home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


2


— Пас, удар, еще пас, блок! Молодцы! Переход подачи, — командовал тренер из приподнятого на высокой лесенке сиденья над площадкой.

На нем была бейсболка с длинным козырьком, яркая майка и короткие шорты. Со свистком в зубах он внимательно наблюдал за своими подопечными.

Соревновались смешанные команды юношей и девушек. Стройные, ловкие, красивые своей молодостью и азартом, они сильными пальцами пасовали мяч, ставили блоки, доставали подачу из самых дальних углов. По звуку приема мяча — подушечками пальцев, ладонью, обеими ладонями, сложенными лодочкой, тренер отмечал мастерство игрока. Все его воспитанники были в прекрасной форме, успели загореть, как на юге, несмотря на подмосковный июнь с его дождичками и вовсе не африканской жарой.

— Катюша, играй, играй, не отвлекайся на маму. Гаси! Молодец! — крикнул он тоненькой волейболистке, высоко подпрыгнувшей над сеткой.

Ее мать, Ирина Константиновна, а попросту Ирина, потому что в свои тридцать два была стройна, красива и почти так же спортивна, как ее дочь Киска, сидела среди болельщиков, ничем от них не отличаясь.

Она приехала в лагерь навестить дочку, по которой очень скучала в своей московской квартире.

— Левые проиграли. Набирается новая команда. Ирина, вы можете принять участие, поиграть против дочери, — улыбнулся тренер.

Ему нравилась эта спортивная зеленоглазая женщина, актриса, лицо которой изредка мелькало на телевизионном экране.

Та улыбнулась.

— С удовольствием.

Поднялась, одернула майку, шорты, и заняла свободное место.

— Все готовы? Разыграли. Подача справа.

Тренер снова задержал на ней взгляд. Среди ребятни, с которой он работал, она казалась ему особенно привлекательной.

— Переход подачи. Очко!

Игра пошла. Ирине хорошо удавались дальние подачи, блоки у сетки и одиночные завершающие удары, она раскраснелась и казалась не мамой, а старшей сестрой своей Киски, ростом почти догнавшей родительницу.

— Катюша, не стесняйся, а то проиграешь. Ирина, забудьте, что вы мама. Подача слева. Блок. Очко. Подача слева. Молодцы. Левые выиграли. Ничья. Поздравляю! — Тренер спрыгнул со своей верхотуры и забрал мяч. — Ирина, вы можете побыть с дочерью до шестнадцати часов, но не дольше: у нас, как вам известно, строго.

— Это мне и нравится, Алексей Алексеевич. Детки за вами как за каменной стеной.

Тренер довольно улыбнулся.

Спортивный лагерь «Святые ключи» расположился у северо-западной границы Подмосковья, на высоком берегу озера, в которое впадала маленькая речка. Через эту речку и почти всю долину был перекинут серебристый арочный мост, казавшийся издали изящной игрушкой. Такими же игрушечными выглядели и поезда, проползавшие по нему. К спортивному лагерю вела автодорога из деревни с тем же названием — «Святые ключи», так называлась и ближайшая станция пригородной электрички. Деревня располагалась неподалеку от лагеря на холме, справа от железнодорожных путей.

Слева же, за насыпью, высилась старая колокольня, полуразрушенная, без навершия, вместо которого росли цепкие кусты и даже низенькая березка. Возле колокольни виднелись развалины приземистой деревенской церквушки да старый пруд, почти заросший камышом. Серединка его оставалась чистой, по-видимому, там-то и били холодные подземные ключи. Когда-то, в те времена, когда пруд был чист и обрамлен тонкими серебристыми ивами, подземные родники считались святыми. По великим церковным праздникам их освящали и бережно разносили воду по домам, а в Крещение, в самые морозы, окунались в пруд, спускаясь по мосткам, от которых остались торчать лишь черные столбики.

Поговаривали, что в церковных верхах будто бы принято решение возродить и храм, и пруд со святой водой, но точно никто не знал, хотя и надеялись.

Ирина с дочерью давно приметили это место.

Они любовались далями, окружавшими спортивный лагерь, долиной, где поодаль от реки росли смолистые сосны, ели и редкий березняк. Горизонт, насколько хватало глаз, даже в ясные дни был подернут голубоватой дымкой.

На холмистых взгорьях раскинулись деревеньки, на лугах паслись коровы и козы, кое-где уже краснели из зелени кирпичные дома состоятельных людей.

Распорядок дня в спортивном лагере «Святые ключи» был строгим. Никаких лежаний после обеда! Дальние прогулки, пробежки, волейбол, плавание, настольный теннис, футбол для юношей и художественная гимнастика для девушек заполняли дни. Вечерами, конечно, были и послабления — кино и танцы.

Запрещалось ходить к старой колокольне и ее романтическому пруду и взбираться на железнодорожный мост.

Но Катюшу-Киску тренер спокойно отпустил с матерью до самого вечера.

Они вприпрыжку выбежали за ворота.

— Что будем делать, Киска?

— Вначале искупаемся!

— Скорей!

В чистой воде на светлом песчаном дне играли пескари, колыхались длинные зеленые травы. Ах, блаженство! Какая удача, что Киска согласилась остаться здесь на вторую смену, пока у нее, Ирины, закончатся съемки! Да, Ирина была актрисой, хотя и не слишком известной. Во всяком случае, в метро ее не узнавали.

Сильными движениями поплыла она на середину реки и повернулась на спину, глядя в небо. Мелкие облачка, словно прозрачные перышки, застыли в синеве, предвещая солнечную погоду. Слышался тихий перестук вагонных колес на стыках моста. Жизнь продолжается. Девочка подрастает умненькой и здоровой. И красивой, уже мальчики заглядываются. И сама Ирина еще многое сыграет и в кино, и в театре, хотя это ох как нелегко в сегодняшней-то ситуации. Но она выстоит! Дочь и работа удержат ее на ногах после всего, что стряслось с ними обеими.

«Ах, — подумалось ей, — как славно, как прекрасно можно было жить! И почему, почему такие ужасные беды выпали именно на нашу долю?»

Муж Ирины и ее отец погибли в автокатастрофе восемь лет назад. Это случилось ранней осенью на железнодорожном переезде под Липецком, куда они поехали — подумать только! — за картошкой. И тогда же, месяц спустя, от странных горловых спазмов умерла потрясенная мать, ничего не понимая, не ощущая вокруг, кроме своей ужасной потери.

С тех пор Ирина не любила ни машин, ни поездов.

После купания они с Киской пошли в лес. Девочка превращалась в настоящую красавицу. Это и радовало, и пугало Ирину. Она задумчиво грызла травинку, слушая беззаботное щебетание дочки.

— Знаешь, мамочка, Витька Суворов пишет мне разные записки и даже рисует в профиль. Как ты думаешь, он любит меня?

— А как тебе кажется?

— По-моему, нисколечки. Я просто не обращаю на него внимания, ему и обидно.

— А кто удостаивается твоего внимания?

— У-у! Никто, если по-настоящему. А понарошку я не хочу. Они глупые, наши спортсмены, только о своих мышцах думают.

— Навряд ли. Везде есть серьезные мальчики, с которыми интересно общаться, — мягко возразила Ирина.

Они болтали о друзьях и подругах, о тренере, о том, когда закончится работа над фильмом, в котором снималась сейчас Ирина, и со стороны напоминали двух сестер.

— Мамочка ты моя милая, — говорила Киска, заплетая венок из ромашек. — Мы с тобой хорошо живем. Я же тебе помогаю, да?

— Да, конечно, Киска. Ты — моя верная опора.

— А знаешь, ты здесь всем нравишься, правда-правда, даже тренеру, хоть он и с женой.

— Ну и прекрасно. Я уверена, что и ты нравишься кое-кому, не только Вите.

— Чуть-чуть.

— Тогда будь построже. Знаешь ведь, какие сейчас нравы.

Осталась позади деревенька, раскинувшаяся на взгорье, они перешли через насыпь и спустились к пруду.

День клонился к вечеру. Из камышовых зарослей, зеленых листьев кувшинок слышался нестройный лягушачий хор. Летали стрекозы, посверкивая цветным стеклянным блеском твердых крыльев. И тяжело клонились к воде толстые неровные ивы, обламывая ветви прямо в заросли болотных трав. Пруд цвел зеленой ряской, и лишь в самом центре поблескивало зеркало чистой воды.

Они присели на сухое, давно свободное от коры, бревно и замолчали, думая каждая о своем. Со стороны моста за их спинами прогремел поезд дальнего следования на Москву, потом прошла пригородная электричка.

Мать и дочь поднялись и пошли по мягкой зеленой траве в сторону лагеря. Ирина обещала привести дочь к вечернему чаю. Они болтали обо всем на свете, словно подружки, понимающие друг друга с полуслова, и вдруг Киска вздохнула и сказала, хмуря брови:

— Я все понимаю, мама. Быть женщиной очень ответственно.

Ирина даже остановилась от неожиданности, ухватившись ладонью за шершавую сосну.

— О, да ты и вправду совсем взрослая и рассудительная, как отец.

— Я и похожа на него, правда?

— Очень похожа. А как же он тебя любил! Помнишь?

— Помню. И фотографии остались.

— Да, целый альбом.

— Ты, мамочка, не скучаешь без меня?

— Конечно. Я много работаю, ты же знаешь.

Киска задумалась, надела венок на голову. Получилось очень трогательно.

— Жаль, фотоаппарат не захватила, — сказала Ирина. — Пошли быстрее, сегодня после ужина у вас фильм «Семь лет в Тибете». Не пропусти.

— Ты видела?

— О, да! Тибет, Далай-Лама и два немца-альпиниста. Ну а мне надо ехать домой, завтра ранние съемки.

— Когда выйдет твой фильм?

— В ноябре.

— Когда полетят белые мухи?

— Да. Режиссер рассчитывает попасть в конкурсный показ на фестивале.

— О-о! — Киска качнула венком, думая, как будет рассказывать сегодня у костра о конкурсном показе фильма с ее мамой.


Тихий московский переулок у «Балчуга» начинался двумя старинными храмами с темно-серебристыми луковицами звонниц, напоминающими старинные русские воинские шлемы. Сейчас вокруг них сплетались леса реставрации. За оградой росли мощные старые тополя, высоко поднимаясь над крашеной кирпичной стеной. В этот ранний предрассветный час вокруг было тихо и безлюдно, однако за стрельчатыми окнами с причудливыми зелеными решеточками в обоих храмах горели ясные огоньки лампадок.

Глубже по переулку, в изогнутом ряду строений виднелись старинные дворянские особняки, с колоннами, портиками над невысокими, в три-четыре ступеньки, каменными лестницами, ведущими к полированным дверям. Между особняками, когда-то разделенными плодовыми садами и парками, красовались теперь искусно встроенные стильные четырехэтажные дома с такими же высокими окнами и белой лепниной по фасаду. Вот только колонны у входа были плоскими — дань то ли моде, то ли возможностям. Дома эти были поставлены в переулке гораздо позже, в двадцатых годах. Тогдашние строители постарались, как могли, сохранить архитектурное благородство старинного русского переулка. Не забыты были даже каменные крылечки с узорными навесами из черного литого чугуна.

В этот ранний час в комнате второго этажа, за полуоткрытым окном, задернутым желтоватым тюлем, беспокойно металась во сне молодая женщина.

— Мама, не уходи, мама! — Ирина, проснувшись, уткнулась лицом в горячую руку, медленно приходя в себя после ночного кошмара.

Вскоре она поднялась, сделала зарядку и приняла душ. От плавных, но сильных движений, дневного света, солнца, просветившего лучами густой тополь перед окном, настроение ее поднялось. Она даже запела какую-то новомодную песенку.

Позавтракав овсянкой, джемом и чашкой кофе со сливками, она убрала кухню и спальню, поутюжила цветастое платье, слушая вполуха последние известия, повесила его на плечики и подсела к зеркалу.

— Ну, вот и мы. Привет тебе, дорогая Ирина Соловьева!

На нее смотрела очаровательная женщина с короткой стрижкой, чуть вздернутым носом и улыбкой, таящейся в уголках губ. За эту улыбку ее, семнадцатилетнюю, когда-то полюбил муж. Да за зеленые глаза. Так он признавался потом. Молодой, чуть старше нее...

Как странно... Они так любили друг друга, и вот его давно уже нет, а она жива и даже надеется на что-то. Нет, нет, ничего уже больше не будет. Не правда ли, Ирина Соловьева?

Утреннее настроение рассеялось, в глазах появилась печаль.

— Меня не любят уже восемь лет! — Она смотрела на свое отражение, едва сдерживая слезы. — Восемь лет... Как я жива? Конечно, у меня есть дочь как оправдание моего существования. Но Киска скоро вырастет и пойдет своей дорогой. Она уже сейчас тянется к любви, к собственной молодой жизни. Разве я вправе грузить ее своей несостоявшейся судьбой?

Она подперла кулачком щеку.

— У меня нет ни любви, ни любимой работы. Я играю пенсионерку с мышиным хвостиком на затылке. Неужели это предел и ничего больше не будет? — Ирина выпрямилась и строго посмотрела в свои глаза. — Стоп! Ни слова больше. Иначе придется собирать себя по кусочкам. Так уже бывало. Все хорошо. У тебя все прекрасно, Ирина Соловьева!

Набор косметики, кисточки, карандаши, тени, кремы и духи. Чтобы выглядеть ослепительно, как сказал ей один режиссер. Сказал просто так, а у нее-то уж прыгнуло сердечко. Как у девчонки.

Ах, как там много девчонок!

— Ну и что? — Она подкрасила брови и взялась за тени для век. — Если в каждой девчонке на киностудии видеть соперницу — лучше не жить. У меня, Ирины Соловьевой, своя судьба, а значит, надо идти навстречу судьбе и ничего не бояться.

Через полчаса, легкая, прекрасная, с отлетающей сумочкой, она сбежала с крыльца и помчалась на студию. В переполненном автобусе ее прижало к груди молодого человека. Из-под полуопущенных ресниц увидела она атлетическое плечо, крепкую мужскую руку, и в ее душе заиграла волнующая музыка. Уловив это, парень бросил на нее оценивающий взгляд, самодовольно хмыкнул и двинулся к выходу.

«Вот тебе и вся любовь», — усмехнулась Ирина.


Яркие афиши с полуобнаженными красавицами украшали гримерную. Они смотрели призывными взглядами на таких же эффектных мужчин. Мощные лампы струили ослепительный свет, и жара была бы нестерпимой, если бы кондиционер исправно не гнал прохладный воздух.

Ирина села перед безжалостными зеркалами гримерной и откинулась на спинку кресла.

Она не опоздала, хотя добраться сюда было непросто. Длинные тоннели темных коридоров казались бесконечными, запутанные переходы и бесчисленные двери с именами известных режиссеров, названиями снимающихся кинокартин, ряды технических комнат, холлы близ лифтов с курящим и спорящим народом — настоящая ловушка для новичка.

На пороге гримерной картинно нарисовалась полная симпатичная женщина.

— Привет, дорогая, — улыбнулась Ирина.

— Пришла, моя красавица! — Женщина сильными руками принялась растирать в мраморной чаше замороженную смесь жира, краски и заполнителя для грима собственного сочинения. — Подожди одну минутку. Все равно там еще не готово, — кивком головы показала она в сторону съемочного павильона.

Анастасия, задушевная подруга Ирины, хозяйничала здесь вот уже одиннадцать лет, с тех пор как ее привела на студию начинающая тогда актриса Соловьева. За это время расторопная и веселая Настя-маляр окончила курсы художественного макияжа, располнела, стала «крутой», то есть поставила себя так, что с нею, простой гримершей, считались режиссеры и директора фильмов.

«Еще до автокатастрофы», — мельком подумала Ирина и сразу, как ни крепилась, закручинилась.

Тактичная Анастасия, сразу уловив перемену в настроении подруги, бодро заметила:

— Выглядишь на все сто!

— Скорее, на двести, — усмехнулась Ирина.

— У Киски была, беспокойная мамаша? — догадалась Настя. — Как там девочка? Загорела, поправилась? Небось и не вспоминает о доме?

— Пожалуй, — кивнула Ирина. — Ах, Настя! Там такая красота, такой воздух... Замечательное место!

Анастасия уперла руки в мощные бока. Она любила Ирину, жалела ее. Когда-то они дружили домами, мужья увозили их в дремучие леса, на озера, охотились, рыбачили, а они, жены с малыми ребятишками, наслаждались этими простыми дарами жизни.

Хозяйка гримерной покачала головой.

— Вернулась от дочки поздним вечером и затосковала в пустом доме, голуба-душа. Так?

Ирина опустила голову.

— Заметно, да? Еще бы... — Слезы заструились по ее щекам. — Настя, милая, неужели это все? Неужели никогда? Я же ничего не успела, я даже женщиной не была. Держусь как могу, но до каких пор? Ведь уже скоро, скоро... — Она закрыла лицо руками, склонилась к коленям. — Не хочу стареть, не хочу, не хочу...

— Полно, полно... — Анастасия прижала к себе ее голову. — О чем ты горюешь? Не тебе бы так говорить, да не мне это слушать! Да мы тебя, если хочешь знать, еще замуж отдадим, молодую-интересную. С твоими-то глазами!

Ирина подняла лицо.

— Спасибо, роднуша. Прости меня. Все как-то одно к одному. Маму во сне видела... Помнишь, как она за один день ушла?

Анастасия обняла ее и поцеловала в лоб.

— Все будет хорошо.

Ирина вздохнула.

— Что мне делать?

— Работать и дочь растить. Остальное приложится. И не терзай себя. Прошлого не воротишь, устраивайся с тем, что есть.

— А ничего и нет.

— Брось, Ириша. Все при тебе. Расхныкалась, как дитя.

Они помолчали. Слезы Ирины высохли, на губах появилась улыбка.

— Утешительница ты моя. Что это я, в самом деле. Но... Настя, ты же меня знаешь. Я могу играть интересные сильные характеры, не хуже этих девиц, что задирают юбки в каждом кадре...

— Я знаю. Ты и сама молода, посмотри на себя, все у тебя еще впереди. При чем тут юбки?

— Но ведь они заполонили все, и так дурно, безвкусно...

— Так! — Анастасия вновь уперла руки в бока. — Молодых мы уже не любим.

— Я в отчаянии, Настя! Я всех люблю, готова любить, но я хочу играть, играть, играть! Я могу. Я по улицам хожу и словно роль играю. Не вижу, не слышу ничего.

— Так и под колеса схлопотать недолго. Ох, извини! — Анастасия поцеловала ее в макушку и отвернулась к своим баночкам. — Что у нас сейчас? А, пенсионерка. Сочувствую. Надеюсь, потом-то ты сыграешь... О-о, да ты же ничего не знаешь!

Ирина вскинула на нее глаза.

— Чего не знаю?

Подруга посмотрела с ласковой насмешкой.

— А то, что происходит здесь, в родной студии, в двух шагах от тебя! Знаешь? Нет. А тут такое делается, что все на ушах стоят. Можно сказать, с ног сбились, вот как! А она живет себе поживает и даже плавничками не шевелит, рыбка-красноперка.

— Да что у нас может твориться?

Настя с веселой укоризной покачала головой.

— А то, что если проливать по себе горькие слезы, не шустрить и не чуять, то, конечно, ничего твориться вокруг и не будет! Так и оказываются в самом хвосте. А что? Запросто.

Ирина даже выпрямилась, готовая услышать нечто удивительное. В самом деле, она как-то потеряла вкус, уверилась, что яркая интересная жизнь уже не для нее, с ее горестями, хоть бодрилась изо всех сил, но лишь возле дочери чувствовала свою уместность и нужность.

— Ну, что? Говори скорее.

— То-то. Надо и видеть, и слышать, и вовремя успевать туда, где ты, может быть, нужна позарез. Именно ты, и никакая другая. Я даже вижу это. Именно ты, ты, с твоей грацией и артистическим мастерством. Ты, Иришка, поверь мне!

Говоря это, Анастасия преображалась на глазах. Из добродушной гримерши превратилась в хваткого делового человека, доподлинно знающего, как делаются дела в этом жестком мире искусства. Обойдя Ирину, она повернула к себе ее голову, окинула оценивающим взглядом, сосредоточенно хмурясь и кивая каким-то своим мыслям.

— Я не понимаю, — негромко сказала Ирина, осторожно освобождаясь от ее рук.

— Костю Земскова знаешь?

— Ну?

— Ну и ну, баранки гну. Уже последнему лифтеру известно, что он, молодой и гениальный, надежда страны и киностудии, носится сейчас со сценарием «О зрелой женщине на изломе жизни» и не может найти актрису на главную роль. Знаешь ты об этом? Роль зрелой женщины — вот твоя будущая работа. Но он должен все решить сам. Он должен увидеть тебя, ощутить, как свою звезду.

— Впервые слышу. Костя Земсков, такой вихрастый?

— Больше ничего про него не вспомнишь?

— Лауреат в Каннах, кажется. Нет, больше ничего.

— И того с лихвой хватит. Теперь все зависит от тебя. Нельзя же допустить, чтобы он выбрал какую-то француженку! У тебя есть все, что ему нужно, у тебя есть русскость — в глазах, в скулах, в улыбке. Вот! — Анастасия перевела дух и неопределенно пожала плечами. — Хотя, между нами говоря, я не уверена, что у него уже имеется готовый сценарий. Эти художники все могут решить в одну секунду. Даже во сне.

За окном наливалось жаром летнее солнце. Стекла, забранные матовыми жалюзи, не пропускали его лучи, чтобы не создавались тени. В комнату уже заглядывали какие-то люди, торопили, но после грозного ответа хозяйки понимающе кивали и исчезали. Ничего не скажешь, Анастасия любого могла поставить на место.

— Поняла, голубушка моя? То-то. Найди его, покажись повыгоднее, авось повезет, увидит тебя. Действуй, действуй.

Ирина сникла. О, эти смотрины, пробы! Ну почему ей, талантливой, молодой, надо гоняться за кем-то, жеманничать, просить? Ужасно. Но такова актерская доля, особенно женская. Она вздохнула.

— Не вздыхай. Надо, значит надо, — без слов поняла ее подруга.

Повернувшись к столам, заставленным баночками с мазями, краской, пудрой и, конечно же, кисточками, пуховками, карандашами, флаконами, тюбиками, накладными ресницами, бровями, усами, болванками с париками, хозяйка принялась за дело.

Это было ее царство. Под волшебными руками любой невзрачный герой-любовник, мужичок, которому и не снился шумный успех у женщин, получал такую внешность, что глаз не мог оторвать от себя, грешного. А вот Ирина, свежая, нежная Ирина, под ее безжалостными руками превратилась в строгую и сухую учительницу химии, с обожженным реактивами лицом и полузакрывшимся глазом. Такова была роль в картине, которая снималась с явным расчетом на фестивальный успех.

После всех этих разговоров Ирину неудержимо потянуло на съемочную площадку. Играть — так в полную силу. Пусть ее учительница-пенсионерка станет сильной, тонкой и самой пронзительной женщиной фильма. Она, Ирина, сможет этого добиться. Глубина образа, тончайшие переживания, порывистые стремления и глубочайшая душевная мягкость, русскость, интеллигентность — вот что откроется за морщинками и полузакрытым глазом этой женщины. Можно, можно, ах как можно играть!

А жить?

В заключение Настя натянула на нее парик с мышиными прядками над ушами, с хвостиком на затылке и отстранилась, любуясь на свою работу.

— Путная старуха получилась. Все ученики бояться будут. Ха-ха-ха!

— Нормально. Скоро и впрямь такая стану, — с веселым вызовом произнесла Ирина.

— Во-от! То, что надо! Не боись! — в тон ей ответила Настя и всплеснула руками. — Ах, Боже мой! А про юбилей-то мы и не вспомнили, дорогая подруга? Разболтались, как сороки, заслушались сами себя, а главное-то чуть не забыли, из ума вон. Мужу моему, Павлу-то Николаевичу, сорок лет стукнет.

— Сорок лет? — ахнула Ирина.

— Сорок, сорок. Не делай страшных глаз. Все в порядке.

— Когда?

— В субботу.

— Уже в эту субботу? С ума сойти... — Ирина подумала о подарке.

— Не забудь. Пораньше приходи. Гостей назвали полную горницу, угощение придется стряпать как на Маланьину свадьбу. Помощь нужна. А кроме тебя-то никого не удобно просить. Приходи, сделай милость.

— Приду, конечно. Поздравлю Павлуху, сердешного нашего. Спасибо за приглашение.

Ирина поднялась, любовно посмотрела на Анастасию.

— Солнышко ты мое! Всегда-то обогреешь, обласкаешь. Добрая женщина — это чудо света.

— Ну давай, Иришенька, с Богом!

В этот день Ирине удавалось все. Режиссер, известный Владислав Восьмеркин, смотрел на нее во все глаза. Откуда у этой молодой женщины столько мудрой ласки? И эти искрящиеся добротой глаза, легчайшие изящные движения, и весь облик старых настоящих учителей, уже исчезнувших, кажется, из нашей огрубевшей жизни? Не в силах сдержать восхищение, он бурно похвалил ее после съемок.

Ободренная его похвалами, Ирина и впрямь разыскала Костю Земскова. Была не была! Что это, в самом деле! Надо идти вперед!

Тот сидел за столиком в буфете с бутылкой пива и воблой. Ах, как это было некстати! Запрет на деловые переговоры во время еды, негласно принятый на студии, охранял его. Костя был спокоен и задумчив. Ирина задержалась в дверях, постояла и... направилась к его столику. Сделав первый шаг, она решилась и на второй — вежливо подсела к нему с разговором. Поняв, о чем идет речь, Костя стал дико хохотать, взлохматил свои вихры, сказал, будто ничего не знает ни о сценарии, ни о фильме, и тут же выдал себя, проговорившись, что думает о нем круглые сутки, но никак не может свести концы с концами, сконфузился и убежал, оставив и бутылку, и воблу, скрылся от этих голодных на роли актрис с их вечными звездными притязаниями. Несносно, несносно!

Ирина, вздохнув, вышла из буфета.



предыдущая глава | Три года ты мне снилась | cледующая глава







Loading...