home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА III

Мистер Колберн выкуривает дружескую сигару с подполковником Картером

Уже приближаясь к дому, Колберн увидел Картера; тот стоял под уличным фонарем, уставившись на язычок пламени. С беспощадностью всякого трезвенника, когда дело касается пьяниц, штатский подумал, что военный допился до чертиков, и вместо того чтобы протянуть руку помощи и доставить его домой, решил незаметно смыться, перейдя на другую сторону улицы. Но тот обернулся в эту минуту и узнал молодого застольца. Вероятно, будучи трезвым, подполковник и бровью бы не повел — мало ли с кем знакомят его на обедах! Но сейчас, исполненный братской любви к человечеству, порожденной в данном случае алкоголем, он решил быть учтивым.

— Это вы! Рад вас видеть.

Колберн кивнул, задержался и спросил усмехаясь:

— Не могу ли быть вам полезен?

— Закурим! — Подполковник вынул сигару. — Но где взять огня, вот вопрос. Сломал последнюю спичку. Думал было зажечь о проклятый фонарь — а он сырой от росы. Не залезть ли наверх, глядишь, прикурю там от пламени?

— А зачем? У меня есть спички, — сказал ему Колберн. Они закурили и двинулись вниз по улице.

Я лично большой любитель хороших сигар, а также прогулок в лунную ночь под новобостонскими вязами и очень охотно сейчас описал бы, как благоухание от двух превосходных гаван воспаряет в недвижном росистом воздухе прямо к ветвям природного свода, сплетающегося над головой. И думаю, что доставил бы радость не только собратьям курильщикам, но и тем из моих читательниц, кто возлюбил аромат сигары, сперва возлюбив курильщика. Быть может, позднее, когда главное будет рассказано, я найду время и место для этой приятной темы.

— Пошли ко мне в номер, — сказал военный, взявши штатского под руку. — Если, конечно, вы не спешите. Выпьем по кружке эля.

Колберн готов был уже ответить отказом. Он был от природы застенчив и чуждался светской компании; а сейчас его грызла ревность и ему совсем не хотелось брататься с Картером; кроме того, думал он, этому типу, конечно, плевать, что станут о нем говорить в Новом Бостоне; напьется у всех на виду и затеет публичный скандал. Но Колберн молчал. Еще совсем молодой и застенчивый, добряк по природе, он не владел тем умением тактично ответить «нет» и настоять на своем, какое дается годами светского опыта. Подполковник шел между тем чуть нетвердой стопой, покачиваясь и опираясь на Колберна, и тот вдруг почувствовал богатырскую силу державшей его руки. Любивши и сам щегольнуть своими бицепсами гребца, Колберн не мог не признать превосходства узловатых, подобно стволу старой яблони, мышц офицера.

— Упражняете руки, а, подполковник? — спросил он. Похоже на то.

— Рубка саблей, — ответил Картер, — превосходная штука после плотной еды. Ну а вы что, гребете? Это еще полезней.

— Зато рубка саблей полезна для вашей профессии.

— Простите меня, ерунда! Времена рубки саблей прошли. Порох покончил с этим.

— Быть может, вообще роль рукопашного боя излишне преувеличена, — сказал ему Колберн. — Возьмите Фарсальскую битву.[22] Сражаются две римских армии, лучшие армии древности; потери побежденных — пятнадцать тысяч, а победитель теряет всего двести бойцов. Что же это за битва? Значит, солдаты Помпея бежали, не дойдя и десяти футов до армии Цезаря.

— Клянусь, что вы правы. Да вы молодец! Из вас выйдет отличный вояка. А если б у Цезаря были винтовки, солдаты Помпея бежали бы, не дойдя и ста ярдов. Судьбу боя решает моральный фактор — солдата пугает не смерть, а угроза смерти.

— Выходит, что численность вообще не имеет значения, — заметил Колберн. — Достаточно выдержки — и слабые победят.

— Да нет у них этой выдержки, вот ведь в чем штука. Как почувствуют силу противника — сразу бегут. Главный принцип современной войны гласит, что двое сильней одного. Но при этом надо учитывать, обстоятельства, силу позиции, дисциплину, искусство ведения атаки. Численное превосходство тоже можно нейтрализовать. Я вижу, сударь, что это вас занимает? Чего же вы тогда не идете в солдаты? Какого черта сидите дома, когда вся страна надевает мундир?

— Да, — сказал в замешательстве Колберн, — я и то уж подумывал, не вступить ли мне в интендантство.

— В интендантство? — вскричал подполковник, не скрывая презрения. — Для чего? Укрыться от пули?

— Вовсе нет, — сказал Колберн, нисколько не обижаясь. — В строевой подготовке и в тактике я ничего не смыслю и ротой командовать я не смогу. Для меня это то же, что взяться командовать кораблем. Знаете, кто берет коня не по росту, тот и ездить не сможет и спешиться не сумеет, пока конь не выкинет его вон из седла. Какой из меня офицер!

— Да всему вы научитесь. За месяц научитесь. Вы с университетским дипломом, не так ли? Значит, ровно за месяц вы узнаете больше, чем эти олухи из ополчения узнают за десять лет. Послушайте, у меня в полку и во всех волонтерских полках командуют ротами люди, не годные даже в капралы. Лучшие еле тянут на тройку. Вы — с университетским дипломом. Как только я получаю полк, вы получаете роту. Зайдем, обсудим подробнее.

Картер потребовал в номер коробку сигар и эля и по прошествии часа пришел в откровеннейшее настроение, хоть и не был пока еще пьян в полном смысле этого слова.

— Сейчас объясню вам, зачем здесь торчу, — сказал он. — Моя мать из вашего штата… баратарийского рода… Стендиши — вы, конечно, слыхали… Пуританские предки, первые поселенцы и прочее в том же духе. В каком-то родстве с Уайтвудами. Сам я по рождению вирджинец. Наверное, вы удивляетесь, что я не на их стороне. А может быть, не удивляетесь — ведь вы осуждаете их за мятеж. И я осуждаю тоже. Я — офицер армии США. Я пошел за генералом Скоттом. Верить Скотту — не стыд для вирджинца.[23] Скотт Великий — мы всегда так его называли и клялись его именем. Так вот, бросив штат отца, я явился в штат своей матушки. Поспособствовать его славе. Впереди затяжная война, мы имеем случай прославиться. Баратарии надо себя показать, взять оружие в руки; такой случай войти в историю открывается только раз. Я пошел на прием к губернатору и сказал напрямик: «Я забочусь о вас, губернатор, о Баратарии и о себе. Нам предстоит война. Не рассчитывайте на волонтеров — наберите милицию; обучите всех, кто способен носить оружие, чтобы после бросить их в бой. Превратим Баратарию в новую Пруссию. Дайте мне полномочия, и я представлю вам план, как сделать из вашего штата военное поселение, занять первое место в республике по моральной и по физической выучке. Назначьте меня начальником вашего штаба, и я обещаю, что проведу в жизнь этот план. А потом дайте мне дивизию или хотя бы бригаду, и я покажу вам баратарийцев в бою после военной выучки». И что же, вы полагаете, он мне ответил? Он у вас просто болван.

— Нет, почему! — возразил удивленно Колберн. Баратарийцы почитали своего губернатора.

— Я не хочу сказать, что он глуп от природы, — разъяснил подполковник, — и ничего против него не имею; он — болван в данном случае, не может подняться над глупостью остальных. Он мне говорит; «Ничего не могу поделать!» Согласен — не может, стеснен конституцией. «Они, говорит, провалят меня на будущих выборах». И с этим согласен, не имею что возразить. Губернатор мыслит разумно; но с военной точки зрения он — просто болван. Боюсь, я не очень толково вам объясняю, но общая мысль должна быть вполне понятна. Спорил я с ним, доказывал, а после махнул рукой. Будем и дальше набирать волонтеров и брать в офицеры тупиц из милиции и продувных демагогов, поставляющих нам солдат. Солдаты, как на подбор, отличнейший материал. А офицеры — один хуже другого. Молодых мы еще обучим. А старичье? Дьяконы и лудильщики, портняжки, евреи-разносчики, деревенские политиканы. Самоуверенные невежды, которые лезут в вояки, полузнайки, которые могут все погубить. Вот я, джентльмен из Вирджинии с дипломом Вест-Пойнта, а кто надо мной полковник? Старый пузырь-политикан! Столько же понимает в военном деле, сколько я в морской навигации. Например, батальон на марше в составе дивизии он разбивает повзводно. Не знаю, как вам объяснить… В общем, это — абсурд. И этот чертов пузырь хочет быть генералом! Да он не только не генерал, он не полковник и не майор. В капралы и то не годится. А что, если вашему штату прикажут набрать экипаж корабля? Выходит, что капитаном там будет подобный тип. Для торжества демократии! И губернатор подпишет приказ — против собственной воли и все для того, чтобы его не прокатили на выборах. Ну, хватит об этом, — сказал подполковник. — Вернемся к делу. Будут другие полки, один обещают мне, и я возьму в офицеры только лишь джентльменов. Я сам джентльмен, и я из Вест-Поинта. Обойдусь без лудильщиков, без разносчиков и без дьяконов. Вы с университетским дипломом, и преотлично. Мне нужны такие, как вы. Получаете у меня роту и приводите в полк своих университетских друзей. Учтите, я не шучу, не веду огонь холостыми. Язык у меня заплетается, но сам я как стеклышко. Пойдете ко мне в полк?

— Пойду, — отвечал ему Колберн, чуточку поразмыслив.

А раздумывал он о том, не натворит ли этот поклонник Бахуса со всем своим острым умом и профессиональным умением еще пущих бед на поле сражения, чем необстрелянный новичок. Быстро решить эту проблему он не сумел и ответил согласием. Подполковник сердечно поблагодарил его, а потом рассмеялся, догадавшись, о чем размышлял его собеседник.

— Не сочтите меня за пьяницу, — сказал он. — На службе не пью — сохрани меня бог! — ни единой капельки. Да и сейчас я еще — ничего. Могу логически рассуждать не хуже нашего друга Уайтвуда. Хотите, докажу любую теорему Эвклида. Лопну, но докажу. Если, конечно, вы будете очень настаивать. Странная это штука, — продолжал он задумчиво, — как человек может одним лишь усилием воли превозмочь опьянение и даже болезнь. Представьте, что вы подошли к пороховому погребу, кидаете прямо вниз горящую головню, а он напрягает волю и не взрывается. Один только раз я как-то напился до чертиков, напился нарочно. Дело было в Кейро, наш поезд сошел с рельс, предстояло ждать до утра. Бывали в Кейро? Пренесноснейшая дыра! Если есть место на свете, где нужно напиться, то это, конечно, Кейро, штат Иллинойс. Последнее, что я запомнил в тот вечер, как я сижу, в баре, ногами уперся в колонну и решаю вопрос: что делать — взять себя в руки или напиться до чертиков? Принимаю решение: поскольку я в Кейро — напьюсь до чертиков. Что было дальше, не помню, просыпаюсь я в спальном вагоне. Раз или два приходил в себя и до этого, но снова впадал в забытье. А тут я очнулся совсем, озираюсь вокруг. Вижу мешок в ногах, шинель аккуратно висит на вешалке. Смотрю на часы, два часа пополудни. Спрашиваю соседа: «Куда идет поезд?» Глядит на меня в изумлении, говорит: «В Цинциннати». — «Здравствуйте, — думаю я, — а мне в Сент-Луис!»

Позже я повстречал одного, кто видел, как я вышел из бара. Что ж, говорит, преспокойно вышел с мешком и с шинелью, заплатил сколько надо по счету и сел в омнибус — к поезду. И сейчас я отлично знаю, стоит мне захотеть, и я выбью весь хмель из башки. И выбью, увидите!

Он осушил стакан, затянулся огромной сигарой, от которой другой опьянел бы и без алкоголя, и заходил крупными шагами из угла в угол комнаты.

— Сидите, — сказал он. — И не хотите, не слушайте. Возьмите сигару и выпейте эля. Нет? Вы — чудище трезвости!

— Так уж мы здесь приучены в Новом Бостоне. Мы такие борцы с алкоголем, что готовы не сеять хлеб, лишь бы не гнать вина.

— Это — в вашем кругу. Ручаюсь, и здесь найдутся гуляки. Они есть повсюду, поверьте мне. А в армии — все такие, как я, хотите найду и похуже. Причина одна — дурные условия жизни. Не всем удается пристроиться. Не так много у нас арсеналов и теплых местечек, как Ньюпорт или Говернор-Айленд. До того как попасть в Батон-Руж, я пять лет протрубил на границе и в Калифорнии; Батон-Руж тоже не рай, когда вспыхивает желтая лихорадка. А представьте, что вы в гарнизоне, командиром роты где-нибудь в Валла-Валла (это форт в верховьях Миссури); в семистах милях от оперы, от библиотеки, от дам, от ватрушки с изюмом, от всего, что зовется цивилизацией. Капитана нет, он в служебных разъездах. Вы — старший лейтенант, и вам не с кем перемолвиться словом; единственный ваш собеседник это младший лейтенант Браун. Водиться с людьми своей роты вам не положено; вы — офицер и вы — джентльмен. Две-три книжки, что были у вас, вы выучили давно наизусть и с Брауном тоже давно уже все обсудили. На пять миль в округе охоты нет; а поедете дальше, индейцы сдерут с вас скальп. Чтобы не пустить пулю в лоб, беретесь за виски. Понемногу становитесь пьяницей. Хорошо вам здесь в тихом маленьком городке, среди пуритан. Никаких соблазнов.

— И у нас не без злачных мест, и не все у нас праведники. Впрочем, нечем хвалиться.

— Не без злачных мест, — рассмеялся Картер. — Рад услышать об этом. Когда мой отец был студентом у вас, никаких пороков здесь не было, не считая, конечно, ханжества. А этого, по его рассказам, хватало. Так, значит, не все таковы, как наш старина Уайтвуд?

— Даже те, что читают в университете. Вы знаете, прежних профессоров, когда кто-нибудь их встречал на прогулке на кладбище, случалось путали с надгробными памятниками; так они были напыщенны. Но старая гвардия сходит со сцены; на смену пришли другие — молодые, приятные люди. Они учились в Европе, живали в Париже, в Вене (а у нас ведь Париж и Вену считают греховной клоакой), читали новейших немецких теологов, знакомы с естествознанием, спорят о Дарвине.

— Ну-ну, без учености! Что за Дарвин такой? А впрочем, неважно, давайте о Дарвине. Так что же о новых профессорах?

— Только то, что они приятные люди. И светские, я бы сказал, хотя и должен признаться, что в светскости я не судья. Я вроде той мыши, которая, увидев впервые собаку, приняла ее за слона.

Подполковник остановился и уставился на собеседника. Засунув руки в карманы, он ухмылялся и еле сдерживал хохот.

— Так, значит, светские люди! Отлично! Надо будет на них поглядеть. А за образчиком светскости и ходить не далеко. Наш друг Равенел так и пышет луизианской любезностью. За обедом сегодня никто не сумел бы точно сказать, кто ему больше нравится — Уайтвуд или же я, а ведь мы с Уайтвудом мало похожи. Когда он глядел на профессора, вы читали в его глазах: «Вот идеал человечества!» Когда он глядел на меня, то сиял от блаженства и будто шептал: «О, милый мой Картер!» Вот кто дипломат! Я просто в восторге! Ну и дочка мила. Не скажу, что красавица, но очень мила.

Колберну не захотелось обсуждать эту тему с Картером. Но он при том не почувствовал ни малейшей досады и только был удивлен и, пожалуй, отчасти доволен, что Картер с небрежностью отозвался о девушке. Эта мысль отвлекла его, и он с минуту не слышал слов собеседника. Потом внезапно увидел, что Картер совсем протрезвел.

— Знаете что, подполковник, — сказал он, — приглашаю вас на пикник.

— Пикник? Политический митинг? Пожалуй! Он мне может оказаться полезным в этом деле с полком.

— Нет, нет, никакой политики. Не питайте напрасных надежд. Просто девушки, кавалеры, корзинки и свертки с провизией, сухарики, сандвичи, телячьи языки, лимонад.

— Лимонад! — Подполковник скорчил гримасу. — А курить мне позволят?

— Я курю.

— А мисс Равенел поедет?

— Думаю, да.

— Согласен. А как мы туда доберемся?

— Будет омнибус. Значит, условились, завтра утром в девять часов.


ГЛАВА II Мисс Равенел знакомится с подполковником Картером | Мисс Равенел уходит к северянам | ГЛАВА IV Действующие лица отправляются на пикник и знакомятся с новобостонскими нравами