home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


10


Прошло пять лет.

Роль «зрелой женщины» Ирине удалась еще лучше. Ее удостоили наградой на Берлинском фестивале, отметили в Каннах. Но Костя на этом не остановился. Теперь у Ирины был свой режиссер, который и впредь хотел снимать ее в своих картинах. В быстром темпе, один характер за другим, в самых головокружительных сюжетах. Успеть, успеть, пока актриса молода и любима публикой.

Но главное для Ирины было не в этом, главное было в другом. Полная мера человеческого счастья наконец-то осветила ее жизнь: они с Климом нашли друг друга.

Но и это еще не все.

Киска вышла замуж за Шука, за Александра Ковалева, с которым познакомилась в собственном доме, когда Клим переехал к ним жить. И уже успела родить сына.

— Здравствуй. — Пятнадцатилетняя Киска протянула ему тогда загорелую руку. — Ты Шук, сын Клима?

— Да. Я — Александр Ковалев, действительно его сын.

— Похож.

Она с интересом разглядывала его.

Шук изо всех сил старался не быть по-провинциальному робким. Он знал, что нравится девчонкам. Уже на первом курсе его заметили веселые, раскованные москвички. Но эта девушка...

— Ты студент? — Она независимо подняла свой носик.

— Первокурсник, — ответил он, кашлянув.

— Занят по горло, да?

— Вообще, да. Сейчас у нас самые зачеты. А что?

— Да ничего. Просто у меня еще не было знакомых студентов.

— Значит, я первый, — небрежно улыбнулся Шук и дернул плечами.

Киска, уловив что-то недосказанное, удивленно подняла брови.

«И буду первым, — вдруг понял он. Сколько угодно стану ждать, но такую девчонку упускать нельзя!»

— Пойдем поедим, — предложила Киска. — У мамы на кухне много вкусного. Любишь сырую морковку?

— Не знаю, — растерялся он.

На кухне она взяла со стола свежую морковку и принялась ее грызть.

— Бери, бери, не стесняйся, — предложила Шуку.

— Не хочу.

В каждом ее движении сквозила расцветающая прелесть. У него перехватило дыхание.

«Спокойно!» — приказал он себе. Впереди еще много вершин, которые придется брать одному, а может, и лететь вниз головой, тоже никому не жалуясь. Такую девушку завоевать непросто.

И он повел себя на удивление по-мужски. Откуда в нем оказалось столько дальнего расчета и выдержки? Порой он словно забывал про нее, уезжал со студентами в турпоходы, дальние экскурсии, не звонил, даже не объявлялся дома, оставаясь у ребят в общежитии, и ей, уже привыкшей к его вниманию, не хватало чего-то, она скучала, обижалась. В другое же время они не расставались неделями. Катались на лыжах, уезжали в пригородные леса, где находилась институтская лыжная база, или носились по Москве, точно два школьника, ели мороженое, заваливались домой голодные и подметали все, что было на плите и в холодильнике.

Так бежали месяцы, годы. Один, другой, третий.

Родители работали, жили в любви и дружбе, и дети, глядя на них, задумывались о своей встрече.

Ирине нравился Шук. Конечно, она подкармливала сыночка домашними обедами, ездила на Речной вокзал, чтобы приготовить ему щей и котлет, но времени не хватало, и Шук обходился тем, что покупал на улице или в институтском буфете.

— Кем ты станешь, Шук? — спросила его Киска, когда перешла в десятый класс, а он на второй курс Пищевого института.

Ответил Шук не сразу. Он уже несколько раз менял специализацию и теперь вот увлекся космической медициной.

— Я хочу быть специалистом по космическому освоению Вселенной, — сказал он серьезно. — А для этого необходимо такое питание, чтобы энергия людей превращалась из одного вида в другой с наименьшими затратами.

— О-о, — покачалась на стуле Киска. — Ты будешь сам летать или давать советы?

— Возможно и полечу, — скромно улыбнулся Шук.

— Ты станешь известным и богатым человеком. Как моя мама. — Они уже привыкли друг к другу, но не настолько, чтобы она не ощущала в нем, рослом, плечистом, мужчину. Друг-то друг, но... Ему же стоило немалого труда сдерживать свои порывы, так хорошела Киска с каждым днем.

На третьем году пришла телеграмма от Зойки. Сестра Шука выходила замуж. Конечно, она приглашала их обоих, отца и брата, но помчался только Шук. Клим не поехал, не смог оставить работу или не захотел — Бог ему судья. Послал с Шуком дорогие подарки...

Шук уехал. Во внутреннем кармане его пиджака лежало письмо от отца другу — капитану рыболовного сейнера с просьбой взять сына-студента в практиканты в любом качестве. Там это было несложно, зато какая жизнь начиналась для молодого человека! Климу это было яснее ясного. Море, работа, рассветы-закаты.

— Ты уезжаешь на свадьбу или на практику? — недоверчиво спросила Киска, в мечтах которой Шук уже занимал первое место. — Когда я тебя увижу?

— Через три месяца, я полагаю. Зато по возвращении...

— Что?

— А то... в общем, жди меня.

— Я-то буду ждать, — проговорила семнадцатилетняя красавица, — но помни песенку.

— Какую? — насторожился Шук.

— Ту самую, — загадочно улыбнулась она. — «Эй, моряк, ты слишком долго плавал, я тебя успела позабыть...»

Она тоже была не прочь помучить своего воздыхателя, чтобы не зазнавался. А то едет невесть куда!

Служба для Шука началась с должности простого матроса. Как младший в команде, учился он вязать узлы, драить палубу, шкерить рыбу, варить и жарить на всю команду и еще многому, что делает из юнги настоящего матроса. Но как студент-пищевик Шук усердно изучал морских обитателей, донную растительность, богатую йодом, планктон, который поглощают самые крупные млекопитающие на земле — киты. Каждая минута на корабле была для него дороже книг и фильмов, которые показывались время от времени в кают-компании. Как он учился! Готовился к будущему...

Он был благодарен отцу за подобный подарок. Когда-то бы он смог повидать мир, углубиться в свою специальность и стать моряком, мужчиной, похожим на Клима! Шук восхищался своим отцом.

Киска снилась ему почти каждую ночь, словно в многосерийном фильме. Часто вспоминал он и мать.

Она не растерялась, открыла собственную фирму, прекрасно выглядела и даже помолодела, занятая копчением вкуснейшей морской рыбной мелочи. Вот откуда тяга к проблемам питания у сына, вот они, материнские гены! Они даже посмеялись над этим, как выяснилось, семейным призванием.

— Я первый подумал о питании человечества, — смеялся Шук, глядя на мать голубыми, как у нее, глазами. — Кто пророчит оскудение запасов пищи на планете? Да пищи столько, что можно прекрасно жить еще нескольким миллиардам.

— Умница, — мать гладила по головке сыночка, уплетающего ее копчености прямо с веревочек, прямо с дыма. — Учись, учись, Шуренок, а вначале поплавай, белый свет повидай. Пригодится.

Нет, мать, к его облегчению, не казалась брошенной и покинутой. Отец был прав в своих решениях. А ведь и Киску для сына он нашел!

Ах, как ждала его Киска! Она сама не ожидала, что станет так скучать по Шуку!

— Мама, когда же он приедет?

— Не знаю, Катюша, спроси у Клима.

И она шла к Климу.

— Клим! — говорила требовательно. — Если последняя открытка была из Мельбурна, а перед нею из Сиднея, то когда появится Шук?

— Появится, когда срок придет. С моряками всегда так: нет его, нет, и вдруг здравствуйте, встречайте с подарками.

Ах, эти открыточки из заокеанских портов! А письма! В них Шук казался таким нежным, что у Киски голова шла кругом, а сердечко будто падало в пропасть! Лето, лето, скорее проходи! И эти сложные вступительные экзамены тоже! Она хочет думать только о Шуке. Соскучилась. Он такой же отважный, как его отец, но он, ее Шук, молодой, веселый, сильный! Впрочем, экзамены тоже не шутка!

Он вернулся в октябре. Всего хлебнул в соленом море: и тропической жары, и морозных штормовых северных непогод, когда палуба, снасти, сети покрывались корочкой льда, а надо было работать по колено в живом рыбном серебре.

Киска уже училась в знаменитом Институте иностранных языков. Умная, расторопная, влюбленная, она ждала только Шука, свою судьбу.

И он явился.

— Шук!

— Киска, любимая!

Встреча... Наконец-то. Все было ясно обоим.

Помолвка, всем на зависть, прошла весело, в полной цветов квартире матери. Шук был в черном костюме, она в скромном светлом платье. Зато венчание и свадьба через полтора месяца превзошли самые смелые девичьи грезы. Мало того, что платье невесты поражало своей красотой и съемки вел настоящий кинооператор, среди гостей было много известных киноартистов и даже сам Костя Земсков, которого, несмотря на титулы, все называли просто по имени.

— Желаю тебе счастья, Киска, не меньшего, чем у твоей мамы, — поцеловал он невесту.

— А Шуку счастья, как у его отца! — задорно ответила она.

— Умница, — всмотрелся в нее режиссер, и так внимательно, что Анастасия увидела в его глазах знакомое, глубоко спрятанное раздумье-примеривание актрисы к очередной роли в его фильме.

Киска тоже легонько вздрогнула от предощущения чего-то дальнего, ослепительного.

— Замечательно! — захлопала в ладони Анастасия. — Прекрасная пара, правда, Павлуша? — и тихо добавила: — Если Костя решится, возникнет новая династия в кинематографе. Я так рада за них за всех. Ах, жизнь!

Павел усмехнулся.

— Не спеши. Это нелегкий хлеб. Да и рано думать об этом.

— Чем раньше, тем лучше.

— Не уверен.

Подойдя к Ирине, он поздравил ее, расцеловал от души и тихонько шепнул на ушко:

— А ты боялась, помнишь? Жизнь полна даров для тех, кто не теряет присутствия духа, работает и верит. Настя тоже так считает и... впрочем, она-то уже давно сказала тебе все свои пожелания.

— Да, Пашенька. Живем дальше. Спасибо тебе.

Ирина ласково улыбнулась. Ей вспомнился один давний разговор перед пышным юбилеем Павла и все то невероятное, ужасное и чудесное, что произошло с ней потом.

— Вы правы, дорогие. Работа, присутствие духа — все верно, — обняла она своих друзей. — Но давайте оставим место и для любви, и для удачи, и для простого везения. Клим, ты присоединяешься?

— С полной охотой.

Зажили молодые своей жизнью в квартире Клима, в полной уверенности, что никто и нигде не был еще так счастлив, как они.

— Ах, Шук!..

— О-о, Киска! Любовь моя...

Они забывали обо всем на свете. Но не природа-мать...

Антошка родился в начале следующего сентября.

Это был здоровый мальчуган в четыре килограмма весом. Наступили нелегкие денечки. Киске пришлось взять академический отпуск, но Шук уже писал диплом, тянувший, по общему преподавательскому мнению, на целую диссертацию, и уже работал на фирме, которая производила продукты питания для космических рейсов. Он был очень увлечен! Впереди маячили научные исследования для подводников, для альпинистов. Ему хотелось поехать в Тибет, на Гималаи, проплыть в подводной лодке под ледяным панцырем Северного полюса. Сколько интересного в жизни!

А сын, его сын! И жена, Киска! Шуку казалось, что мир напоен счастьем.

Так же рвался вперед и кинорежиссер Константин Земсков.

Зато у Ирины появилось море новых забот. Рождение внука счастливо совпало с перерывом между съемками, и она помогала дочери чем могла: варила им обеды трижды в неделю. Борщи, гуляши, котлеты, кисели, компоты. Конечно, не забывалась и селедочка, чтобы молодой маме хотелось пить и молочко бежало неоскудевающим родничком, и фрукты-овощи, чтобы в питании ребенка присутствовали все витамины и микроэлементы, как говаривал молодой отец.

Здесь-то, на этой новой для нее кухне, и случилось то, чего она меньше всего могла ожидать.

Как обычно, Ирина сварила полный обед и присела на табурет, поджидая, когда проснутся мать и сын. Эти милые хлопоты не утомляли ее, в дни, когда она здесь бывала, сюда заходил с работы Клим. Они обедали и вместе уезжали к себе домой.

Вот заплакал малыш, и через несколько минут Киска в халатике, с ребенком на руках, слегка заспанная, но свежая и румяная, появилась на кухне. Сладок сон, когда дети маленькие!

— О, как вкусно пахнет! Мамуля, можно я сначала киселя попью, а салат потом? — Она потянулась к стакану с клюквенным киселем и с наслаждение выпила его.

— Замечательно! Мамуля! Давай поболтаем, а то у меня разговорный голод. Уже хочется в институт. Правда, правда.

Она повернулась, держа на руках маленького сыночка. На стене за ее спиной висели две тарелочки.

— А знаешь, эта женщина в соседней квартире...

Ирина замерла. Она не слышала, что говорила дочь, вновь переживая далекий-далекий солнечный день и то, что тогда произошло.

Не эту ли картинку увидела она тогда, в ту чуть не ставшую гибельной минуту своей жизни? Неужели? Все это она уже видела однажды, тогда, в отчаянное мгновение.

— Жить, жить, — прошептала она.

— Что, мамуля, что так смотришь? — насторожилась дочка, покачивая ребенка. — Что-нибудь не так?

— Любуюсь тобой, — ответила Ирина, задохнувшись от волнения. — Все так, Катюшка моя милая. Спасибо тебе.

— Мне? — Присев на табурет, молодая мать расстегнула халатик и приложила сына к груди.


...Клим и Ирина давно рассказали друг другу все о своей жизни. Но до откровений о Виталии или о Любаше не доходило, эти случайности каждый считал давно исчерпанными внутри себя. Главное, что они вместе, а досадные ошибки прошлого можно было навсегда вычеркнуть из памяти. Их по-прежнему поражало то, как странно и сложно шли они навстречу друг другу, но погружаться в мистические подробности казалось излишним.

И напрасно. Потому что невысказанные сильные чувства или былой душевный надлом требуют выхода.

В тот день к вечеру к ним приехал Костя Земсков. Развалившись на широкой тахте, Костя внимательно слушал предысторию их знакомства.

— Скажи, Клим, откуда у тебя это свойство предугадывать угрозу? Это касается только твоей жизни, или тебе удается отвести беду и от других людей?

Клим задумался.

— Мой прадед, говорят, был северным знахарем и умел многое, о чем я и понятия не имею. Однако кое-что, видимо, передалось.

Костя пришел в возбуждение.

— Так-так-так! Значит, все идет из глубины веков и передается по роду. — Он потер руки. — Для исторического фильма серии на три-четыре материала хватит. О, там можно многое показать, и все наше, русское. Хроники поднять, летописи, предания. И вывести на современность. Да, именно! ...А скажи, когда это случилось в последний раз? Ведь оно же работает, это свойство!

Клима не слишком привлекали эти расспросы, а режиссерская кухня так просто раздражала, но он понял, что для Ирины это находка, что она будет играть в этом фильме, и потому нехотя продолжил:

— В последний раз меня за это чуть не убили. В поезде, уже в пределах Подмосковья. Я помню разлив реки и старую колокольню на берегу. Как обычно, послышался знакомый звук, вроде пересыпающихся железных опилок, и я ощутил впереди, прямо на рельсах, нечто родное, близкое. Кто это был, не ведаю, но действовать следовало незамедлительно!

— Как? — напрягся Костя, словно это он сам был сейчас и в поезде, и на рельсах.

Клим усмехнулся.

— Остановить поезд, который шел в это время по арочному длинному мосту. Это было, конечно, безумие — тормозить состав в таком месте, но меня словно силой вынесло из купе в коридор к стоп-крану. Все решили, что это припадок помешательства. Пассажиры сбили меня с ног, и я, придавленный к полу их телами, успел крикнуть, послать наудачу, в никуда зов о помощи. Локомотив-то ведь тоже ревел так, словно предупреждал кого-то.

Он замолчал, удивленный устремленными на него глазами Ирины. В них было нечто необъяснимое.

— Ну?! — нетерпеливо воскликнул Костя.

— Что-то мне удалось, — ответил Клим, раздумывая над ее взглядом. — Стало легко, словно угрозу ту сдуло, будто пушинку.

Стиснув руки, Ирина выбежала из комнаты. В коридоре, уткнувшись лицом в вешалку, она затихла, не шевелясь. Мужчины замерли, понимая, что происходит нечто такое, во что нельзя, невозможно вмешиваться.

Через несколько минут Клим все же вышел к ней в коридор. Она плакала, но это были слезы облегчения, освобождения.

— Что, родная?

Она прижалась к нему.

— Я расскажу сама. Идем. Слушайте, как все это было с другой стороны. С моей.

Предысторию своего появления на рельсах она поведала буднично, потому что Виталия для нее давным-давно не существовало. Но шелковистый отблеск стали, рыжие шпалы, между которыми покачивались от ветра желтые мелкие цветочки, возникли перед глазами слушателей, как на картинке. И два блика. Их предложения, ее выбор.

— «Жить, жить, жить», — говорил второй, и я вдруг увидела дочь с ребенком на руках. Клим, она была в том же халатике, что и сейчас, и за ее спиной на стене висели две тарелочки. Я все это увидела сегодня наяву, когда была у Киски, — халатик, дочь с ребенком и две тарелочки. Клим! А ведь ты не мог этого знать, тебя еще и в Москве не было!

— Да, тарелочки мне Гриша подарил, это было месяца через три. Так вот где мы встречались! А я-то не мог вспомнить...

Не в силах совладать с собою, вскочил и забегал по комнате Костя.

— Ребята! Необыкновенно! А скажи, Ирина, этот Виталий — не тот ли хмырь, которого ты отшила в день премьеры? Класс! Тогда я тебя и заметил.

— Да, он несчастный человек, — тихо сказала она. — Зачем-то попался на моем пути...

— Как зачем? Чтобы ты решила проблему, может быть, всего своего рода, прошла это чистилище и родилась вновь. А Клим открыл в себе новые способности. Все связано. Что ты ему сказала?

— Не помню. Что-то разочаровывающее.

— Настолько, что сник, как мокрая курица.

— Жалкий человек. — Ирина вздохнула.

— Не скажи. А вдруг после той встречи он тоже переменился, может, что-то повернулось в нем и судьба его не так уж горестна? Вы, я смотрю, сказки творите наяву, дорогие мои ребята! Потому я к вам и привязался.

Косте не сиделось, в его воображении уже возникал новый фильм. Он вскочил, забегал по комнате.

— А скажи-ка, та колокольня, что вы видели оба, ведь она должна существовать? Колокольни же не горят. И прудок возле нее.

— Ах, давно это было, Костя. Киска выросла. В Святые ключи мы больше не ездили.

— Святые ключи... — восхищенно произнес Костя. — Как хотите, ребята, но мы должны повидать то место. Подумать только! Богатейшая натура. Поехали? Завтра же, в субботу. А?

Клим помолчал. Потом посмотрел на жену.

— Тебе не будет тяжело вновь оказаться там?

— Не знаю, милый. Можно съездить.

Наутро они тронулись в путь. Клим вел «Мерседес» с мягкой уверенностью хорошего водителя. Светило неяркое октябрьское солнце, похрустывали прозрачным ледком редкие лужицы на шоссе, предмет особенного внимания человека за рулем.

Вот осталась позади Москва, потянулись поредевшие леса. А ведь еще совсем недавно все вокруг веселило глаз желтой, красной и зеленой листвой.

— Клим, — вернулся ко вчерашнему разговору Костя, — а скажи, этот калоритный босс... Как сложились ваши дальнейшие отношения?

Наступило молчание.

Климу не хотелось рассказывать при Ирине, как его встречали у подъезда, уже возле ее дома, черноволосые мальчики с требованием открыть им доступ к документам по провозке грузов из зарубежья в Москву на сухогрузах типа река-море, как прижимали к обочине машину, как вызывал его начальник по ложным доносам, будто он, Клим Ковалев, ведет запрещенные игры с таможней. Все было. Сейчас это в прошлом.

— С боссом просто так не расстанешься, — усмехнулся он. — Его ребята крутят свои дела помимо меня, хотя при встречах раскланиваются, как джентльмены.

Костя понял мгновенно. Кивнул и замолчал. Но видно было по сведенным бровям, что воображение его работает на всю катушку. Художник!

Наконец показались колокольня, и мост, и насыпь. Все то, да не то! Над старой колокольней блестел на солнце красной медью купол с золотым крестом в навершии. Возле стоял невысокий, тоже восстановленный храм с характерными оконцами, крыльцом и массивной, с накладками дверью.

Вокруг пруда уже не теснились в беспорядке старые ивы, их не было вообще. Зато сам прудик был вычищен до прозрачной, как стеклышко, воды, уже со льдинками, а к его середине, там, где взрывали песчаное, присыпанное цветным гравием дно холодные глубинные родники, вел деревянный, крепкий, украшенный резьбой низкий мосток.

Они вошли внутрь храма. Скромное убранство сельской церкви, деревянные полы из широких досок, горящие лампадки под образами. Службы в этот час не было, но из-за перегородки к ним вышел молодой батюшка.

Они разговорились.

— Давно ли приняли приход, отец Василий? — спросил Костя.

— Третий год служу. Раньше-то здесь была единая как есть мерзость запустения, только вороны и каркали. Потом словно благословение пролилось, все стало строиться, с окрестных деревень народ сам повалил. За год осилили. Просто чудо, да и только.

Костя посмотрел на Клима.

— Чудо, да и только, — тихо повторила Ирина, прижимаясь к мужу, невольно отворачиваясь от насыпи и рельсов.

Всмотрелся в Клима и молодой поп. Но промолчал, не стал предаваться пустословию, распрощался, ушел к себе.

— Все ясно, — сказал Костя, — такого финала и во сне не увидишь. Ну и жизнь!

Они сели в машину и поехали к шоссе. Домой.



предыдущая глава | Три года ты мне снилась |







Loading...