home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Маки

«Парень с девкой расставалися, девка ох как убивалася-я-я…»

В кромешной тьме различимо лишь пятнышко манишки. Привидение движется по сцене, к большому нашему недоумению. Вспыхнувший свет призван все объяснить. Это пьяный горбун воротился домой. Свет включила нянюшка.

— Ай, червячком пьяненьким ползет батюшка, ай, до чего окаянные батюшку довели…

Пока она усаживает его, свое дитятко, горбун по-сценически быстро трезвеет.

— Я оскорблен, няня. Господи, как я оскорблен…

— Да, батюшка, да, мой золотой.

Няня не принимает всерьез его пьяных обид. Ее больше заботит другое:

— Пальтишко-то извалял как, намедни чинила.

Входит Аркадий, бедный студент.

— Не спишь, Аркадий?

— Как видишь.

Две реплики, безжизненные и плохо сыгранные, только что громко.

— Аркадий, я оскорблен, я весь дрожу.

— Да кем?

Все то же театральное притворство.

— Страшно сказать, мой двойник. Я уже уходил. Меня одевают. Вдруг он: «Эй, — кричит, — мне вперед этого прелестника», — и зелененькую протягивает. Швейцар к нему, а я стою… на виду у всех (главное для горбуна). Обида глаза застила, не помню ничего. Очнулся на извозчике.

Пауза — чтоб было где зачерпнуть недостающей выразительности. Студент Аркадий сомневается:

— Где это видано, чтоб швейцару трешницу давали. Пьян ты.

— Я? Пьян?

— Ну, тогда это Роги-Ноги все устроил. А, Сергевна? Расскажи, что ты мне давеча рассказывала, расскажи барину, а то он, поди, не знает.

— Смейтесь, смейтесь…

Ворчание Сергевны, глубоко убежденной в своей правоте старухи: мол, смейтесь, смейтесь, еще наплачетесь. По логике вещей она должна рта не раскрывать, зная, что за этим последует: лишь насмешки одни. Но театральная условность хуже пытки — заставит заговорить вопреки желанию. Постепенно то ли актеры разыгрываются, то ли сама пьеса становится лучше, но зрители начинают забывать, что они в театре.

— Смейтесь, смейтесь, да только попомните мои слова, — говорит нянька. — Наплачетесь еще. Люди рассказывают, что Роги-Ноги объявился страшенный. Ухи как трубы выставлены, чтоб все слышать, бельма пучие торчат, а ноги, как ходули, книзу загинаются ободьями и назад в голову уходят рогами.

— Как кресло-качалка, что ли? — смеется Аркадий.

Минутой раньше он сам опустился в такое кресло и теперь для наглядности начинает раскачиваться. Но старуха пропустила насмешку мимо ушей. Она под впечатлением от своих же слов. Кряхтя, подбирает с полу пальто.

— Много лет ждали его прихода. Еще когда старики боялись. Знать, пришел. Стало быть, при жизни моей беда будет… Что это?

Горбун, до сих пор безучастный ко всему, вздрагивает.

— Штопка-то не моя… — смотрит она. — Да и пальто чужое… Вон…

Из кармана выпадает конверт. Горбун в волнении вскрывает его. Пальцы, тонкие, белые, как у всех горбунов, не очень ему послушны. Пробежав глазами написанное, опускается на диван.

— Аркадий, что это?

Тот берет письмо и читает:

«Всем тайным слугам моим повелеваю собираться в кружки и в них жить. В самых неожиданных местах пускай, чтобы были кружки. Тем, кто рождены в нумерах или горбаты, по ночам петь в трубах, не давая людям уснуть. Также останавливать часы в домах, заводить остановившиеся. И главное, майору Котенко: отлов щенков чтобы уже теперь начинал (которых топят) и нарекал их человечьими именами.

Огненными буквами, Роги-Ноги».

Молчание. Аркадий резко встает, оттолкнув кресло-качалку. Сильный молодой человек: оно отлетает в темный угол. Сцепив на затылке пальцы, Аркадий принимается ходить по комнате. Вдруг останавливается:

— Норманд! — и смотрит так, как если б одним окриком можно было прогнать наваждение. Как если б это была чья-то придурь. — Норманд, тебя разыгрывают, и, признаться, ловко. Не теряй головы. Сейчас мы все выясним. Во-первых, кто рассказал Сергевне всю это белиберду? «Люди…» Кто именно? Сергевна?

Но старуха исчезла.

— Няня? Куда она девалась… — Норманд, казалось, вышел из состояния оцепенения. — Няня?

Однако комната была пуста.

— Ничего не понимаю, — говорит Аркадий. — Она же никуда не уходила, дверь закрыта. Не этот же рогатый ее унес.

Подходит к окну и машинально толкает раму. Заколочена.

Норманд:

— Постой, Аркадий, послушай, здесь что-то не так. Я это чувствую всем своим нутром… своим горбом. Ты никогда не видел мой горб. Это огромный нос, обращенный ноздрями вверх. У меня ужасное предчувствие, Аркадий. Здесь арифметика тебе не поможет.

Раздавшийся странный звук пугает обоих. Словно предсмертный стон. От него по спине пробегают мурашки. Он умолкает, но через мгновение повторяется с новой силой. В поисках его источника Аркадий мечется по комнате. Но тут Норманд вскакивает, как ужаленный, и заглядывает под диван, на котором сидел:

— Няня! Что это ты затеяла? Вылезай!

Старуха, охая, выползает. Аркадий утирает рукавом лоб:

— Ну, Сергевна, ну, старая… Чего тебя угораздило лезть туда?

Старуха продолжает охать. Потом начинает плакать, как ребенок.

— Ну, нянюшка, голубушка, ну, будет, — успокаивает ее Норманд, — ну, чего ты испугалась?

— Испугаешься тут, — всхлипывает нянька, — испугаешься, когда от Роги-Ноги уже письмо пришло. Теперь и сам пожалует.

— Обрати внимание, по отдельности ни письмо, ни все эти россказни не страшны, разве что необъяснимость их стечения. Ее же, наоборот, пугает только чудище. — За деланой рассудительностью Аркадия кроется страх.

Норманд его не слушает.

— Расскажи, расскажи, нянюшка, как это «пожалует»?

— Очень просто, он дорогу-то теперь знает.

— Почему «теперь»? А раньше? Да ты сядь. А лучше ложись, ложись — и все расскажешь.

Обессиленная, старуха ложится.

— Он уже раз приходил, хотел дорогу разведать.

— Откуда ты знаешь?

— А глаза мои видели, он в том углу стоял.

— Как это?

— Вы покудова письмо читали, он там стоял, — показывает на кресло-качалку. — Вот я под диван и схоронилась.

— А зачем ему надо было опять уходить?

— А он воротится, красу наведет и воротится.

— Красу? Что за красу?

— Чтобы нас усыпить. Он нарумянится, он напомадится, и дух от него пойдет сонный. Кто почует его — не возрадуется.

Тут вмешался Аркадий:

— Ну, довольно. Ты поговорил, теперь мне позволь. Скажи, Сергевна, откуда тебе известно вообще про Роги-Ноги? Читала ль где или слышала?

— Читала… скажешь. Видела своими вот глазами, как тебя вижу. Стоит огромный, красный…

— Да нет, это ты сейчас видела, а до того, раньше, ты ведь о нем и раньше знала. От кого?

— Люди рассказывали.

— Какие люди? Мне люди ничего не рассказывали. И ему ничего. Значит, не все люди про это знают. Ты постарайся вспомнить, кто тот человек, который тебе это сказал, как его зовут?

Старуха (помолчав немного):

— Ну, Уляшка Дворникова.

— Вот видишь. А она откуда знает, ей кто рассказывал?

— Кто? Люди, кто еще?

— А все-таки? Вспомни, потрудись, может быть, она говорила, что кто-нибудь просил тебе непременно пересказать, да чтобы мы об этом ненароком узнали?

— Да не вем я, не вем ничего.

— В слушании дела объявляется перерыв. Отдыхай, старая. (Обращаясь к Норманду.) Дело ясное, что дело темное. Схожу к Уляшке.

Норманд качает головой и вздыхает.

— Ты чего?

Норманд:

— Спит Уляшка мертвым сном. Поздно уж ее расспрашивать.

— Что значит поздно? Разбужу. Не прынцесса.

— Ну, смотри.

— Норманд, ей-богу, я тебя не понимаю. Тут бредни, а ты…

Уходит. Норманд смотрится в зеркало — лицо, шею. Снимает пиджак, развязывает галстук, отстегивает пластрон. Все очень медленно, красуясь перед кем-то неведомым. Повернувшись спиной к зеркалу, чешется о него своим пиком. Сначала легонько, затем все яростней. Зеркальная поверхность больше не приносит ему облегчение. Тогда он ложится на спину и, быстро суча ногами, движется по полу — будто плавает. Так же точно появился он на сцене впервые.

Снаружи слышны крики. Норманд поспешно берет со стола письмо, прикладывает его, наподобие пластыря, к воспаленному горбу, поверх — сорочка. Не видя пиджака, срывает со стены халат — в нем, волочащемся по полу, он пребудет до конца.

Голос за сценой:

— Ишь какой хитрый барин стал! Спохватился про Роги-Ноги, когда тот уже по дому разгуливает.

Входит Аркадий:

— Пьяная стервь!

Он так возбужден, что не замечает никаких перемен в одежде товарища. Наконец успокаивается:

— Ладно, черт с ней. Начнем с другого конца. Как попало к тебе это письмо? Ты говорил, у тебя вышла какая-то там история. Можешь рассказать еще раз?

— Зачем? Мне же спьяну почудилось.

— Ну, брось, это глупо. В наших общих интересах это распутать, и поскорее.

— Ошибаешься, мои интересы у меня за плечами.

— Норманд, какая муха тебя сегодня укусила?

— Нас покусала одна и та же муха, только мне нет нужды притворяться.

— Ты не прав, Норманд, и я прошу тебя: не упрямься, расскажи снова все по порядку.

— Пожалуйста, раз это для тебя так важно. Я ужинал у Прасникова. Днем выяснилось, что я смогу выставить не только «Прасола», но и «Смерть Скопина-Шуйского». («Ах вот что, он художник», — с облегчением вздохнули зрители.) Вечером пошел к Прасникову. Ну, одна особа за мой столик просится. Спрашиваю, чего желает. Только кофий с пирожными, но чтоб и я непременно с ней. «Люблю, — говорит, — сообща вкус испытывать», — и смеется. Поел я их тоже. И так мне чего-то худо от этих пирожных стало… Ты хотел, чтобы все по порядку, вот и слушай… Худо, не передать как. В кишках вулкан, в глазах муть. Закурил — еще пуще. А она говорит: «Пойдем-ка ко мне». Мне как раз полегчало. Сошли мы, пальто из гардероба мое выносят, и тут — он. Отколе и взялся-то? Голос у него — будто не из груди, а из жабер. Как гадина раздавленная, такой мерзкий. «Эй, — говорит, — вперед мне!» Она его под руку и с ним за дверь. Я стою. И, представляешь, в слезы. Бухнулся, видно, на пол.

Аркадий:

— Происшествие. Получается, женщина тоже. Одно мне ясно: как подбросили тебе это письмо. Рассказать? Когда вы спускались, он тебя уже поджидал. В залу даже не входил, его бы ты как раз заметил.

Норманд:

— Он мог быть в кабинете…

— Допустим. Женщина явно с ним. Ее подослали, чтобы кто-нибудь другой не помешал. С пирожными странно — от которых тебе нехорошо сделалось. Она их тоже ела?

— Да.

— Возможно, совпадение. Я третьего дня тоже животом мучился. Дальше все шло как по нотам. Тебе надевают пальто. Вдруг этот, со своей зелененькой. Швейцар, поди, вообразил, что вы состоите в одной организации, причем тот рангом выше. В результате неизвестный уходит в твоем пальто и с твоей дамой под ручку. Когда дурень понял, какого дал вольперта, он схватил пальто того, с письмом в кармане, и усадил тебя на «ваньку». Так?

— Так… Только что это меняет?

— Что меняет? Посмотрим на все с другой стороны. Кому это могло понадобиться и зачем? Кто-то шутку с тобой сыграть надумал? Но, сдается мне, дело нешуточное. Кому ты сказал, идешь к Прасникову? Норманд!

— Не знаю, мне опять нехорошо.

— «Нехорошо»… Ты кому-нибудь говорил об этом?

— Никому я ни о чем не говорил. Оставь меня. Видишь, мне больно.

Ложится на диван, вскрикивает: чуть не задавил няньку Сергевну.

Аркадий:

— Пьяная стервь… (Смотрится в зеркало, повернувшись щекой.) Что за черт!..

Норманд кривится от боли.

— Зеркало грязное, какая-то дрянь размазана… Узнать бы, кто с ней говорил. Уверен, что с ней накануне говорили… Эврика!

В углу, где кресло-качалка, часы бьют полночь. Горбун выпрямляется — словно уже могилою исправлен.

— Ты слышал?

— Что?

— Часы! Они идут!

— Не понимаю.

— Они сломаны.

У Аркадия в груди все оборвалось.

— Их можно было починить.

— Помнишь, в письме говорится: «Останавливать часы в домах и заводить остановившиеся»? Дрожишь, Аркадий?

— Идиот! Психопат! Часы идут… Страх божий! Уже десять тысяч раз их могли починить, пока тебя дома не было. Айн момент… Сейчас выясним, приходил ли сегодня кто. Сергевна… няня…

— Она уснула.

Ходят по комнате, сторонясь темного угла.

Норманд:

— Аркадий, давай сыграем в шашки.

Аркадий пожимает плечами. Усаживаются, играют в молчании.

Норманд:

— Что?

Аркадий:

— Что?

— Ты что-то сказал?

— Ничего не говорил.

И снова тишина.

Норманд:

— Аркадий, а к чему ты сказал «эврика»?

— Эврика? A-а, постой, я же совсем забыл. Минутку. (Встает.) Это в газете было. Минутку. Она у меня где-то тут.

Принимается искать и наступает на пиджак, брошенный Нормандом на пол. Смотрит в недоумении.

— На, прочти (газета валялась рядом). Вот здесь. «Встреча с „духами“». Вслух читай.

«В час ночи мещанка Голова, владелица меблированных комнат в доме 22/24 по Малой Грузинской улице, проснулась от стука в дверь. Голова занимает второй этаж, тогда как сдаваемые ею комнаты помещаются внизу. На ее вопрос, кто там, ответа не последовало. Посмотрев в глазок и убедившись, что снаружи никого нет, Голова вернулась в спальню и легла в постель. Но заснуть не могла, встревоженная таинственным стуком. Стук этот был тем более странен, что на двери имелся звонок, который исправно работал. Напрасно Голова уговаривала себя, будто это ей почудилось. Когда же она начала успокаиваться, стук повторился. На сей раз стучали уже в окно. Подняв голову, Голова увидела, что прямо на нее смотрит белое, как известка, лицо. Остекленевшие глаза были неподвижны, а во лбу зияла страшная кровавая дыра. Вскрикнув, Голова, подобно пушкинской графине, лишилась чувств. Тогда „дух“, взобравшийся на второй этаж по водосточной трубе, проник в квартиру, взял из буфета 500 рублей ассигнациями и золотые часы, принадлежавшие покойному П. И. Голову, хранившиеся там же, и скрылся. Как установило следствие, грабителем оказался младший приказчик из „Универсаля“ купца Калистратова С.Громов. Взятый под стражу, он сразу во всем сознался и показал, что маскарад им придуман был исключительно, чтобы избегнуть кровопролития. Для этих целей он купил театрального грима…»

— Тебе не кажется, — перебил Норманда Аркадий, сам же давший ему газету, — что чем-то пахнет?

Оба принюхиваются.

— Пахнет, Норманд, ты чувствуешь?

Лицо горбуна исказилось гримасой страха, сменившегося, впрочем, выражением мрачной торжественности (газета — забыта).

— Знакомый запах, а?

Аркадий порывается открыть окно… ах да, оно заколочено.

— Что бы это могло быть?

— А ты еще не понял, Аркадий? Помада… Нянюшка моя бедная говорила, что он только красу наведет и от нее дух сонный пойдет. Роги-Ноги, Аркадий, явился.

— Да ты с ума сошел! Ты же с ума сошел! Роги-Ноги… Какой-то сумасшедший ему письмо подбросил… где оно! (Смотрит на стол.) Где письмо, я спрашиваю!..

— Не знаю.

— Оно лежало тут. (Ищет повсюду, под столом, откидывает скатерть — будто потерял билет на последний в своей жизни пароход и тот уже отчаливает.) Где, говорю? Кроме тебя, некому было взять!

— Я не брал.

— Нет, врешь! Врешь, гадина раздавленная! Ты это сделал! Все сам подстроил! Чтобы я усомнился во всем, чтобы свихнулся. Это подстроено против меня. Я, думаешь, не вижу? Змеи! Зверье сумасшедшее!

Снова наступает на пиджак. Поднимает.

— О, какая вонь, какое зловоние… — Выворачивает карманы.

Норманд:

— Ошибаешься, у меня этого письма нет, можешь меня обыскать, если хочешь.

— Тогда у старухи. Сейчас она мне все скажет.

— Ничего она тебе больше не скажет.

— О Господи…

Аркадий опускается на край стола, роняет голову на грудь. Руки плетьми. Горбун — Нерон. Но не выдерживает, кидается на шею к своему товарищу. И так застывают.

А в темноте, в углу, где стояло кресло-качалка, мерцают очертания Роги-Ноги. На круглых, как колеса, ходулях, растущих из головы и туловища разом, выдвигается чудовище на авансцену, становясь все выше и грознее. Мешая упасть занавесу, оно сходит в зал. А в зале пусто. Только гуляет ветер.


ВСТУПЛЕНИЕ Незабудки | Шаутбенахт | * * *