в авторучке, которой я пользуюсь, тоже есть жизнь…

— Как, ты только что это узнал?.. Мне кажется, я тебе сто раз говорил. И не только в твоей ручке. Во всех вещах заключена жизнь. Как в людях, так и в деревьях пребывает жизнь, поэтому всем назначен свой срок. Ведь и твоя авторучка когда-нибудь выйдет из строя… Поэтому я волнуюсь и говорю, чтобы ты побыстрее остепенился. Не надо мешкать.

— Да, я понял. По поводу ручки напишу в письме. Спокойной ночи, mon p`ere.

На этом телефонный разговор закончился, но я сожалел, что не расспросил его.

Вечно старики чем-то недовольны! — тяжко вздохнул я.


Минору Айта позвонил по поводу авторучки в самом начале нового года, но, точно в наказание за то, что я не воспринял наш разговор с должной серьезностью, на следующий день ко мне пришел странный человек, напомнивший мне об авторучке «Монблан», которой я с любовью пользовался лет тридцать назад.

Этот человек был поклонником моего творчества, в студенческие годы несколько раз приходил ко мне, но, окончив институт, по делам службы больше двадцати лет прожил в странах Европы, и впервые в этом году проводил новогодний отпуск в Токио.

И вот, раздумывая, какой сувенир мне преподнести, он, вспомнив об одном моем эссе, купил и привез бутылочку специальных чернил для ручек «Монблан».

Хоть мы и встречались когда-то, я его совершенно не помнил.

Уже лет десять в Токио невозможно достать специальные чернила для моей любимой ручки «Монблан», а обычные чернила забились внутри и ручка перестала писать. Я пожаловался на это в одном из моих опубликованных эссе.

Мой гость, должно быть, его прочел. Коробочка, в которой помещались чернила, была по форме и по рисунку в точности такой, как десять лет назад. Я невольно воскликнул от удивления и высказал свою радость и благодарность.

— Счастлив, что смог вас порадовать, — сказал он и, довольный, ушел.

Я тотчас порылся в ящике стола и нашел заброшенный «Монблан». Хотелось поскорей попробовать чернила. «Ну что ж, давай попытаемся!» — обратился я к своему старому другу и, окунув перо в чернила, начал писать. Несколько раз попробовал, но получались какие-то каракули. Я решил, что все-таки нужно набрать чернил в ручку, но, как ни старался, чернила внутрь по-прежнему не проходили.

Я сказал дочери наблюдавшей со стороны:

— У каждой вещи есть жизнь… И эту жизнь с любовью даровал Бог Великой Природы, но и у нее есть свой срок. Вот, посмотрел на «Монблан» — и взгрустнулось…

— Десять лет пролежать на дне ящика, эдак любая жизнь умрет!.. Когда буду в Синдзюку, прочищу твою ручку в специализированном магазине. Не зря же тебе подарили чернила!

Через несколько дней дочь обратилась в магазин с просьбой о починке, но там отказались возиться с этакой никчемной штуковиной, когда существует так много удобных, дешевых и хорошо пишущих авторучек.

Вернувшись, дочь со смехом доложила о неудаче и сказала:

— И впрямь, у всякой вещи свой жизненный срок.

— Я тут подумал… Может, жизнь прекращается в тот момент, когда забывают о любви Великой Природы, с которой она даровала эту самую жизнь.

— Но, папа, под давлением ручки, которой ты пользовался многие годы, у тебя искривился палец на правой руке и тебе пришлось перейти на карандаш, так что не о чем сожалеть.

Я сунул старую ручку в коробочку для чернил, которую мне привез в подарок, отыскав где-то в Европе, незнакомый господин, и поставил временно на край стола.

Как-то утром, закончив уборку кабинета, дочь вдруг удивленно воскликнула, точно совершила большое открытие.

Дело в том, что писатель Кэндзабуро Оэ, узнав, что я отказался от перьевой ручки и пишу карандашом, и сочувствуя испытываемым мной неудобствам, полтора года назад прислал мне карандаш, сделанный как авторучка. Разница лишь в том, что вместо чернил в него вставляется грифельный стержень. Это удобно и повышает производительность. Я тогда поблагодарил Оэ. А теперь дочь увидела, что этот карандаш по весу и толщине точь-в-точь «Монблан», можно сказать, «Монблан» во втором рождении.

— Господин Оэ прислал этот карандаш, потому что знал о твоем «Монблане»?

— Нет, вряд ли ему что-либо известно.

— Почему же он прислал именно такой карандаш?.. Я их не видела в магазине канцелярских принадлежностей в Синдзюку…

— Оэ не любит громких слов, но это — сила любви. Его книги столь прекрасны потому, что он творит с любовью. И этот карандаш он выбирал, перевоплотившись в меня.

С этими словами я вышел в сад. Хотя стоял сезон холодов, солнце пригревало, как в марте.

Болтливая слива и надменная магнолия, так же как и другие деревья, пребывающие в зимней спячке, тихо принимали лучи солнца. Мои ноги естественно направились в сторону розовых кустов.

Возле ограды посажены четыре куста роз, но все четыре увяли. В давние времена, когда мы осенью переезжали в этот дом, в цветочном отделе универмага сказали, что эти розы цветут круглый год, поэтому мы и купили четыре саженца. И весной следующего года все они расцвели и радовали нас. И все последующие годы, на протяжении тридцати с лишком лет, весной и осенью кусты не забывали распуститься дивными цветами.

Однако и у роз, верно, есть жизненный срок. В последние несколько лет они заметно постарели. Постарели, но, точно выполняя свой долг, продолжали распускаться цветами. Из жалости их удобряли с особой щедростью, но от старости нет лекарства, за последние год-два цветов стало меньше и они выгляди поблекшими.

В конце прошлой осени я подумал, что розы уже не будут больше цвести, и скрепя сердце решил их срубить, но неожиданно два куста распустились чудесными алыми цветами, крупнее и прекраснее прежних.

Это на прощание… Я был глубоко тронут мужеством роз, на глаза навернулись слезы, я приблизил лицо к алым цветам и напоследок насладился их ароматом. Цветы долго не хотели облетать, но я, выходя в сад, обходил их стороной.

И вот теперь я вновь подошел посмотреть на них. На поредевших ветках всех четырех кустов не было ни одного листочка. Видимо, у всех у них жизнь закончилась.

И тогда я подумал: надо поскорее попросить садовника их похоронить. Это будет выражением благодарности, знаком моей любви к ним.


В конце января в воскресенье после полудня я работал в своем кабинете, когда заметил, что в саду кто-то есть, и подошел к окну. Сын прежнего садовника К. занимался увядшими розами.

К. почти три года, помогая отцу, ухаживал за садом, но потом стал инженером в Токио. После смерти отца он по дороге на работу часто захаживал в сад и присматривал за выращенными им деревьями.

Раскрыв окно, я сказал ему: «Спасибо за труд», но, поскольку в моей работе произошла заминка, спустился в сад. К. уже собирался уходить. Он сказал, что похоронил все четыре куста роз в яме для компоста, так что через год они станут удобрением для своих товарищей.

Я поблагодарил его, а он с серьезным лицом спросил:

— Как вы думаете, Ирак затеял большую войну?

Я был бессилен ответить на такой вопрос, поэтому про себя спросил Великую Природу. И Великая Природа вместо меня ответила:

— Бог в конце прошлого года улаживал проблему с Ираком… Но люди, как оказалось, очень любят ссориться, даже между супругами чуть не каждый день происходят боевые действия, а потом все опять кончается миром… Ничего не поделаешь. Вот и проблема с Ираком… Во всем мире настали мирные времена, люди вздохнули с облегчением, собираясь жить в радости — идеале Великой Природы, и вдруг богатый Ирак, облагодетельствованный нефтяными запасами, но обуреваемый алчностью, вторгся в Кувейт. Миролюбивые цивилизованные страны собираются исправить эту несправедливость, поэтому исход очевиден…

— Во всем мире стало как-то беспокойно.

— По всему миру Бог занят Большой Уборкой, поэтому поднялась такая ужасная пыль.

— Вот как… Бог делает Большую Уборку? В таком случае по поводу Ирака можно не волноваться! — засмеялся он и направился к выходу. Я поблагодарил его за труд и проводил до ворот.


Седьмого февраля ясиро Дайтокудзи, собиравшийся в Париж, несмотря на занятость, обещал зайти ко мне в три часа.

Однако в двадцать минут третьего пришла госпожа А., приехавшая из префектуры Коти, и с ней четыре молодые женщины. Одна из них с ходу начала рассказывать, что присутствовала накануне на праздновании десятилетнего юбилея в «Небесной хижине» и была потрясена словами ясиро, но у меня не было времени ее выслушивать, я спешил поговорить с госпожой А. и остальными тремя женщинами. Все были счастливы, проблемы разрешились, мы закончили беседу ровно в три часа, и они ушли довольные.

Минуты через три пришел ясиро. Он сказал, что делал покупки и из-за этого задержался. Я вздохнул с облегчением, что он не встретился на станции с только что ушедшей от меня компанией. Ясиро, улыбаясь, уселся в кресле в гостиной, и, словно бы машинально, стал потирать руками ноги. Вероятно, вновь перенял от кого-то недуг. Он собирался уехать во Францию на месяц, и я чувствовал невыносимую жалость к своему ребенку.

«К своему ребенку», — бессознательно написал я, но ведь за последние несколько лет он исправно посещал меня каждые три дня, самое большее — пять дней, поэтому во мне естественно зародилась к нему родительская любовь, и я действительно стал воспринимать его как своего ребенка.

К тому же я получил от Бога приказ быть его опекуном. «Ты возмужал, поэтому, если что, можешь без стеснения отшлепать его», — так мне было сказано, но ясиро был ныне столь собран и целеустремлен, что у меня ни разу не возникло повода в чем-либо его упрекнуть.

Я волновался по поводу его поездки во Францию, а, между прочим, сам я уехал учиться во Францию в его возрасте.

Вообще-то, мне полагалось испытывать сильную радость, ведь в знаменитом парижском салоне «AMORC Rose-Croix» с четырнадцатого по двадцать седьмое февраля должна была состояться его персональная выставка. Я слышал, что в этом салоне еще не выставлялся ни один японец, хотя, будь сегодня жив знаменитый в первой половине двадцатого века художник Фудзита, он бы наверняка получил приглашение.

Словом, и для меня его поездка во Францию была большой радостью, но все же я беспокоился, поскольку он был моим ребенком, а по возрасту и вовсе годился мне во внуки. Сейчас ясиро, приготовив для приема по случаю открытия выставки японский наряд, спрашивал меня, не лучше ли будет надеть вечерний костюм.


Как обычно, ясиро переоделся в алое кимоно и начал вещать словами госпожи Родительницы, которая после ободряющего вступления сказала:

— И на Западе много людей, взыскующих новый путь, и на сей раз Бог-Родитель решил послать этого ребенка на месяц в столицу мира Париж, чтобы научить божественному пути и сотворить множество чудес. Что касается чудес, я бы хотела показать тебе, Кодзиро, каким образом он открывает людям глаза на то, как перестроить свое сердце, и не для того только, чтобы исцелять людей от тяжелых болезней, но и нести им «жизнь, полную радости».

Но на этот раз я не могу послать тебя с ним, поэтому вместо тебя посылаю твою старшую дочь. Твоя дочь засвидетельствует, сколь дивны дела Бога, приступившего к Спасению Мира, и доложит тебе… Так что тебе не о чем беспокоиться.

В апреле отправлю ясиро в Нью-Йорк, чтобы он проделал ту же работу в Америке. В мае — в Австралию. Деяния Бога будут вершиться в том же порядке. И в будущем порядок сохранится, но как именно, сейчас сказать не могу. Ты запишешь то, что я тебе говорила, и книга выйдет в июле. К этому времени все осуществится. Будь спокоен…

Люди — завистливые существа. Если все пойдет на лад, обязательно появятся те, кто будут вмешиваться, ставить палки в колеса, причиняя вред себе и другим. Итак, в середине февраля ни я, ни этот ребенок к тебе не придем. Я оставляю тебе вот это — сокровищем моего сердца и сокровище души этого ребенка, в грустную минуту возьми его обеими руками и потри больное место. Сразу поправишься.

С этими словами она достала короткий матерчатый шнурок красного цвета. С благодарностью я принял его в руки. Вскоре госпожа Родительница ушла, и ясиро переоделся в пиджак. В этот момент я мельком увидел, что его ноги, точно от болезни бери-бери, сильно отекли и распухли. Я удивился.

Он сказал, что ему нужно собираться к поездке, и быстро ушел. Когда я вышел проводить его, красная слива громко меня окликнула.

Я давно уже не слышал ее зычного голоса, поэтому, удивившись, вышел за порог.

— Сэнсэй, мы, пробудившиеся деревья, давеча, по призыву нашего старшины самшита, провели совещание.

— Что-нибудь случилось?

— Нет… Но нам стало известно, что ясиро не будет приходить к вам, и мы решили все вместе охранять ваш дом.

— Спасибо за заботу, но не стоит беспокоиться.

— Для нас удовольствие охранять ваш дом, порадуйтесь же вместе с нами. Только глициния еще в зимней спячке, но, когда проснется, тоже присоединится к нам.

— Спасибо. Вы воплощаете собой дружбу и мир. За это спасибо вам всем, старшине самшиту, красной сливе…

— Сэнсэй, я выразил свое сегодняшнее настроение, выпустив множество бутонов… Когда цветы раскроются, пожалуйста, поговорите с моими друзьями.

— Ну так и быть, — натянуто улыбнулся я, направляясь в сторону самшита.

И вдруг взглянул на небо. В безоблачной синеве мое солнце, улыбаясь, ярко сияло и тихо кивало мне.

Воздев руки, я стал прислушиваться к тому, что говорит мне солнце…

Это были драгоценные речи, которые я передам в своей следующей книге, название которой — «Сон Бога».

Я вновь порадовался тому, что получил от Великой Природы в дар жизнь, дожил с ее помощью почти уже до девяноста пяти лет, и воздал ей хвалу.

Однако в это мгновение, захваченный внезапной мыслью, я поспешно вернулся в кабинет. Помогать пером Великой Природе спасать мир — мой долг, но, чтобы исполнить этот священный наказ, мне нельзя вставать из-за стола. Так я думал с нежностью в сердце.

— Вот именно, ведь я земное солнце!

1 марта 1991 года


Глава одиннадцатая | Книга о Человеке | Примечания