home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава пятая

Дело было во второй половине ясного, теплого весеннего дня 1988 года.

Я работал над присланными мне накануне из издательства гранками «Замысла Бога». Рукопись была настолько неряшливой, что даже я, автор, мог с трудом ее разобрать, но теперь, благодаря усердию сотрудников издательства, она была отпечатана, явные ошибки исправлены, так что корректура не требовала от меня особых усилий. Я мог вздохнуть с облегчением. В это время неожиданно пришла Фуми Суда, сказав, что ей надо непременно меня увидеть. После прежнего визита она заходила пару раз — вернуть пленки, вручить мне свои заметки о прочитанном, но, передав домработнице, уходила, не переступая порог.

На этот раз я с радостью спустился в гостиную. Погода была прекрасная. Я открыл стеклянные двери, выходящие в сад, и передвинул стулья так, чтобы видеть сад перед собой. Солнечные лучи дотягивались как раз до ножек стульев, настроение у меня было отличное. Фуми, излучая радость, сразу же заговорила о цели своего визита.

Профессор И. из университета К., которому она послала пленку с речами Родительницы, тотчас приступил к изучению диалекта, на котором сто лет назад говорили жители района Саммайдэн в нынешнем городе Тэнри, откуда была родом Мики Накаяма, но еще не пришел к окончательным выводам. Он посещал стариков, давал им послушать пленку, спрашивал, так ли век назад говорили старики в их местах, но нашлись и те, кто признавал сходство, и те, кто таковое отрицал. Беседовать со стариками было интересно, но толку никакого. И вдруг он вспомнил о любопытном случае, было это три года назад, когда он изучал особенности осакского диалекта.

В Осаке пользовались популярностью актеры, исполняющие свои номера на осакском диалекте, но особый восторг у знатоков вызывало то, что некий актер якобы изъясняется на языке трехсотлетней давности. Профессор И. решил изучить и этот «трехсотлетней давности» диалект.

Но как он ни бился, проблема не давалась в руки. Наконец, зайдя в тупик, он обратился к самому артисту, умоляя объяснить, как тот овладел старинным наречием. Ответом было, что это профессиональная тайна, не подлежащая разглашению. Несмотря на столь категоричный ответ, профессор продолжал посещать его, разъяснял свой научный статус и задачи научного исследования, посылал щедрые денежные подарки, пока наконец актер, взяв с него клятву ни в коем случае никому не говорить об этом, со смущением признался, что «трехсотлетней давности» язык — его собственное изобретение.

«Что вы хотите, я же актер!» — рассмеялся этот человек, когда профессор выразил сомнение в возможности столь искусной подделки. Потом, сделавшись серьезным, признался, что и в самом деле на создание такого языка его натолкнуло одно событие. Рассказ его был чрезвычайно интересен.

Этот актер в школе изучал английский язык. Больше всего мучений и учителю и ученикам доставляло произношение. Они читали вслух английский текст, чрезвычайно медленно выговаривая слова. В таком темпе никто не говорит. Однажды он случайно подружился с американским подростком, который владел как английским, так и японским языком. Показал ему английскую книгу и попросил прочесть фразы, которые они проходили в школе. К его удивлению, тот без всяких усилий произнес такие трудные для японца звуки, как «R», «L», «ТН» и «N». Тогда он прочел американцу эти фразы так, как их натаскивал читать учитель. На что тот заявил: «Это японский английский!» Все более удивляясь, он попросил американского друга почитать еще, помочь ему освоить правильное произношение, а на уроке английского, когда учитель вызвал его, бегло прочел отрывок, легко произнося злополучные «R», «L» и «ТН». Его товарищи были поражены, но учитель попенял ему за неверное произношение и заставил прочесть несколько раз слова так, как сам считал правильным. Набравшись смелости, мальчик сказал, что американский друг научил его настоящему английскому произношению, но учитель только отругал его, заявив, что все это его собственные выдумки.

С этого времени учитель уже не доверял ему чтение вслух, но он, с помощью друга-американца, стал учить английский самостоятельно. Наступило время экзаменов. В совете по образованию вдруг озаботились состоянием обучения английскому языку в его школе и прислали с инспекцией англичанина, преподававшего в одном из университетов. Тот попросил почитать вслух нескольких учеников из его класса, считавшегося лучшим, и сделал множество замечаний. Собравшись с духом, мальчик поднял руку. «Объясните мне, пожалуйста, — попросил он, — настоящий это английский или мой собственный?» И, не заботясь о произношении, одним духом прочел то, что его одноклассники читали, вымучивая каждое слово. Почтенный преподаватель, улыбаясь, ответил по-японски: «Твой собственный и есть настоящий!» Никогда ему не забыть охватившей его в ту минуту радости.

Когда настала пора определяться с профессией, он, в соответствии со своим давним желанием, стал актером-рассказчиком, но в этом искусстве много заслуженных мастеров, пробиться нелегко, к тому же самые популярные актеры говорят на осакском диалекте, а в его семье, хоть он и родился в Осаке, все говорили на «стандартном» японском, как тут перещеголять заслуженных мастеров? Все это его ужасно мучило. И тут он вспомнил, как в школьную пору почтенный англичанин похвалил его за то, как хорошо он говорил на своем собственном английском. Это натолкнуло его на мысль создать свой собственный осакский диалект, он долго изучал, что именно в осакском диалекте забавляет зрителей, и в результате напряженной работы ему удалось наконец выработать свой собственный язык. Объявив, что так говорили триста лет назад, он устроил представление, и, как и ожидал, зрители были в восторге…

Рассказ актера, о котором вспомнил профессор И., натолкнул его на мысль, что и юноша Ито, подобно тому актеру, в результате долгих тренировок научился говорить так, как говорят женщины, живущие в районе Ямато. Он решил разузнать побольше о характере актера, особенно о его школьных годах. Трудно сказать, в какой мере это было научным исследованием, но профессор выяснил, что актер отличался общительностью, отзывчивостью, пользовался любовью как одноклассников, так и учителей. По отзывам хорошо знавших его людей, он охотно рассказывал о себе, но никогда не позволял себе ничего, что могло бы оскорбить товарищей. Английский язык — единственный предмет, в котором он отличился, по всем остальным успевал неважно.

Профессор И. сообщил обо всем этом Фуми Суда с тем, чтобы она навела справки о характере юноши Ито и о его поведении в школе. Ради этого она посетила знаменитую миссионерскую школу, в которой учился Ито, поговорила с учившими его преподавателями и расспросила их о его школьных годах. Учитель, бывший у него классным руководителем, первым делом заявил, что сам поражен сегодняшним Ито: «Просто катастрофа какая-то!»

Вот его рассказ.

Ито был отличником по всем дисциплинам, кроме английского, который ему совершенно не давался. Это часто мешало ему окончить год с отличием. По натуре он был слабохарактерный, пассивный, этакий незаметный тихоня. Никогда не совершал ничего из ряда вон выходящего, так что нельзя сказать, чтобы учителя и одноклассники его любили или не любили: так, самый обычный, заурядный школьник. У него был хороший голос, и его ценили в хоре, он всегда страстно исполнял христианские религиозные гимны, но мечтал стать буддийским священником. Короче говоря, прямая противоположность осакского актера!

Фуми сообщила обо всем профессору И., а тот, еще не зная о результатах ее поисков, прислал ей письмо. Он встретил на одном ученом собрании известного религиоведа и заговорил с ним о юноше Ито. Религиовед сказал, что этот случай не представляет никакой загадки для изучающих шаманизм. В древности шаманизм был широко распространен на Дальнем Востоке. В Японии собрано много фактического материала и выработаны точные методы изучения, поэтому раскрыть феномен юноши Ито не составит особого труда…


Сообщив мне все это, Фуми Суда добавила:

— Так что не извольте беспокоиться, совсем скоро мы сможем во всем разобраться.

Лицо ее выражало уверенность.

— Вот как? Спасибо за труд. Но, честно сказать, для меня это не составляет проблемы. Я всегда прислушивался не к тому, что вещает юноша Ито, а к тому, что говорит Бог… Особенно с тех пор, как полгода назад мне каждую ночь стал являться Небесный сёгун собственной персоной, я многому научился и осознал, что мир Бога не только реально существует, но и неразрывно слит, как две стороны одной медали, с миром человека.

— Что? О чем это вы?.. Что еще за Небесный сёгун?

— Твое удивление вполне законно, но когда ты прочтешь намеченный к выходу в августе «Замысел Бога», над корректурой которого я сейчас работаю, ты поймешь… Силе Великой Природы, единому Богу, наравне с Мики Накаяма, Иисусом и Буддой, служат десять Небесных сёгунов, из которых один, взяв надо мной опеку, постоянно является мне. Он называет мир Бога Истинным миром, а общество людей из плоти и крови — Миром явлений. Пока люди живут в Мире явлений, они пребывают на лоне Великой Природы, когда же дарованная Богом плоть выходит из строя, они умирают, уходя в мир смерти, но мир смерти — это мир Бога, Истинный мир, в нем пребывают в лоне Бога-Родителя… Когда я заявил Небесному сёгуну, что не верю в существование «мира Бога», Истинного мира, он сказал, что в этом нет ничего удивительного, поскольку я — позитивист, а в Истинный мир уходят после смерти, освободившись от плоти, попасть туда во плоти, с тем чтобы убедиться в его существовании, довольно затруднительно. «Все это — казуистика», — возразил я. «Ну хорошо, — сказал Небесный сёгун, внезапно посуровев, — чтобы во плоти попасть в Истинный мир, требуется тяжелая подготовка, подобная смерти, готов ли ты к этому?» — «Разумеется!» — ответил я. И вот на следующий день в час ночи я был разбужен и до половины четвертого упражнял свой дух. Это продолжалось каждый день в течение почти трех месяцев.

— Тяжело же вам пришлось, будучи к тому же позитивистом!.. Но в чем заключались упражнения?..

— Долго рассказывать, прочти лучше в «Замысле Бога», — сказал я и вкратце рассказал, как я был перенесен в мир Бога, о чем подробно описано в «Замысле Бога». Поскольку у меня были к ней вопросы, я поспешил перевести разговор в другое русло: — Честно говоря, я хотел тебя кое о чем расспросить и ждал нашей встречи. Ты не торопишься?

— О чем же?

— В прошлый раз я выспрашивал тебя о вашем супружеском счастье и, радуясь за вас, сам невольно почувствовал себя счастливее… После я много думал об этом, испытывая радость оттого, что ваш брак — идеал счастья, уготованный Великой Природой человеку. Но, в сущности, ваша супружеская жизнь не ограничивается вами двумя, есть еще ребенок, свекровь, есть родственники, тень свекра, умершего, когда твой муж учился в школе, вообще все трагическое прошлое, когда его отец и мать в результате поражения Японии в войне и великих реформ потеряли и свое общественное положение, и свое состояние… Все это наверняка оказывает влияние на вашу повседневную жизнь, но до сих пор ты ни словом не упомянула об этом. Если б можно было узнать, каким образом вы вдвоем все это преодолели, чтобы обрести счастье, ваша счастливая жизнь была бы еще более поучительным примером для других.

— Вы так думаете?.. — спросила Фуми и некоторое время молчала.

Я тоже молчал в ожидании.

— Вы меня поставили в затруднительное положение, — заговорила она наконец. — Мы с мужем ни разу этого не обсуждали… Но вот уже десять лет, как я приняла фамилию мужа и вошла в его семью и, разумеется, за это время узнала сама и с чужих слов много для меня неожиданного. Не уверена, смогу ли удовлетворить вашему любопытству, но постараюсь рассказать все, что знаю.

Передаю суть ее рассказа.

Среди того, что на первых порах удивляло ее в жизни семьи Суда, был восьмидесятилетний старик, приходивший с визитом раз в неделю, чтобы обсудить со свекровью домашний бюджет. Этот старик при жизни свекра служил в их семье управляющим, а ныне, по его словам, в порядке благодарности за оказанные ему в прошлом милости, безвозмездно исполнял должность экономического советника свекрови. Иногда он консультирует и мужа Фуми, но все важные дела в семье решаются только с согласия «дяди из Сибуи» и «дяди из Синагавы».

С того времени, как Фуми вышла замуж, семью более всего беспокоит проблема налога на наследство, который придется выплатить после смерти свекрови. Когда умер свекор и наследницей выступала его жена, цена на землю была низкой, соответственно и налог на наследство невысок, но с каждым годом цена на землю растет бешеными темпами, значит, когда ее сын вступит в наследство, налоги будут гигантскими, вот вся родня и беспокоится, что он останется совсем без средств. Поэтому главная семейная проблема — как минимизировать сумму налога, которую в будущем придется выплачивать мужу Фуми, над ней-то и бьется старый управляющий.

Во-первых, есть старый особняк в Сэтагая. После поражения в войне он был реквизирован оккупационными властями, в нем поселился высокий американский военачальник, а семье Суда отвели флигель приказчика, куда они и перебрались. Даже после заключения американо-японского мирного договора особняк по каким-то причинам считался реквизированным и только спустя восемь лет был возвращен прежним владельцам. В эпоху, когда благодаря оккупационным войскам в стране происходили поистине революционные изменения в политике, экономике и всех других областях общественной жизни, только чудом удалось избежать того, чтобы их дом не исчез в черной дыре так называемой национализации. Однако, когда все уладилось, семье оказалось не по карману вновь поселиться в своем особняке из-за высокой стоимости содержания и обслуги.

Когда Фуми выходила замуж, торопились с постройкой нового дома в Ёёги, что, по замыслу старого управляющего, должно было уменьшить сумму налога на наследство.

Семья Суда совсем забыла об этом земельном участке в Ёёги, записанном на имя мужа Фуми. Когда он родился, его подарила ему бабушка в праздник «седьмой ночи», а поскольку участок был покрыт лесом, налоги с него взимались минимальные. Старый управляющий обрадовался, узнав о существовании участка, и придумал план построить на нем дома для мужа Фуми и ее свекрови, взяв кредит на имя мужа. Согласие двух дядьев было получено. Свекровь, смеясь, рассказывала Фуми о бабушке и праздновании «седьмой ночи»:

— Подумать только, подарила новорожденному участок леса! Мы все тогда потешались, мол, бабка совсем свихнулась, но теперь понятно, она проявила мудрость, нажитую долгими годами. Поистине замечательная была бабка!

Когда Фуми вышла замуж, строительство обоих домов еще только завершалось. Все это время молодожены безмятежно жили у себя в квартире, но и после того, как свекровь уже переехала в новый дом, продолжали жить там, проводя в Ёёги выходные с вечера субботы до утра понедельника.

В тот же день, когда свекровь переехала на новое жилье, супруги приехали в Ёёги, чтобы отпраздновать новоселье.

Войдя, Фуми направилась к ней вслед за мужем. Отодвинула перегородку и обомлела. Лицо у свекрови было влажным, как будто она только что плакала.

— Фуми, раздели мое счастье, — сказала она, вытирая слезы. — Наконец-то я сбросила с плеч столько лет тяготившее меня бремя, стала обычной женщиной в демократической стране, и вот с утра все плачу от радости. Ну что ж ты, поздравляй меня!..

Войдя в комнату, Фуми извинилась, что не могла помочь с переездом, и муж, чтобы разрядить атмосферу, начал расхваливать дом — как в нем светло, как много солнца… Только через два года она узнала, что свекровь плакала вовсе не от счастья, а от горькой обиды.

Оба дома на участке в Ёёги — и дом молодоженов, построенный на европейский манер, и традиционный японский дом матери — были оборудованы всевозможными бытовыми приборами вроде кондиционера, что матери представлялось ненужным расточительством. Разумеется, она была рада, что строительный проект европейского дома был в ведении ее сына, а проект японского дома доверили ей, но, по ее мнению, оба дома выглядели нищенски, как в прежние времена жилища приказчиков, и ее печалило, что дома эти стали наглядным символом упадка их рода. И это еще не все. При переезде в новый дом близкие и в прошлом служившие в их семье люди постоянно приходили помочь ей и работали не покладая рук, поэтому накануне вечером она пригласила всех помогавших, чтобы отблагодарить их, устроив в новом доме что-то вроде банкета. И вот, когда разносили саке, один старик поднялся и, поблагодарив от имени всех хозяйку, сказал:

— Вы, госпожа, изволили выразиться в том смысле, что чувствуете облегчение, поскольку ныне стали сама себе хозяйка и никому ничего не должны, можете жить, никого собой не обременяя, но как это печально, как незаслуженно! Не проиграй мы войну, разве жили бы вы сейчас в таком бедственном положении!.. — вскричал он, и скупые мужские слезы потекли по его лицу.

Сидевшие здесь же женщины до сих пор сдерживались, но теперь, подстегнутые слезами старика, заголосили. Молодая служанка вышла вперед и, пав ниц перед хозяйкой, уткнувшись лицом в циновку, пролепетала:

— Госпожа, мне ничего не нужно, позвольте только прислуживать вам денно и нощно.

Словом, банкет неожиданно превратился в вечер скорби и ламентаций.

На следующий день мать мужа, вспоминая печальный вечер накануне и с грустью думая о нынешнем оскудении рода, невольно расплакалась. Но, увидев сына и его жену, сделала вид, что это слезы счастья.

— Фуми, — воскликнула она, — раздели мою радость! С сегодняшнего дня я, как и ты, стала женщиной-демократкой!

И пустилась в признания.

С малых лет она постоянно жила в окружении прислуги и наверняка казалась всем беззаботно-веселой, но в действительности в ее жизни было много тягостного и мучительного. Даже в разговорах с собственной матерью ей приходилось следить за тем, чтобы не сболтнуть лишнего и не навредить приставленной к ней челяди… Она давно мечтала о том, как было бы вольготно жить одной, никого не утруждая, и вот наконец ее желание осуществилось! Когда строился этот дом, она радовалась, что отныне сможет жить без помощи служанок… Сегодня — первый день. Бремя упало с плеч, она свободна, может говорить все, что вздумается, может говорить искренне.

— И тебя, — обратившись к Фуми, добавила она, — я прошу о том же.

У Фуми наконец отлегло от души. Почти два часа протекала неторопливая беседа мужа с матерью. Время от времени она присоединялась к ней. Затем молодожены отправились на кафедру, где их ждала срочная работа. Хотя в тот день свекровь заявила, что отныне будет жить одна, отпустив всех своих слуг, две служанки почтенного возраста, Тама и Судзу, сославшись на то, что им некуда податься, остались при ней. Тама подвизалась в доме свекрови, а Судзу — в доме молодоженов. Свекровь сказала, что теперь она спокойна, только просит позаботиться в будущем об этих двух женщинах. Обе все равно что семейное достояние, поэтому после ее смерти обходиться сними должно по-родственному, а придет время — похоронить в фамильной могиле рода Суда.


По-правде сказать, выходя замуж за Дзюндзи Суду, Фуми в душе поклялась, что отныне главная цель ее жизни — не изучать лингвистику, а быть образцовой женой. Ради этого она договорилась в университете, чтобы, кроме самых необходимых занятий и лекций, с нее сняли всю дополнительную нагрузку, оставив четыре часа лекций в неделю. Разумеется, подготовка к лекциям и занятия любимой наукой отнимали немало времени, но уже от мысли, что, за вычетом четырех часов в неделю, она полностью сможет посвятить себя семье, ей становилось легко на душе и все домашние хлопоты были в радость.

Что касается работы на кафедре, она сразу решила, что все должно остаться так, как было до замужества. По-прежнему приходила по четвергам и субботам, по-прежнему получала оплату и никак не демонстрировала другим сотрудникам, что она жена Суды. Разумеется, это помогало ему в работе, но она не переставала думать, как бы помочь ему больше.

До сих пор, переводя важные статьи, опубликованные в иностранных журналах, она быстро писала от руки и отдавала мужу рукопись. После него рукопись читали ассистенты и другие сотрудники, она пачкалась, терялась, вновь находилась, словом, сохранять ее в первозданном виде было практически невозможно, а переписывать набело время не позволяло.

Конечно, хорошо было бы печатать на электронной пишущей машинке, но, зная сколько времени понадобится, чтобы научиться быстро печатать текст, Фуми от этой мысли сперва отказалась. Все же по случаю годовщины свадьбы она приобрела машинку, установила ее в своей комнате и, как только выпадало свободное время, тренировалась работать с клавиатурой; через три месяца она уже смогла печатать под диктовку. Даже муж был удивлен ее сноровке.

Как-то в четверг утром, уходя на работу, он попросил ее перевести статью из французского журнала прямо на машинку. Во второй половине дня она пришла на кафедру с машинкой и поставила ее на свой стол в углу. Затем, читая про себя статью, побежала пальцами по клавишам. Времени это заняло вполовину меньше, чем если бы она писала от руки. Сброшюровав листы. Суда передал перевод ассистенту. Тот похвалил результат, а работавший рядом за микроскопом ассистент О. заметил с одобрением, что в таком виде не только читать проще, но и хранить удобнее. Она спросила, не мешает ли другим стук клавиш.

— Никоим образом, — ответил О.

Она успокоилась и с тех пор полностью перешла на электронную машинку.

— Поскольку теперь переводы можно хранить, мы должны повысить тебе жалованье, — сказал ее муж.

— Не надо, — сказала она, — я рада уже тому, что еще какое-то время для меня найдется у вас работа.

Для всех, кто был при этом, ее ответ прозвучал абсолютно искренне…

Так продолжалось почти три года. Затем заведующий кафедрой ушел на пенсию, на освободившееся место назначили ее мужа, а ассистентом профессора стал О. После этого все переменилось. О. стал заниматься текущей работой, и муж теперь редко показывался на кафедре, в результате и она оказалась не у дел.

И это еще не все. О., став ассистентом профессора, мечтал снять квартиру, в которой они с мужем жили, поскольку, по его уверениям, никак не мог найти жилье, удобное для его научной работы. Платить за наем он был не в состоянии и потому предложил выплачивать проценты с кредита, взятого мужем на постройку нового дома в Ёёги. Муж не мог отказать его настоятельной просьбе, и они решили переехать в Ёёги. Таким образом, через три с половиной года после замужества она впервые стала жить бок о бок со свекровью.

До сих пор они приезжали в Ёёги субботним вечером и оставались до утра понедельника, называли воскресенье «днем почитания родителей» и всячески старались развлекать свекровь. Если позволяла погода, они катали ее на автомобиле, что ей очень нравилось, иногда свекровь заранее покупала билеты, и они все вместе посещали концерт какого-нибудь знаменитого иностранного музыканта или наслаждались оперой. Если муж был в воскресенье занят или в плохую погоду Фуми с удовольствием проводила день в доме свекрови, болтая с ней о том о сем и помогая по хозяйству.

Поэтому она со спокойной душой, даже с радостью переехала в новый дом, получив возможность жить по соседству со свекровью и в то же время отдельно от нее. Оба дома обслуживала пожилая опытная служанка, но все прочее было раздельно. Фуми каждый день заходила справиться о здоровье матушки, и, хотя из-за большой своей занятости не имела возможности долго с ней разговаривать, она была уверена, что обеих такое положение устраивает.

После того как муж стал профессором, помимо лекций, которые он должен был читать, у него появилось много административной работы, он уже не мог часто появляться на кафедре патологии, но науку не бросал. В результате ему понадобилось больше помощи с ее стороны, и свои прежние обязанности — перевод статей из иностранных журналов и перевод его работ на иностранные языки — ей пришлось отныне выполнять дома. Иностранные статьи она переводила прямо на машинку и, после того как он их просматривал, к радости О. и других сотрудников, отдавала на кафедру. К этому времени она уже стала немного разбираться в патологии, у нее зародился интерес к этой сложнейшей научной дисциплине, и даже дома она многие часы проводила в кабинете.

На третий год после переселения в новый дом она неожиданно сделала неприятное открытие.

При первой встрече со свекровью та ей сказала: «Давай обо всем говорить прямо и доверять друг другу». После она несколько раз повторила свое пожелание. И Фуми по любому поводу искренне, без обиняков и намеков, высказывала все, что думает. Соответственно и слова свекрови она всегда принимала за чистую монету, но как-то раз вдруг почувствовала в сказанном какой-то иной, ускользающий от ее понимания смысл и даже вздрогнула от удивления. Но что в действительности имела в виду свекровь, она, сколько ни ломала голову, понять не могла. Фуми спросила себя, не вкладывает ли она сама бессознательно в свои слова какой-либо скрытый смысл, но ничего такого не обнаружила. Обсудить это с мужем она не решалась и мучилась в одиночку, теряясь в догадках. В конце концов Фуми пришла к выводу, что опыт шестидесятилетней женщины, в жизни которой было много как радостных, так и горестных событий, невольно накладывает своеобразный отпечаток на все, что она говорит. Фуми стало совестно, что, в сущности, ей ничего не известно о свекрови, и она решила непременно разузнать о ее прошлой жизни. Время от времени Фуми принималась расспрашивать мужа. Тот охотно рассказывал, и у нее открылись глаза. Теперь она знала, что свекровь, которую она считала счастливейшей из смертных, в действительности была глубоко несчастной, измученной женщиной. Почему же рассудительная, ни в чем не обделенная природой свекровь теперь казалась ей такой несчастной? Ответ был прост — она испытала на себе все беды, выпавшие в течение ее жизни на долю Японии. Свекровь сама прекрасно сознавала это, оттого-то при первой их встрече и сказала: «Я, как и вы, молодые, стала нынче демократкой, а потому давай сразу договоримся обо всем говорить начистоту». И после часто повторяла, что теперь она — независимая демократка.

Фуми привыкла со всеми говорить открыто, поэтому, разумеется, и со свекровью говорила без обиняков, без всякой задней мысли, но не задевала ли она тем самым, пусть и невольно, чувства свекрови? Вот что ее теперь беспокоило… Один недавний пример, казалось, служил тому подтверждением.

В Токио открылась научная конференция по проблемам патологии, в ее работе принимало участие множество ученых со всего мира, а также многие из молодых друзей мужа и ассистента О. В последний день конференции муж пригласил участников к себе и организовал что-то вроде вечера отдыха. Сотрудники кафедры во главе с О., изрядно уставшие еще в период подготовки конференции, откликнулись с готовностью, кроме того, приглашение приняли пятеро иностранных ученых. У жены О. не оказалось приличного для такого случая вечернего платья, поэтому она решила прийти в кимоно и настоятельно попросила Фуми последовать ее примеру. Фуми, придя в шутливое настроение, согласилась, подумав, что будет забавно хоть раз нарядиться в кимоно.

Когда она выходила замуж, у нее не было ни одного кимоно. На следующий день после того, как свекровь переехала в Ёёги и они с мужем пришли ее поздравить, свекровь, поговорив о том о сем, сказала:

— Фуми, ты как-то призналась, что тебе стыдно быть бесприданницей, но я этому только рада. Когда меня выдавали замуж, то навалили столько добра, что хотя, овдовев, я и раздарила многое знакомым, желая порадовать их еще при своей жизни, мне так и не удалось ото всего избавиться… Я, не спросившись, поставила в твоей комнате два комода. Вначале хотела отдать в антикварную лавку, но это такие замечательные вещи, к тому же память о родителях, — рука не поднялась. В комоды я положила наряды, которые носила в молодости, теперь это все твое, носи на здоровье. Если подаришь мне внучку, все достанется ей… До войны и шелк и краски были просто чудо.

На втором этаже нового дома для Фуми была устроена комната в японском стиле, в ней и стояли два великолепных комода из павлонии, но, даже переехав в новый дом, Фуми не заходила в эту комнату и не примеряла кимоно. Однако для вечеринки, на которую пригласили иностранцев, она решила надеть что-нибудь из подаренного свекровью. В назначенный день жена О. пришла пораньше в кимоно с длинными рукавами, помогла ей выбрать в комодах вроде бы подходящее яркое кимоно и надеть его как положено.

Вечер выдался на славу, иностранные гости остались довольны. Все они были люди музыкальные и не только сыграли на принесенных лаборантами инструментах, но и пели соло, на два голоса и хором. Супруга немецкого ученого оказалась первоклассной пианисткой. Она исполнила несколько пьес и аккомпанировала всем желающим, собравшиеся наслаждались музыкой, много пили, беседовали, так что время пролетело незаметно. Когда спохватились, было уже близко к полуночи, поэтому иностранных гостей поспешили проводить до отеля.

На следующее утро Фуми первым делом отправилась к свекрови, чтобы поблагодарить за прошедший вечер. В самом начале этого вечера свекровь, принарядившись, появилась поприветствовать иностранных гостей, после чего ушла, передав бразды правления сыну и невестке. Поблагодарив ее, Фуми собралась уже уходить, когда свекровь обратилась к ней:

— Фуми, ты вчера надела кимоно…

— Наряды вашей молодости, которыми вы, матушка, меня одарили, очень меня выручили. Все расхваливали, как красиво я одета.

— Наверно, я давеча должна была тебе подсказать… хозяйке дома Суда следовало надеть что-нибудь поскромнее. Там в комодах можно было подобрать.

— Я в этом полная невежда… А супруга О. — знаток того, как одеваться по-японски, она сказала, что выбрала для себя кимоно с длинными рукавами, и мне подобрала такое же и помогла надеть… Я виновата, что не посоветовалась с вами.

— Это мой подарок, поэтому ты вольна надевать что вздумается. Вот только, видишь ли, вчерашние гости — младшее поколение тех, кто воевал на стороне союзников. Их старшие братья, их отцы во время войны принесли Японии неисчислимые страдания, а после, как оккупанты, захватили Токио и уничтожили наш клан. Эти иностранцы, вернувшись домой, расскажут своим отцам и старшим братьям… Мол, финансово-промышленный клан Суда, прежде кичившийся своим могуществом, ныне ютится в маленьком, убогом домишке и опустился настолько, что молодая жена, пригласив иностранцев, расфуфырилась, как какая-нибудь гейша… Я давно хотела тебя предупредить. Хоть мы и разорились, ты все же должна осознавать и нести ответственность за то, что ты хозяйка дома Суда.


Дойдя до этого места, Фуми Суда замолчала и пристально взглянула на меня глазами, полными слез.

— Когда вы предложили мне, — сказала она, — взглянуть на мой счастливый брак шире, включив и других членов семьи, вы, наверно, заподозрили что-либо подобное?

— Но разве ты стала от этого несчастливее? Рассудительную, сноровистую свекровь сделали несчастной беды, обрушившиеся на Японию. Можно только посочувствовать ей… Так сказать, жертва истории. Не расскажешь ли мне поподробнее о бедах, выпавших на ее долю?

Некоторое время она раздумывала, но потом вытерла платком глаза и начала неторопливо рассказывать.

Об этих бедствиях она слышала от мужа и других людей, поэтому имеет общее представление… Свекровь была единственной дочерью старого графа В., воспитывали ее как принцессу из волшебной сказки, к примеру, до самого окончания женской гимназии ее повсюду сопровождала служанка. Как случилась, что она, будучи единственной наследницей графа, к тому же всеми признанной красавицей, вышла замуж за отца ее мужа, Фуми толком не знает. Хоть свекровь и по сей день называет семью Суда финансовым кланом, в действительности никакого клана не было, просто их предки были крупными промышленниками, богачами, преуспевшими во многих областях. Свекрови едва исполнилось восемнадцать, когда без всяких смотрин, осенью 1937 года, она вошла невестой в семью Суда. В особняке в Сэтагая при ней состояли две служанки, переданные ей графом, а поскольку ее свекровь умерла за год до этого, она никого не стесняла. Тридцать седьмой год… В этом году кончилась Маньчжурская кампания и началась Китайская… Страшное было время, но клан Суда, на протяжении поколений занимавшийся промышленностью, сблизившись с военными кругами, переключился на производство вооружений и достиг невиданного процветания. А в последующие десять лет — Китайская кампания, война на Тихом океане, затем поражение, послевоенный хаос… Я слышала, что все японцы тогда голодали и жили в страшной нужде, но свекровь как-то раз призналась: «В нашей семье ничего подобного не было. Военные зачислили нас на спецснабжение, мы жили по тем временам роскошно». Она не была обременена особыми заботами, разве что приходилось навещать семьи работников, отправленных на фронт, да раздавать им сахар, полученный в качестве пайка. В мае сорок пятого вражеская авиация подвергла Токио ужасающей бомбардировке, Токио лежал в руинах, но их особняк не пострадал. Свекровь верила, что японская армия ждет, пока вражеские войска высадятся на территории Японии, чтобы нанести решающий удар и уничтожить их. Один высокий военачальник рассказывал ей как великую тайну, что наши войска с тысячами самолетов выжидают, спрятавшись глубоко в горах. В семье говорили — надо запастись терпением. Поэтому, даже услышав пятнадцатого августа по радио декларацию императора о поражении, она не поверила своим ушам. Через несколько дней военный грузовик в три захода доставил им продовольственные припасы и амуницию, которые разместили у них на складе. Зашедший в это время знакомый капитан по секрету сказал свекрови, что после высадки оккупационных сил все это добро будет конфисковано, поэтому его и раздают. «Теперь это все ваше, — сказал он, — можете пользоваться по своему усмотрению!» Только тогда свекровь поверила, что Япония проиграла в войне…

Но прошло еще три-четыре года, прежде чем она на себе почувствовала все страшные последствия поражения. Эти четыре года лихолетья были годами неисчислимых бед и лишений. В Японии, оккупированной союзными войсками, американцы насильственно насаждали общественное переустройство. Оккупационная администрация реквизировала особняк свекрови, вынудив семью переселиться во флигель, прежде занимаемый приказчиком, хотя проблемы, связанные с реформой землевладения и налогообложения, ее мужу и управляющему удалось кое-как уладить, на складе хранилось вдоволь съестных припасов и предметов первой необходимости, так что свекровь, бывшая в неведении относительно угрожавших семье бедствий, кажется, особых тягот не испытывала.

Разумеется, ее не могло не печалить то, что семья ее отца, графа В., лишилась своих титулов, а главное, в результате политических реформ вся ее недвижимость была национализирована, и они были разорены настолько, что им пришлось искать кров у родственников в Киото. В довершение после роспуска промышленно-финансовых кланов у семьи Суда были отобраны все принадлежавшие им предприятия, а отцу и деду, как каким-нибудь преступникам, было запрещено участвовать во всех областях их прежней предпринимательской деятельности, даже близко приближаться к конторам своих бывших компаний им не разрешалось. Узнав, что премьер-министр Хирота, которого он весьма почитал, арестован как военный преступник, дед испугался, что и ему, на протяжении многих лет снабжавшему армию, грозит смертный приговор международного трибунала, и в результате скоропостижно скончался от кровоизлияния в мозг. Из страха перед оккупационными войсками и общественным мнением его не смогли даже похоронить как полагается, закопав в землю как ничего не стоящие отбросы. Все это не могло не причинять свекрови глубоких душевных страданий.

До поражения Японии отец мужа был очень занят и редко показывался дома, а после войны, став безработным, почти не выходил, но при этом с женой практически не разговаривал, она же была счастлива уже тем, что может хоть чем-то ему услужить. Но вот однажды он неожиданно позвал ее в свой кабинет, как он сказал, для серьезного разговора. Такое случилось впервые за все время их супружества, поэтому она была очень удивлена. Муж, предложив ей сесть, сказал:

«Наверно, ты не раз слышала по радио, что Япония стала демократической страной и отныне муж и жена могут поступать каждый по своему усмотрению, как совершенно независимые, свободные люди. Еще студентом, на лекциях по истории Европы, я узнал о том, как Великая французская революция, сто с лишним лет назад, после неисчислимых народных страданий, учредила демократическое государство, а теперь и Япония благодаря долгой войне и горестному поражению стала демократической страной, избежав при этом гражданской войны. Для японцев произошла великая социальная революция. Так же как когда-то французы благодаря Великой революции создали новое общество, японский народ ныне благодаря социальным реформам вступил в новое светлое будущее. К счастью, мы еще молоды, поэтому, приложив некоторые усилия, можем перевоспитать себя для новой Японии и начать новую жизнь».

Придя к такому выводу, отец мужа принял для себя решение, продвигаясь наугад, ощупью, начать жить по-новому. Отныне главное — учиться. Он пообещал жене всяческую поддержку, если она согласится последовать его примеру, и дал ей пять дней на раздумье, предложив ответить на несколько вопросов.

Во-первых, была ли у нее в юности какая-то мечта, от которой ей пришлось отказаться по причине того, что она женщина, к тому же связанная браком. Во-вторых, не обучалась ли она какому-нибудь «женскому» искусству, которое могла бы развить до уровня мастерства, позволяющего обеспечить свою жизнь. В-третьих, не попробовать ли ей себя в каком-нибудь женском занятии: шитье, кулинарии, вязании? Прежде она этим пренебрегала из-за своего благородного положения, но теперь могла бы заняться профессионально. В-четвертых, поскольку годы позволяют, нет ли у нее желания поступить в университет и получить образование. В-пятых, нет ли у нее собственных идей. В-шестых, она привыкла заглядывать в газетах лишь в раздел происшествий, а следовало бы, поскольку они выписывают всего одну газету, «Асахи», прочитывать ее всю, от корки до корки, включая объявления, и если что-то непонятно, спросить у домашних. Если вести себя с работающими в доме людьми на равных, они охотно ответят на любой вопрос, и общение с ними может быть весьма поучительным…

По-правде говоря, свекровь опасалась, что муж заведет речь о разводе, поэтому, успокоившись, она внимательно обдумала его заботливые советы. По первому пункту ответ отрицательный. По второму: конечно же, она занималась икебаной, чайной церемонией, игрой на старинных музыкальных инструментах, но сомнительно, чтобы она могла сделать это своей профессией. Третье: наблюдая за работой служанок, она не находила ничего такого, чем хотела бы заняться. Четвертое: в ее возрасте стать студенткой немыслимо. Словом, только шестой пункт она могла осуществить, хотя целого дня не хватит, чтобы прочесть все, как советовал муж, к тому же в газете было слишком много сложных статей, а она не представляла, к кому обращаться за разъяснением. Однако этот шестой пункт ее несколько успокоил — она могла хоть что-то ответить мужу.

На пятый день она честно во всем ему призналась. Муж сказал, что ей еще следует подумать, авось появится какой-нибудь замечательный план, и дал ей срок в десять дней. Но и в течение этих десяти дней, сколько ни ломала голову, она не смогла придумать себе никакого занятия по душе. Так она и сказала мужу. Тот великодушно дал ей еще десять дней на раздумья. В эти десять дней она не столько думала, сколько страдала и в результате пришла к выводу, что она совершенно никчемная женщина. В стране утвердилась демократия, мужчины и женщины отныне имели равные права, стали самостоятельными гражданами, а она мало того что не могла быть самостоятельной, но и вообще не была способна ни к какому делу и только доставляла хлопоты состоявшим при ней служанкам. При этой мысли у нее навертывались слезы. Итак, к концу последних десяти дней ей пришлось честно признаться мужу, что она никчемная несчастная женщина и искренне в этом раскаивается. Муж, посмотрев на нее с жалостью, сказал:

«Тебе не в чем раскаиваться. Это твоя беда. Ты называешь себя никчемной, но в этом нет твоей вины… Виноваты эпоха и среда, в которой ты воспитывалась».

«Нет, это я такая глупая».

«Теперь уже слезами делу не поможешь. Если хочешь возродиться для новой эпохи, придется учиться, пытаться найти в себе нераскрытые таланты».

«Какие могут быть нераскрытые таланты у такого бесполезного человека, как я?»

«Наверняка есть. Просто до сих пор ты о них не думала… Лично я, пройдя чреду испытаний, как будто ожил, каждый день приободряю себя надеждой раскрыть в себе новые способности, начать новую жизнь».

«Ты предлагаешь мне учиться, но чему может научиться бесталанная женщина?»

«Разве не научилась ты за эти двадцать пять дней читать газеты по-новому?.. Главное, не падай духом! Сходи для пополнения образования на публичные лекции, послушай, о чем там говорят. Их посещают люди, которые, подобно тебе, настрадались за время войны и теперь не знают, как строить свою жизнь в будущем, даже одно общение с ними пойдет тебе на пользу. Для начала сходи на лекции в нашем районе, без служанок, одна… А когда вернешься, расскажешь мне о том, что услышала».

Перспектива ходить на лекции не слишком увлекала свекровь, но последние слова мужа ее убедили. Обычно она почти не беседовала с ним, но теперь, после лекций, у нее появится возможность с ним поговорить. Вскоре жителям района объявили, что в конференц-зале районной управы выступит американка с лекцией «Демократическое образование в США». Свекровь пошла. Она впервые вышла на улицу одна, впрочем, помогавшая ей одеться служанка, сославшись на то, что госпожа не знает дорогу, проводила ее до половины пути. Лекция — с переводчиком — продолжалась почти два часа. Она мало что поняла, но зато за ужином ей было о чем поговорить с мужем.

Свекровь трижды посещала районные лекции, после чего муж предложил ей сходить на лекции, которые читаются в центре города. Он смог уговорить ее, сказав, что ему самому надо в ту сторону по своим делам. Впервые после войны она оказалась в центральной части города. Она увидела разрушенные дома, трудности с транспортом, но в то же время ее поразил вид пестрой толпы, бродить по городу было интересно. В результате за год она прослушала несколько общегородских лекций. Среди выступавших были университетские профессора, женщины-ученые, журналисты, писатели, музыканты, они рассказывали о политике, об экономике, о положении женщин, просто о жизни людей. Слушать их было интересно и, вероятно, поучительно, но это нисколько не помогало ей открыть в себе хоть какие-то способности. Свекровь была в отчаянии. Но вот на одной из лекций она услышала рассказ о воспитании музыкантов-вундеркиндов.

Если детям, даже из семей, далеких от музыкальной культуры, с раннего детства давать слушать музыку, а начиная с трех-четырех лет учить игре на скрипке и если мать со своей стороны будет ласками поощрять эти занятия, ростки музыкального дарования в сердце ребенка раскроются и разовьются сами собой, открывая путь к мастерству. В доказательство на сцену пригласили пятерых детей от пяти до девяти лет, предложив каждому сыграть на скрипке. По очереди выступили дети, занимавшиеся полтора, два, три и четыре года. Публика была потрясена их успехами.

Слово взял музыкант. Вовсе не обязательно, что все эти дети станут профессиональными музыкантами, сказал он. Если в них дремлют другие задатки, они обязательно получат развитие, раскроются и в дальнейшем будут определять интересы ребенка. Но и в этом случае обучение музыке с ранних лет полезно тем, что способствует развитию умственных способностей, к тому же вырабатывается привычка к усердию, так что в будущем дети смогут добиться успеха в любой области. В качестве живого примера на лекции присутствовали несколько бывших воспитанников, школьники и студенты, которые уже успели прославиться своими талантами в математике, физике и иностранных языках. А дети, проявляющие исключительно музыкальные дарования, со временем, по словам докладчика, могут стать музыкантами, исполнителями, подлинными виртуозами. Он привел в пример одного из своих воспитанников по имени Кодзи Тоёда. После окончания войны он потерял его из виду, но позже нашел в деревне, тот влачил жалкое существование в ужасной нищете. Когда японское государство позволит выезжать за границу, он обязательно пошлет его в Европу совершенствовать свой талант.

Итак, заключил музыкант, воспитание музыкальных вундеркиндов не ставит целью непременно вырастить гениального музыканта, главное — открывать в детях ростки дарований, развивать их способности, чтобы в будущем они внесли вклад в новую мировую культуру. Лет через тридцать в любой культурной стране будет без счета одаренных малышей, пиликающих на маленьких скрипочках. В завершение он рекомендовал публике Кодзи Тоёду как виртуозного скрипача и объявил сольный концерт Баха. Насколько прекрасным было исполнение, она поняла из восторженной реакции пестрой публики, почти трех сотен человек…

Но покинула собрание свекровь с чувством отчаяния. Задатки дарований, задатки способностей следует обнаружить в детстве и планомерно развивать, а она в свое время этим не озаботилась. Даже если в ней и были скрыты таланты, сколько бы она теперь ни училась, какие бы усилия ни предпринимала, в ее возрасте уже ничего не раскроется, побеги засохли, все тщетно. Уже пять лет она замужем, а все еще не родила ребенка. Зная, как страдают муж и тесть, она прибегала к различным ухищрениям, следуя советам родственниц и близких подруг, но все безрезультатно. Как женщина она оказалась ни на что не способной, а теперь, из лекции профессора Судзуки, воспитывающего вундеркиндов, она поняла, что и во всех других отношениях ни на что не годится… Домой она вернулась на пределе отчаяния.

В тот же день за ужином свекровь поведала мужу о своем горе, но он не стал ни утешать ее, ни подбадривать, казалось, он весь ушел в свои мысли. Дело в том, что сам он в это время начал изучать электротехнику, каждый день был загружен занятиями и сильно уставал… Из-за безразличия мужа она потеряла желание учиться, перестала усердно читать газеты и ходить на лекции. Казалось, она утратила все жизненные силы.

Так прошло почти четыре месяца, она стала плохо себя чувствовать, ее часто рвало после еды. По тому, что она вычитала в газетах, она заподозрила у себя рак желудка. И решила: если диагноз подтвердится, она покончит с собой. Отправившись втайне к незнакомому врачу, свекровь описала ему свое состояние и прошла обследование.

«Это рак желудка? — спросила она в страхе».

«Тошнота, говорите… Да вы, матушка, беременны».

«Неужели? Я уже десять лет в браке и никак не понесу, вы уверены?»

«Радуйтесь. Месяцев через пять, поскольку вы совершенно здоровы, родите замечательного малыша. Тошнота скоро пройдет. Лекарств не принимайте, приходите на осмотр раз в месяц…»

Пожилой врач, излучавший уверенность, надавал ей массу советов.

Она все еще не могла поверить, но из больницы вышла с чувством, что ей удалось выбраться из пучины смерти. Тут в глаза ей бросилась ранее не замеченная большая вывеска: «Родильный дом». И она наконец поверила, что беременна, и обрадовалась, что ей дарован ребенок.

Свекровь колебалась, как сообщить эту радость мужу, но вечером, когда он вернулся и, переодеваясь, снял пиджак, она шепнула:

«Не удивляйся… Я зачала ребенка. Вот радость-то… Сказали, через пять месяцев… Ты рад?»

«Значит, можешь родить?»

«Да, десять лет я этого ждала».

«Ну и чем здесь гордиться? И собаки и кошки умеют рожать. Между прочим, чтобы стать достойной матерью, тоже надо учиться, а ты в последнее время, ссылаясь на свою никчемность, бездельничаешь, даже газеты перестала читать. Так нельзя!..»

Никогда в жизни не испытывала она такой горести, как от этих слов мужа: «Даже кошки умеют рожать».


Дойдя до этого места своего рассказа, Фуми Суда с чувством сказала:

— Вот какую несчастную жизнь прожила свекровь, испытав на себе все тяготы своего времени! После того как я узнала это — что бы мне ни говорила свекровь, как бы ни было мне тяжело, я старалась делать все, чтобы ее утешить, ибо она достойна всяческого сострадания. И — удивительное дело! — в какой-то момент свекровь как будто ушла из моей жизни, из нашей с мужем жизни, перестала доставлять мне беспокойство. С другими родственниками все было много проще… В том, что я рассказала, вообще-то нет ничего особенного, я только ответила на ваш вопрос об отношениях в нашей семье…

— Спасибо, я вполне удовлетворен.

— Между прочим, мой муж, прочтя две ваши книги о Боге, сказал, что в его научной работе, несомненно, претворяется великий Божий замысел. С верой в то, что он ведет исследование не для удовлетворения собственного любопытства и не ради славы, а на благо всего человечества, словно вкушая блаженство в каком-то желанном незримом мире, он обрел свое счастье… Я тоже радуюсь каждый день и испытываю удовлетворение от сознания того, что в меру своих сил помогаю мужу в его трудах. Поэтому я и назвала нашу жизнь счастьем.

— Ваше счастье, как я уже вам говорил, и есть «жизнь, полная радости», идеал, предписанный человеку Богом-Родителем. Храни вас Господь.

— Недавно я почувствовала, что у меня отпала необходимость посещать «Хижину небесного завета» и слушать наставления. Ведь в душе я ненавижу Тэнри, из-за этого меня изгнали из дома. К счастью, я, кажется, уже не нуждаюсь в помощи юноши Ито, для меня это словно пройденный этап.

— Вполне достаточно и того, что ты уже услышала. Если вдруг возникнет какое-либо сомнение, твой муж непременно получит указание от Великой Природы.

— Да, я совсем забыла… Не могли бы вы встретиться с моим мужем, ведь он вас считает своим духовным отцом… Он очень этого хочет.

— Всегда к вашим услугам. Я и сам жду этой встречи.

— Большое спасибо. Я вас, наверно, утомила… Простите меня.

С этими словами она ушла. Облитая яркими лучами солнца, она показалась мне в эту минуту посланницей из Истинного мира.


Глава четвертая | Книга о Человеке | Глава шестая