home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА IV

Действующие лица отправляются на пикник и знакомятся с новобостонскими нравами

Наутро, когда подполковник проснулся, у него не было ни малейшей охоты куда-либо ехать. Голова болела до самой макушки, в горле першило, язык был во рту как не свой, и все тело ломило, словно каждая мышца и каждая связка в его организме подавала отдельно свои голос. Он вдруг вспомнил, как старый пропойца с багровым носом, встреченный им однажды в трактире, долго силился взять дрожащими пальцами сдачу со стойки, а потом, отчаявшись, крикнул: «Да будь она проклята, эта сдача!» — и удалился прочь.

«Ох, Картер, допьешься и ты до беды, — пригрозил себе подполковник. — Впрочем, я так себя чувствую потому, что вчера протрезвел раньше времени. Чрезмерная встряска для организма, перенапряжение воли. Но ведь надо позавтракать, и еще проклятый пикник, — подумал он дальше. Я знаю, Картер, ты трезвенник, но если сию же минуту ты не выпьешь коктейля, тебе и кусок не полезет в горло».

Он позвонил, велел принести спиртного, выпил и поглядел на часы. Восемь часов; он успеет помыться, побриться и еще раз подумать насчет пикника. Туалет офицера стремителен: без четверти девять Картер сидел в ресторане. У него было время позавтракать, но, с отвращением взглянув на котлетку, он ограничился чашкой кофе и булочкой. Потом направился в холл покурить; сигара горчила; он кинул ее в пепельницу. Экое мерзкое утро, решил он и вышел в холл.

— Где провизия? — спросил он посыльного.

— Что прикажете, сэр?

— Провизия, черт подери! — вспылил подполковник, который сегодня был раздражительным. — Корзинка, заказанная вчера вечером. Спроси у портье.

— Все в порядке, сэр, — доложил, вернувшись, посыльный. — Как было приказано. Корзинка за дверью.

Омнибус, чуть запоздав, как обычно бывает, подкатил в четверть десятого. Там сидели Колберн, три дамы (двум из них было по двадцать пять лет, а третьей тридцать пять, и никак не менее) и трое юнцов, худых, безбородых, нарядно одетых (младшие братья трех дам — решил подполковник, полагая, что на пикники в Новом Бостоне ездят целым семейством). Презрительно оглядев молодых джентльменов, он уже вознамерился было сказать Колберну: «Сожалею, дружище, нездоров, не поеду», — когда взгляд его вдруг упал на мисс Равенел.

— Вы с нами? — спросила она и зарделась с таким лестным смущением во взоре, что он ответил: «Конечно!» Рядом с мисс Равенел стоял доктор; он спросил участливо Картера, как тот с утра себя чувствует, но едва подполковник успел отвернуться, взгляд доктора выразил неодобрение. Боясь, что отец велит ей остаться, Лили поспешно забралась в экипаж. Ей вчера стоило очень больших трудов добыть у отца разрешение на эту поездку; откуда же было доктору знать, что вчерашний поклонник хереса тоже поедет с ними?

— А где ваши почтенные дамы? — спросил доктор у Колберна. — За этими юными девушками нужен присмотр.

Тридцатипятилетняя дева, плененная такой лестью, благосклонно взглянула на доктора.

— Миссис Уайтвуд прибудет в своей коляске, — ответил Колберн.

Доктор простился, сделав вид, что очень доволен, пожелал всем приятной поездки и ушел, весь сияя, но, поднявшись к себе наверх, перестал улыбаться. В Новом Орлеане никто не пустил бы дочь на такую прогулку. Девушек воспитывали там на строгий французский манер. Матушка Лили никогда бы так не попалась, раздумывал доктор, и беспокойство, досада терзали его до самого вечера.

В омнибусе Колберн всех быстро перезнакомил. Картер, узнав, что трое юнцов не братья едущих дам, но, скорее всего, сопровождающие их кавалеры, вынужден был заключить, что природа одарила мужчин в Новом Бостоне невянущей юностью, чтобы не сказать вечным детством. Поняв, что попался и едет на детский пикник, он едва теперь сдерживал смех. Он оглядывал этих цыплят холодным насмешливым взором, внятным лишь мисс Равенел, тоже совсем непривычной к кавалерам столь юного возраста. Прикусив губу, чтобы не рассмеяться, она приступила к беседе.

— Я так мечтаю увидеть Орлиный Залет, — обратилась она к одному из студентов.

— Как, вы его не видели?!

Ответ вдвойне поразил мисс Равенел. Во-первых, студент покраснел от смущения, когда она обратилась к нему. Во-вторых, он дал сильнейшего петуха: голосок у него еще только ломался. Не чувствуя себя в силах продолжить беседу, он бросился за спасением к тридцатипятилетней деве, с которой, как выяснилось позднее, у него был нежнейший флирт, и та вернула ему присутствие духа, переведя разговор на Деревянные Ложки.

— А что это за Деревянные Ложки? — спросила Лили.

— Университетский приз, придуманный на смех, — ответил юнец. — Раньше его давали самому глупому выпускнику, а теперь душе общества, самому бойкому, но не блещущему при этом ученостью.

— А вы, позвольте узнать, имеете виды на приз? — спросил у юнца подполковник.

Мисс Равенел поежилась от этой не делавшей Картеру чести нежданной жестокости. Ответив, что не имеет видов на приз, студент покраснел до ушей. Подполковник глядел непроницаемым взором, и тот не понял сперва злой издевки. Но, продумав об этом до вечера, он уже не сомкнул всю ночь глаз от мучительных переживаний. Стыдиться следовало не только Картеру, но и тридцатипятилетней деве; оба они сыграли в тот день на простоте беззащитного мальчика; извинением ей было то, что она вдохновлялась любовью, в то время как Картер лишь злобствовал и насмехался. Увидев, что ее кавалера обидели, она увлекла его в глубь экипажа для любовной беседы. Разговор двух влюбленных бывает неинтересен и часто смешон для посторонних ушей. Подчас он настолько бессодержателен, что диву даешься, как может рождать его сильное чувство. Вот вам образчик, типичный, во всяком случае, для Нового Бостона:

Дама (с улыбкой). Значит, ходили вчера?

Он (с улыбкой). Ходил.

Дама. И далеко вы ходили?

Он. До самой почты.

Дама. И было людно?

Он. Не очень.

Суть заключается в том, что собеседникам в данном случае нет ни малейшего дела ни до почты, ни до прогулки, ни до того, было ли людно на улице. Думают они друг о друге, говорят что попало и так полны своих мыслей, что не могут толково их выразить; но их лепет при этом полон глубокого тайного смысла, которого не понять непосвященному.

Омнибус еще покружил по городу, набирая новых участников этой поездки; потом показался второй омнибус и две-три семейные коляски. Флотилия выплыла за городскую черту и по прошествии часа стала на якорь в тихой гавани у поросшего лесом утеса, называемого Орлиным Залетом. Вверх по пологому склону юные кавалеры повлекли бутыли и свертки со снедью, причем с радостью и веселием, вовсе не свойственными кавалерам более почтенного возраста. А два молодых джентльмена, схвативших корзинку Картера, были вне себя от восторга, узнав, что она принадлежит офицеру действительной службы. Они не дали ему даже пальцем коснуться их ноши, хоть он и не раз предлагал свою помощь. В этой косвенной форме они проявляли свой патриотический пыл, а вместе с тем и восторг юнцов перед старшим, бывалым товарищем. И добродетель их была вознаграждена, — еще как! — когда корзинку Картера распаковали. Там не было, правда, цыплят (юнцы не тужили об этом; жареной и пареной снеди хватало в других корзинках), зато их восхищенным взорам предстала полдюжина бутылок шампанского. Священный ужас изобразился на лицах почтенных дам и, пожалуй что, половины более юных участников. Никому, кроме Картера, и в голову не пришло везти на пикник спиртное. А когда подполковник достал из карманов две пачки сигар и стал угощать всех желающих, моральный протест достиг своего апогея. Образовались две фракции: одни хвалились, что выкурят по сигаре и выпьют бокал хотя бы затем, чтобы нарушить строгие правила; другие же отвергали алкоголь и табак и грозились в ответ навязать остальным свою волю. Как поступить в этом случае, было не очень ясно; сбившись в кучки, моралисты обсуждали трудное положение. Такого афронта еще никогда не случалось. Ни одна из дам не могла даже припомнить, чтобы аристократический пикник в Новом Бостоне был осквернен столь кощунственно. Я говорю «ни одна из дам» совершенно сознательно, ибо возраст участниц этого пикника в среднем на пять лет превосходил возраст участников.

— Остановите их, миссис Уайтвуд! — с юным пылом вскричала тридцатипятилетняя дева. — В нашей компании вы самая старшая (миссис Уайтвуд поморщилась при этих словах) и вправе приказывать всем остальным. (Миссис Уайтвуд охотно для первого случая применила бы это право, чтобы избавиться от собеседницы.) На вашем месте я сказала бы твердо: «Господа, призываю к порядку!»

Миссис Уайтвуд могла бы резонно ответить: «Вы тоже не девочка. Призовите их сами к порядку». Но эта простая душа была не способна к сарказму. А что до приказов, то, робкая по характеру, она вообще не умела их отдавать. И уговорить ее выступить против смутьянов и рыцарей винной бутылки было труднейшей задачей. Она все еще про себя решала вопрос, не потолковать ли ей с подполковником совершенно приватно, и обдумывала, что ему скажет, когда хлопнула последняя пробка и в беседе не стало нужды. В отчаянии, порицая себя за слабость, она озирала картину вакхического (как ей представлялось) разгула. Юнцы шумели и хохотали. Шесть бутылок шампанского — изрядная доза для десятка мальчишек и трех-четырех барышень, совсем непривычных к спиртному. К удивлению и даже к досаде трезвенников, сам Картер не пил почти ничего; он был и так утомлен вчерашними подвигами. Зато он навязчиво всех угощал, включая и Уайтвудов, и тридцатипятилетнюю деву. Она с добродетельным негодованием отвергла протянутый ей бокал. Лимонадная партия торжествовала, подполковник же счел это дерзостью. Тотчас решив отомстить, он с неизвинительной грубостью протянул бокал кавалеру, державшему даму под руку, и молвил: «Сударыня, тогда разрешите выпить вашему сыну?»

Несчастная чета отступила, лишившись на время речи. Уже упомянутые два юнца залились истерическим хохотом и объяснили потом, что их одолел приступ кашля. К дерзкому офицеру больше никто не смел подступиться; и ему предоставили полную свободу действий, как в посудной лавке слону. Он сам был чуть-чуть смущен успехом своей атаки.

— Боже мой, что за компания! — сказал он на ухо Колберну. — Детский сад в состоянии гражданской воины. Вы звали меня на пикник, но ведь это воскресная школа! Да еще в будний день! Так вот каковы ваши новобостонские нравы. Впрочем, и вы небезгрешны. Я кое-что тут приметил, что вовсе не принято в наших местах. Поглядите на эти парочки, уходящие в лес. Они пропадают по полчаса, и никто за ними не смотрит. Я жду, чтобы кто-нибудь принял срочные меры. Где же миссис Уайтвуд, ваша главная надзирательница? Ничего похожего я не встречал ни в Нью-Йорке, ни в Филадельфии — разве только в простонародье. Но зато поручусь, вам не сделать дриады из нашей луизианочки. Здесь один уже предлагал ей пройтись с ним в лесок на вершине утеса; поглядели бы вы, как она отшила его; изумилась, вспыхнула, вознегодовала. Почему эти ваши старухи, которым пора бы уже понимать, что к чему, так дьявольски непоследовательны? Окрысились на меня, когда я предложил им бокал шампанского, а ведут себя так, точно выпили целую бочку. А вот я, например, веду себя очень солидно, не пытаюсь сманить в лесок ваших барышень. Возьмите сигару, Колберн. Мисс Равенел не боится сигар. В Луизиане все курят, и пьют, и жуют табак. Преотчаянные ребята. Впрочем, надеюсь, она не пойдет за луизианца; мне она решительно нравится. Слушайте, Колберн, давайте двинем в поход, отвоюем ее наследство, возвратим его ей и спросим тогда — кто из нас ей нравится больше?

Колберн провел в этот день много времени с Лили. Она не поощряла ухаживаний студентов, Картер был увлечен своей авантюрой с шампанским, и молодой юрист оказался единственным ее кавалером. С местными дамами Лили так и не смогла подружиться. Все северяне были в патриотическом раже, в особенности те, кто оставался в тылу, и напрямик рубили южанам свое мнение о них, что те, в свою очередь, не могли не почесть грубостью. Если мужчины еще церемонились с мисс Равенел, то дамы с ней не миндальничали. Спасаясь от них, она уже бросилась было к юным студентам, и тут ее спас Колберн. Невзирая на эту заслугу, он все же подвергся ее нападкам по поводу новобостонских обычаев. Мишенью ее эпиграмм на сей раз стали юнцы кавалеры.

— Кроме вас, в Новом Бостоне я не вижу взрослых мужчин, сказала она. — Быть может, им всем отсекают головы в день, когда им исполняется двадцать один год. Как это вы спаслись, просто не знаю? Наверно, вы служите городским палачом. Почему вы тогда не отрубите голову подполковнику?

— Готов хоть сию минуту, — ответил Колберн.

Мисс Равенел вспыхнула, но ничем более не показала, что намек ей понятен.

— А кому, скажите на милость, нужны престарелые кавалеры? — продолжал свое Колберн.

— Как кому? Мне нужны! Я оставила в Новом Орлеане сорокалетнего кавалера.

— Сорокалетнего? Как вы решились расстаться с ним?

— Я уехала вся в слезах.

— Ах, вот почему вы не хотели уехать на Север! И ему было сорок?

— Сорок, что ж тут особенного. Разве сорокалетний поклонник не может быть обаятельным? Ведь вы поклоняетесь в Новом Бостоне сорокалетним дамам. Более того, у меня есть еще поклонник, изо всех самый любимый, и ему уже за пятьдесят.

— Ваш отец?

— Вы сегодня догадливы. А раз так, объясните мне тайну. Почему ваши зрелые дамы в таком восторге от этих младенцев? Им не нравится подполковник. Они не ищут вашей компании. У них одно на уме — как позабавить студентов.

— Так уж у нас повелось в университетских городках в Новой Англии. Я вам сейчас объясню. Когда девочке минет пятнадцать лет, она начинает мечтать о студентах; это все же не подмастерье и не мальчишка от мясника. Студент для нее — идеал. Бог создал мир для того, чтобы были студенты. А самое лучшее, если студент — ваш земляк. Надо ли говорить, как галантны южане.

— О да, мне это известно.

— Пятнадцатилетняя девочка влюблена в первокурсника. Он переходит с курса на курс, флирт идет своим чередом. Студент получает диплом, уезжает, обещает вернуться, забывает свое обещание. А она остается влюбленной в него на всю жизнь или внушает себе эту мысль, лелеет мечту, утешает себя ложью. С этих пор она уже ни на кого не глядит; не знающий латыни и греческого для нее не мужчина. Предпочитает она теперь старшекурсников. Когда ей исполнится тридцать, не брезгует богословами. Но кто бы он ни был, прежде всего Он — студент. Говорят, если акула попробует раз человечины, ее не приманишь больше ничем.

— Не будьте жестоки!

— И таков этот странный недуг, — продолжал свои рассказ Колберн, — что город наш переполнен старыми девами. Говорят, что студент как-то бросил камнем в собаку и подшиб сразу семь старых дев. Но нет худа без добра. Все эти старые девушки воспитаны и образованны, и студентам небесполезно их общество. Они принесли себя в жертву — женщинам это вообще свойственно — на благо своим ближним.

— Что ж, если будете в наших краях, я вас представлю тридцатилетней даме из Нового Орлеана. Она мне приходится тетушкой или кузиной, точно не знаю, и зовут ее миссис Ларю… Брюнетка с прелестными карими глазками. Настоящая луизианка!

— Вот как! А кто же позволил вам быть блондинкой?

— Я — в папу. У него голубые глаза. Его родина — Южная Каролина. Там живет белокурый народ.

Читатель уже заметил, я полагаю, что и эта беседа не поражает своей глубиной. Если первое место по вялости занимает беседа влюбленных, то вторым идет рядовой разговор двух юных существ мужского и женского пола. Оба молоды, мало что знают в жизни, у них еще нет глубоко продуманных мыслей. Вдобавок оба робеют, скрывают тягу друг к другу, взволнованы близостью, быть может, мечтают о браке. Некоторые утверждают, и возможно, что это правда, будто в смешанном обществе дам и мужчин подлинно красноречивы лишь те, кто состоит в супружестве или предан пороку. А потому льщу себя надеждой, что не отступил далеко от истины, когда записал этот мало чем примечательный разговор двух чистых душой молодых людей. К тому же пора нам кончать с пикником. Цыплята все съедены, сандвичи — тоже, шампанское выпито, сигар не осталось, компания села в коляски и омнибусы. И вот наш экипаж со всеми героями стоит у подъезда Новобостонской гостиницы. Подполковник выходит, с ним мисс Равенел; портье вручает ему телеграмму.

— Прошу прощения, — говорит он и читает депешу, поднимаясь по лестнице. А в гостиной он останавливается, берет ее за руку и впервые обращается к ней без всякой шутливости:

— Мисс Равенел, я вынужден с вами проститься. Мне отказали в дальнейшем отпуске, и я выезжаю немедленно в Вашингтон. Поверьте, мне очень жаль. Надеюсь, что мы еще встретимся.

— Прощайте, — отвечает она.

Он сжимает ей руку, и она не может или не хочет более добавить ни слова.

Он покидает ее, спешит к себе в номер, укладывает чемодан и через двадцать минут отбывает; когда надо проявить оперативность, подполковник не знает равных себе по энергии.

Мисс Равенел в глубокой задумчивости идет к своему отцу. Она испытывала удовольствие в обществе этого светского, немолодого, бравого офицера, и ей грустно с ним расставаться.

Что он гуляка и пьяница, а к тому же опасный мужчина, — учтем это тоже, — она ничего не знает. Аромат вина и сигар, исходящий от подполковника, напоминает ей родную Луизиану. Она с детства вдыхала его, даже в избранном обществе друзей своего отца, и сейчас, на чужбине, он ласкает ей обоняние.

Последние час или два доктор, не останавливаясь, прошагал по своему кабинету. Знаменитый своим трудолюбием, он с утра посвятил этот день минералогии Арканзаса, но не смог ни сесть за статью, ни уйти с головой в любимую область науки из-за грызшей его тревоги (по справедливости эту тревогу надо назвать материнской). «Зачем я ее отпустил на этот дурацкий пикник? — повторял он снова и снова. — Когда же я поумнею?»

Она вбежала стремглав и обняла его крепче обычного, чтобы избежать упрека за опоздание. К тому же она грустила после прощания с Картером, и ей хотелось излить на кого-нибудь свои нежные чувства.

— Так поздно, моя дорогая! — вскричал суровый отец. — Ты изумляешь меня! Разве можно гулять дотемна? Уже спускаются сумерки. Я и не знал, что ты так неразумна. Юных девушек подстерегают опасности. Ты просто гусенок, пустившийся странствовать под колесами экипажей и под копытами лошадей.

Не хочу утверждать, что мисс Равенел внимала укорам отца, как ангелок с полотна Фра Анджелико, с такой же ясной улыбкой и — в нимбе дочерней любви. Она была сильно огорчена, пристыжена и сердита. Отцовский укор всегда причинял ей большое страдание. Она вспыхнула до корней волос, из глаз покатились слезы, ее охватил такой внутренний трепет, словно по жилам ее побежала ртуть вместо крови.

— Почему ты говоришь «дотемна»? — Она подбежала к окну, чтобы указать отцу на багрово-закатное небо. — Погляди, прошу тебя, папа! Солнце только что опустилось.

— Это я и имел в виду. Выпадает роса, ты могла простудиться. Лили, я недоволен тобой, повторяю, я недоволен.

— Папа, но ты не прав! Ты судишь несправедливо. Что же мне было делать? Не могла же я ехать одна. Не могла всех погнать с пикника потому, что мне надо домой. Посуди и подумай сам.

Доктор шагал по комнате, заложив руки за спину и не глядя по сторонам. Когда он бранил свою дочь, то всегда опасался смотреть ей в глаза. Сейчас, бросив быстрый взгляд в ее сторону и увидев ее в слезах, он совсем замолчал. Он очень любил свою дочь и смертельно, боялся причинить ей страдание. А Лили не отрывала глаз от него, и каждая черточка в ее лице молила отца о прощении. Доктор молчал по-прежнему, но дочь уже поняла, что гнев миновал. Она знала, вернее, догадывалась, чем рассердила отца, и решила его утешить.

— Папа, мне кажется, на фронте не очень спокойно. Подполковник Картер получил телеграмму и выезжает ближайшим поездом.

Доктор остановил свой бег и улыбнулся:

— Вот как! — сказал он радостно, словно услышав бог весть какую веселую новость. А потом, посерьезнев, добавил: — И самое время, я думаю! Какой офицер захочет торчать в Баратарий, когда на вирджинских полях льется кровь.

Мисс Равенел хотела было напомнить отцу, что Картер лечился после ранения, но решила, что защищать подполковника будет сейчас не время.

— Пожалуй, Лили, — объявил в заключение доктор, сделав еще два-три тура по комнате, — пожалуй, я был неправ, что так разбранил тебя. Действительно, что ты могла с ними поделать? Вся поездка была дурацкой. С пикниками то худо, что здравый смысл исключен из числа приглашенных, а если случайно его приглашают, то он всегда либо занят, либо остался дома. Кто меня удивляет — это миссис Уайтвуд. О чем она думала, хотел бы я знать!

Трактуя любой предмет, восхваляя кого-либо или браня, доктор склонен был к крайностям.

— И если еще поразмыслить, во всем виноват я, — продолжал он. — Надеюсь — в последний раз! Переоденься, моя дорогая. Пора идти к чаю.

Пока Лили совершала свой туалет, доктор снова обдумал проблему Картера и решил, что надо его развенчать, но только потоньше, намеком. Потому, когда он и Лили спускались по лестнице, доктор завел как бы случаем разговор о луизианских нравах.

— Сегодня в «Герольде» пресмешная статья, — сказал Равенел. — Пишут о сборище наших плантаторов в Сент-Доменике. Они там поносят свободу. Порицают девятнадцатый век. Собираются разогнать Соединенные Штаты. Клянутся отдать ради этого и жизнь и имущество, даже свою честь. Чем не шутка в духе Джо Миллера?[24] Опившиеся головорезы, убийцы, мучители негров; плетка в одной руке, бутылка рома — в другой; пистолет в правом кармане и охотничий нож — в левом; алкоголики, шулера, изуверы и сквернословы с наложницами-негритянками и целым выводком незаконных детей. И чем же клянутся они? Своей честью, изволите видеть! Уверен, они не ведают, что это слово значит. Услышали как-то, что честные люди клянутся честью, и вздумали подражать. Скоро пираты с острова Пиноса[25] будут клясться своим милосердием. Честью клянутся, скажите пожалуйста, готовы отдать свою жизнь и имущество! Их жизнь не стоит той пули, которая им предназначена, а имущество через год или два будет стоить еще дешевле. А честь у них существует только как плод их пьяной фантазии. Спросим себя теперь, чем губительно пьянство? Когда джентльмен в гостях выпивает хозяйский херес, а до того успел нахлебаться виски в каком-то трактире, я так и вижу, как черт стоит за его креслом и ставит клеймо на спину его сюртука. Знаменитейший луизианский порок! Каждый мальчишка пьет! Когда молодой человек приезжает свататься, родители невесты не спросят: «А не пьяница ли жених?» Будьте спокойны, он пьяница, и только одно они могут узнать, зол он, когда напьется, или добреет. Зол — придется подумать, а добреет — играйте свадьбу.

Мисс Равенел, разумеется, видела, в кого метит ее отец, критикуя пьянчуг далекой Луизианы. Но она полагала, что он пристрастен сейчас как к своим землякам, так и к Картеру, и не вступала с ним в спор; ее грусть еще не утихла, и она опасалась выдать себя.

— Пусть идут к предначертанной гибели, — заключил свою речь доктор, возвращаясь к плантаторам, потому ли, что начал с них, или, может, решив, что с подполковником все покончено. — Они не погибли от пьянства, так пусть же их сокрушит лавина войны, политический горный обвал. Ничто не спасет теперь этот рабовладельческий Содом; им не сыскать пяти праведников, им не сыскать ни одной справедливой идеи. Их сотрут в порошок, как и всякого, кто осмелится стать на пути прогресса. А взамен их придут другие, кто окажется более к месту в век печатных машин, железных дорог, телеграфа, индуктивной логики и практического христианства!


ГЛАВА III Мистер Колберн выкуривает дружескую сигару с подполковником Картером | Мисс Равенел уходит к северянам | ГЛАВА V Действующие лица получают новости из Булл-Рана