home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Александра Константиновна Бахметьева

7/20 июня 2005 года почила о Господе Александра Константиновна Бахметьева (Шура Ряжская, как ее называли в катакомбной среде).

С Шурой была связана целая эпоха в нашей жизни. Мы познакомились с Александрой Константиновной в самом начале 1990-х годов, и наше христианское становление протекало при постоянном с ней общении. Подлинное знакомство с Катакомбной Церковью в ее прошлом и настоящем было бы немыслимо без общения с живыми носителями катакомбной традиции. И наша Шура, несомненно, являлась одной из самых удивительных катакомбниц. Ярчайшая личность, но со сложнейшим характером, со своими слабостями и достоинствами, при этом — неисчерпаемый кладезь народной мудрости и духовных поучений. Простая рязанская крестьянка, малограмотная, но наделенная умом и поразительной рассудительностью и в духовных, и в житейских вопросах, она производила неизгладимое впечатление. Воспоминания о ней, ее поучительные истории и рассказы могут быть весьма полезны для всех интересующихся историей Русской Церкви.

•к к к

Родилась Александра Константиновна Бахметьева 8 мая 1931 года в селе Сысои Сараевского района Рязанской области. Ее родители, простые крестьяне, были

верующие, однако хотя и крестили ее во младенчестве , но какого-либо церковного воспитания дать не могли. Церкви в селе уже не было. Свято-Никольский Бавы-кинский монастырь, располагавшийся рядом с селом, 165 после богоборческой революции был закрыт, а монахини и священнослужители арестованы и отправлены в тюрьмы. До двадцати с лишним лет Александра не имела никакого понятия о церковной жизни. Позднее она вспоминала166:

«Жила, как все девочки мирские, ходила в клуб. А потом заболела неисцелимой болезнью, нервное состояние. Мне двадцать один с половиной год был. Сидела я дома и все плакала, плакала... А тут одна женщина в тюрьму собралась, посетить матушку Магдалину. Та была монахиней Бавыкинского монастыря из нашего села. Я тоже попросилась: “Тетя Поля, возьми меня с собой”, — и к маме: “Мама, дай мне денюжку на дорогу, я в тюрьму поеду”. А мама обрадовалась — девка сидит, тоскует, пусть поедет, чем-то успокоится. Приехали мы, говорим: “К Неклюдовой”. А они: “Она освобождена. Возьмете ее?” А мы не долго думая говорим: “Возьмем”. Они нам выдвигают ее. Ворота там такие... пятиконечные звезды. Выдвигают матушку, и с ней еще двух. Все старенькие. “А этих двух возьмете?” — “Возьмем”. Одна лежит, не двигается, ее назад забрали, она вскоре и умерла. А другая сидела, мы ее взяли, она от нашего села через два села жила.

Про нашу матушку начальник сказал: она чистейшего пути патриарха Тихона. Мы ее повезли в наше село Сысои. Она и говорит: “Как же я буду правило справлять? Мне тяжело, а послушницы нет”. А я ей: “Матушка, я буду к Вам ходить, читать и помогать”. Она: “Хорошо”. А я до этого выучилась читать по-славянски. Были у нас две сестры в деревне, они читали Псалтырь, и я к ним ходила. Стою и смотрю через плечо, так и научилась читать. Одна из них была горбатенькая и не могла ходить толком. Еле-еле. Прямо страсть. Мне ее так жалко было. Я ей говорю: “Мария, пойдем к источнику”. У нас в лесу святой источник. Мы там и с матушкой Магдалиной потом службу справляли. Она говорит: “Я не дойду, как я пойду?” А я ей: “Пойдем!” Пошли. Она ляжет, полежит, дальше идёть. Идёть-идёть, ляжет... А я сижу рядом. Так дошли. А после источника она ходит прямо. Горб остался. Но она ходит и копает огород, и все делает.

И вот с этими двумя сестрами и с моей подругой Маней мы и стали ходить к матушке молиться. Матушка всему меня и научила — всем службам, уставу. Она была строгая. Скажет: “Читай!” А я плохо себя чувствую: “Матушка, не могу”. А она властно: “Проканонарь мне и потом ложись, вот койка моя”. Ляжу-ляжу. Матушка: “Саня, вставай!” А то как-то за виски меня потащила к аналою. Я пришла и стою сзади, не подхожу. А она за виски и к аналою: “Читай, пой!” Но я не обижалась...»

О матушке Магдалине Александра всегда вспоминала с любовью и подчеркивала, что именно благодаря ей она встала на путь истинной веры. «Промыслом Божиим я к матушке Магдалине попала», — неизменно начинала Шура рассказ о своей жизни. Это от матушки Шура узнала и о декларации митрополита Сергия, и о последовавшем за ней разделении в Русской Церкви. «Детка, это еще не все», — как-то сказала выучившейся читать и справлять службу Шуре матушка Магдалина. «А что еще нужно, матушка?» — спросила Шура. «А еще нужно, чтобы ты никогда не ходила голосовать и никогда ногой не ступала в советскую церковь». И вот с той поры Шура никогда не голосовала и в церкви не бывала. Она ясно и подробно могла объяснить, почему нельзя ходить в открытые церкви, а кратко как-то выразила это следующим образом: «Потому что там служат “по-красному”, а не по апостольским заветам и потому что советская церковь приняла декларацию Сергия».

Что в открытых церквях служат «по-красному», Шура сама позже убедилась, когда во время какой-то очередной антирелигиозной кампании она лицом к лицу столкнулась с местными властями. Из района за ней приезжали какие-то милицейские чины и настойчиво допытывались, почему она не ходит в открытые храмы. «А какое вам-то дело? — удивлялась Шура. — И почему вы заставляете туда ходить и почему мучаете нас, христиан?» Представители советской власти ответили: «Да потому, что мы строим коммунизм и эта церковь идет с нами в один шаг. А вы167 подгрызаете, как червь дерево, подгрызаете коммунизм»...

Так совершенно аполитичные, тихие и скромные катакомбные христиане, весь протест которых выражался в духовном неприятии безбожной власти и в устранении от участия в ее общественно-политических мероприятиях, представлялись этой властью одними из самых опасных и вредных элементов. И им не должно было быть места ни в светлом коммунистическом будущем, ни в социалистическом настоящем. В сталинские времена их безжалостно уничтожали в лагерях и тюрьмах, а в хрущевские преследовали по закону о тунеядстве, лишали всякого имущества и высылали в Сибирь168. Шуре посчастливилось. Ее не стали трогать, по-видимому, приняв во внимание ее инвалидность.

А о матушке Магдалине Шура рассказывала еще такую историю. Как-то во время советских выборов к ней в дом направились с избирательной урной. Такова была практика — ко всем не пришедшим на избирательные участки отправлялись на дом и принуждали положить бюллетень в урну. Должно было быть обеспечено 100 % (или 99, 99 %) участие в этой бесподобной акции «выборов», где на самом деле никакого выбора не было, а «тайное голосование» сводилось к собственноручному заполнению заготовленного бюллетеня с избранными и указанными партией и правительством кандидатами.

Знаменательно, что к этой чисто формальной процедуре очень щепетильно относились обе стороны: и безбожные власти, и их духовные противники, верующие христиане. С какой настойчивостью власти принуждали их к участию, с таким же упорством истинноправославные христиане уклонялись и отказывались, усматривая даже в чисто формальном участии в выборах причастность к безбожной власти и ее антихристианским целям. Все истинно-православные пастыри категорически запрещали своим пасомым голосовать. Так и матушка Магдалина наставляла Шуру и ее сомолит-венниц. И вот однажды к матушке подъехали в день выборов с урной, а Шура называла ее «урыльником»:

«Стучат. Она: “Кто?” Они: “Мы приехали, матушка, голосовать будете?” Она дверь открыла, поговорили, и она по-бегла за топором. Она думала, что они полезут в ее келью. Выбегает к ним с топором, положила топор на порог: “Вот, зарубите меня, нежели вы эту пакость протащите ко мне в келью”. А они как увидели топор, испугались и побегли, думали, наверно, она драться с ними будет топором-то...»

В последние годы матушка, по словам Шуры, пребывала в «шоковом состоянии». Перед Пасхой в село нагрянули районные власти и пригрозили матушке, что если на Пасху она будет собирать народ, то ее заберут в тюрьму. В этот момент у матушки уже были люди (вычитывали службы Страстной седмицы). Кто-то из мужиков сказал: «Чего вы приехали пугать старую матушку? Лучше займитесь делом, смотрите, какая сильная вода, вон мосты плывут». А одна девочка, которой «громом» обожгло живот, и матушка ее вылечила, как заплачет: «Никому матушку не отдам, никому матушку не отдам. Матушка меня вылечила, а ваши врачи никак не могли, буду за матушку стоять».

Народ все же решил не собираться, чтобы не подводить матушку. На службе было всего пять человек, в том числе и Шура с Маней. В половине двенадцатого началась страшная гроза, молнии кругом, дождь проливной. Так те из района и не приехали. Службу справили. Но матушка Магдалина, очевидно, после нервного потрясения так и не оправилась, стала какие-то нелепые и странные фразы говорить, хотя, возможно, она и юродствовала. Как-то Шура съездила на лечение в Москву, а когда вернулась, матушка ее встретила следующими словами: «Ну, побыла в Москве, вся черная приехала, одни зубы белые остались». — «А и то правда, — соглашалась Шура. — Такого насмотрелась в Москве, прожив среди неверующих!» Потом матушка стала требовать: «Меня земля зовет, везите меня на мою родину». Какая земля? Но свозили ее в Самбор, между Ряжском и Мичуринском. И вскоре матушка преставилась.

"к к к

Хотя Шура во всем и слушалась матушку Магдалину, но поиски истинных священников она вела самостоятельно:

«Когда я прочитала книгу Иоанна Кронштадтского “Моя жизнь во Христе”, как один ехал и хотел его увидеть, а ему сказали, что он никогда не увидит отца Иоанна, так и я все время искала священника, а мне все время говорили: “Александра, ты и не думай, ты никогда не попадешь”. А я стану перед иконами: “Господи, пошли мне истинного пастыря и Истинную Церковь, чтобы я смогла спастись и свои грехи одолеть”. И всегда мне Господь открывал.

Сейчас я вам расскажу. Вот когда мы с матушкой молились и с моей подругой Маней, она после службы всегда говорила: “Давайте стишки петь духовные или же жития святых читать”. И вот на такие места напали, где написано, что Истинная Церковь будет до скончания века, что таинства, истинное священство и литургия будет до скончания века. Но мы-то с матушкой молимся, нет у нас пастыря. И мы чувствовали это в себе, что нам чего-то не хватает. Между нами все спор, задор, мы не совершенствуемся. А я этой Мане, своей подруге (она была на девять лет моложе), говорю: “Маня, нам надо искать священника”. Матушке стали говорить. А она: “Батюшков теперь нет. Их всех в тюрьмы посадили”.

Но меня это не удовлетворило, и я стала тайно от нее искать. Вот нам говорят, у нас в районе три матушки живут. Я поехала и Маню с собой взяла. Говорили-говорили. Я им: “Матушки, вот мы молились-молились, но у нас нет пастыря. А в Писании сказано, что до скончания века они будут и их истинные найдут”. Они говорят: “У нас был Ряжский батюшка, духовник. Но его взяли в тюрьму, замучили. Но вот знаете, вы поехайте в Тамбовскую область, в Моршанск, там есть две матушки, и у них есть истинный батюшка, катакомбный. Улица там двойная”. Когда я их потом спросила, почему же они сами не ездят к ним, если у тех есть священник. Они говорят: “А мы боимся, что нас посодят”.

Но как я поеду в город, где я сроду не была? И как я буду искать этих матушек, двойной переулок, и как они ко мне отнесутся? Но помолилась Богу и поехала. Вы знаете, поехала искать, — здесь Шура даже прослезилась. — Как вспомню, прямо не могу... Вот как помню, приехала я в этот Моршанск. Вот как сейчас. С этими грибами тоже. Всегда я с этими грибами. Вот я повесила грибы на руки, на ниточки нанизала. Вроде я хожу по домам и продаю, чтобы мне этих матушек найтить, у которых батюшка. Вот слушайте, это прям история!

Я подхожу, нашла этот двойной переулок. Но как найти матушек? Люди там идут. Я спрашиваю, кому грибы нужны продажные. А то как подойти? Что подумают? Может, какая предатель ходит. Тогда ведь боялись. Потом спросила, нет ли тут матушек. Женщины сказали, есть, есть матушки, и напротив дом показывают. Я захожу к ним. (Это мой первый поиск этих батюшков.) Пришла к ним. Богу помолилась. Две матушки. И говорю:

— Матушки, вам грибы не нужны?

— Да, нужны, только вот денежков-то нет.

Я им отрываю ниточку:

— Возьмите ради Христа. Матушки, скажите, вы в церковь ходите или нет?

А они такие прямые:

— Да, детка, мы в церковь ходим.

— А мне нужно таких матушек, которые в церковь не ходют.

Они мне сказали дом, номер. Я иду к тем. А эти в советскую патриархию ходят, зачем мне они? Какие они катакомбные? Иду к другим. Пришла. Так прямо открывают, от чистой души открывают. Я зашла к ним, Богу помолилась, пропела. Одна матушка Евдокия, другая Пелагия. Я говорю:

— Матушки, вам грибочки?

— Да они дорогие...

Ну, я им тоже оторвала и говорю:

— Матушки, вот я к вам приехала, станция Вёрда. Там матушка Анна была, Нина и Мария.

— Да, мы их очень хорошо знаем. Ну а вы что к нам?

— Матушки, мне так хочется истинного священника.

— Есть у нас.

Я спрашиваю:

— А мне можно к нему?

— Можно, но поездите к нам год, помолитесь. Мы вас проверим,узнаем.

Проверим, узнаем... И мы ездили к ним год. Год! По поезду, по автобусу к ним каждую Божью неделю, каждый Божий праздник. Это расстояние... Полтора часа поездом и полчаса автобусом или машиной грузовой в один край. Но это с пересадками, очень долго. Вот мы так ездили к ним. Потом они повезли нас к священнику. Так мы узнали батюшку Виссариона. Он жил в селе Ляда Тамбовской области, между Тамбовом и Моршанском. А оттуда узнали воронежских. И так постепенно ниточка шла, и шла, и шла... И подошла до тех пор, пока я сюда в Москву попала...»

Здесь Шура несколько отвлеклась от повествования, а слушающие стали спрашивать ее о практике причащения катакомбников:

«Старенькие матушки не ездили, или сам батюшка их Запасными Дарами причащал, или если сам был слаб, то посылал матушек. Благословит такой сосудик, там Дары. Вот матушка приедет, расстелит, что-то там положут, и те, кто причащается, прямо сами подходят и ротиком берут, это сухие Дары. А кто мог, тот сам ехал. Трудно все было...

— А как отпевали?

— Вот у меня родители умирали. Был отец Иларион в Туле, он прислал матушку. И она приезжала с Запасными Дарами, на груди везла. Отец Иларион сказал: если мама умрет, то схоронишь, приедешь ко мне, я отслужу погребение.

Когда она умерла, я поехала к отцу Илариону. Он погребение отслужил.

— A-а, заочно.

— Нет, при мне.

— При вас, но мамы-то не было.

— Ну, мамы не было. Но это можно. Это икономия, по нужде. Отслужил, землю дал и сказал: “Вот, вырой на могилке землю крестом и туда землю засыпь”. Я так и сделала. И то же с отцом».

К отцу Илариону Тульскому Шура попала через катакомбных матушек в Воронеже, матушку Маргариту (Чеботареву) и других. После кончины отца Илариона Шура окорм лилась у отца Михаила Рождественского, о котором узнала также через воронежских матушек.

«Отец Михаил был истинный пастырь. У него много было людей. Все к нему, и из Питера, и из Воронежа, и из Сибири, отовсюду, со всех мест. Я ездила к нему на службы в Москву. Он служил у Акима Ивановича... Вот, не помню точно адрес, знаю, что рядом с метро “Войковская”. Причащал отец Михаил Запасными Дарами. Литургию, когда выезжал, не служил. Опасно было. Он служил только у себя дома, в Брянской области, где жил после лагеря. Я у него была несколько раз, когда он служил там. Я все время ездила. Мама все боялась за меня: “Ой, девка, я боюсь, тебя посодют”. А я: “Мама, не посодют”...

Однажды отец Михаил говорит мне: “Нужно поехать к отцу Тимофею, отвезти письмо”. Летела я на самолете. Из Москвы — в Краснодар, а оттуда в Майкоп. Да еще в Орле — пересадка, я почему-то не сквозным летела. Мне с сердцем плохо. Мама ничего не знала. Если бы она узнала, куды я летаю, она бы ахнула. Никто меня не провожал. Я боялась. Как же я полечу, мирская девка? Как кого-то искать? Все на меня смотрят, а я по-деревенски одета. Говорят: “Девушка, чего ж ты так бедно одета? Тебя бы нарядить и преобразить, ты же будешь ох”.

В Майкопе нашла улицу, дом отца Тимофея. Изба, как и моя, только стоит в конце. Стучуся. Выходит отец Тимофей, такой радостный старичок. Штаники на нем простые...

Ни дать ни взять, как владыка Гурий. Штаники на нем простые, рубашка простенькая и, как раньше старички препоясывались, поясок сверху. Я ему говорю, что я от отца Михаила письмо привезла. Они сидели вместе и знали друг друга. Он пригласил в дом. Домик у него — две комнатки. В одной служит литургию. Три матушки с ним. Это хорошо, что три, а то бывает, что два человека чужие живут, а это неправильно. Матушки скромные, никуда не вникают и не встревают.

Отец Михаил пишет отцу Тимофею: нам надо найти епископа. Отец Тимофей посылает меня в Краснодар. Там есть Федя Журбенко. У него родственник за границей, он может что-то узнать. Приезжаю в Краснодар, нахожу дом, открывает дверь девка, девка хорошая, пропускает меня: “К сожалению, Феди нет. В тюрьме, посадили... Из-за чего? Он имеет связь со старинным епископом. КГБ приходила и требовала: или поступай на работу, или иди в нашу церковь. Он не согласился”. Домик тот, где жил Федя, принадлежал катакомбной матушке Наталье. Она была высокой духовной жизни. К тому времени уже умерла. Домик — прямо настоящая церковка. Иконы все старинные...

При мне стали собирать в тюрьму посылку. Хлеб разрезали, кусок вынули и письмо вовнутрь заткнули... Я уехала и больше туда не ездила, только слышала, что Федю старинный епископ не благословил на священство, а он, после того как из тюрьмы вышел, не послушался и поехал в Сибирь и принял хиротонию от неправильного. Потом уже слышу, он епископ.

Когда отец Михаил помер, я приехала в Воронеж к матушке Феодосии (Феклуше). Там был священник отец Иоанн, поставленный Лазарем. Тогда к нему никто не шел. Матушка Марионилла говорила: мы боимся, что они с красными связаны. И ведь правы матушки-то оказались, как в воду глядели. Но я тогда присоединилась к нему, и как будто все было хорошо и правильно. Ведь у Лазаря был хороший корень, он воспитывался и в молодости был с истинными катакомбни-ками, а вот потом... Я слышу, что он благословляет ходить на службы в открытые храмы. Слышала в Тамбове и в Воронеже. Когда я к Елене попала (в Москву), она сказала: “Да, он меня посылает, чтобы я там молилась, не причащалась, но

молилась”. А я ей: “Но зачем с еретиками молиться... Это неправильно”. Это провальная яма, нет там истинным христианам дороги.

О, теперь мне третий свидетель свидетельствовал, что Лазарь в какой-то части связан с ними! Я убедилась, что он уклонился. Я ведь боялась отойти сразу, вдруг он истинный. Ведь есть грехи, которые не лишают сана. И я старалась точно узнать, правильный он или неправильный. И когда мы точно узнали, что он где-то в Сибири от какого-то неканоничного принял священство и год в открытой этой патриархийной церкви служил. Год в открытой патриар-хийной церкви служил! А когда этот Миша из Мордовии приехал, и Елена наслушалась, и когда Миша к Лазарю поехал, мы просили, задайте ему вопрос, что вы год служили в советской церкви и вы должны это осознать и сказать: простите, я здесь ошибся. И все, и больше здесь нет ничего. Но мешает гордыня. Не может человек сказать: да, простите, я ошибся. Теперь, когда Миша поехал к нему, а Лазарь говорит:

— Что им надо от мине?

— Да им что надо? Чтобы вы осознали, да и все, признались, что год служили в открытой церкви, признали себя повинным, да и все. И больше тут нет ничего...

— Я этим бабам буду говорить, что я ошибся?!

Понимаете... Ну, ладно, я согласна — бабы... Ну, бабы,

бабы, но ты ведь пастырь, ты ведь ведешь, а мы-то за тобой идем. При чем тут бабы и мужики? А на это он сказал: “А кто может знать, что я год в открытой церкви служил? Знала только одна КГБ, боле никто не знал”. Ну, мы и ошалели, знала одна КГБ! Все — на этом разрыв. Потом, как они в Суздаль поехали, в открытую советскую патриархию. Это тоже нельзя. Как мы вот придем сейчас в открытую церковь? Есть ли нам там сейчас место?

Я никогда не была в открытой церкви, я никуда не хожу, мне матушка строго сказала: никуда. Это вы, москвичи, ходили в церкви, а я никогда не ходила. И к мощам не ходила... А вы там как хочете, а я не пойду. К мощам? То ли они есть там, мощи, то ли нет, то ли правильные, то ли неправильные?.. Всё везде оскверненное... Я вас не осуждаю, но сама не пойду...»

После того как они отошли от Лазаря, нужно было опять искать истинного пастыря. И Шура сказала Елене: «Давай молиться Богу, и Он укажет». Но вот в Москве появился отец Гурий, и Шура безо всяких колебаний присоединилась к нему, а затем вместе с ним перешла в ИПЦ Греции169. О владыке Шура отзывалась как об истинном пастыре и высокодуховном человеке, сравнивая его с отцом Михаилом и отцом Тимофеем, которые, по ее словам, были «ни в чем неприкосновенными», то есть строгой и безупречной в нравственном отношении жизни. О службах владыки Шура рассказывала с восхищением:

«После исповеди у него и причастия такую благодать почувствовала! Целый месяц пребывала в каком-то необыкновенном состоянии, покойном, мирном. Ни с кем не хотелось ни разговаривать, ни спорить, ни судачить».

Позднее Шура переживала из-за скорбей, которые пришлось претерпевать владыке Гурию. Она все удивлялась дискуссиям о благодати в Московской патриархии и была до глубины души возмущена, когда услышала об этом от тех, кто добивался у епископа Гурия рукоположения в священнический сан. Шура сразу обратилась к владыке:

«Владыка, кого вы хотите рукополагать? Они там за стенкой талдычат о благодати для каких-то старушек Московской патриархии. А я тоже старушка, так что же мне в патриархию идти? Если там благодать, то чего мы тогда по избам сидим?»

Позднее Шура ездила к владыке в Чувашию и по возвращении с восторгом рассказывала:

«Вот настоящие подвижники, ни света и ничего у них нет, избушка бедненькая, какие-то узкие деревянные лавки...

А Зинаиду я как увидала, так сразу поняла, что она инокиня. Я ей сразу сказала: “Матушка, я вас иначе не могу называть, мне кажется, вы не простая мирская женщина, а духовного звания”. И она призналась: “Да, я инокиня, Феонилла”170. Владыка ее тайно постриг».

Получив известие о кончине владыки Гурия в январе 1996 года, Шура горько заплакала, запричитала:

«“Ой, закатилось наше солнышко ясное”. Племянник Вася пришел, а я кричу171. “Шурань, — попытался меня утешить Вася, — да не горюй. Владыка был старенький, и не разобрать, что и говорил, и плохо слышал”. А я все кричу безутешно».

Потом Шура все хотела поехать на могилку к владыке. Собралась в январе 2000 года. Навестила матушку Филониллу и побывала у них на празднике Богоявления. На обратном пути рассказывала, как празднуют этот праздник у них в селе Сысои:

«Крещение праздник, Богоявление как мы встречаем. Царские часы прочитаем, если они не отлагаются, как вот нынешний год — они отложились на пятницу. Мы начинаем их в десять часов утра. Пока прочитаем... совокупляется вечерня. Ее ни в коем случае нельзя раньше двенадцати начинать. Нужно рассчитывать, чтобы она совокуплялась после двенадцати часов дня. Вот поэтому я и матушке Филонилле говорила: “Куда вы спешите?”

Вот, потом что... Вот кончается эта вечерня, потом мы уже “готовимси итить” на Иордань, ночью, к двенадцати часам. У нас уже все село в тревоге. Рубим там, где я молюсь, эту Иордань. А иной раз, кто может, прямо церковкой, и купола “стоять”, и кресты. “Яблоко” — главная Иордань, а в церковку воду еще не пускают. А перед тем, как мне выходить на реку, берут топорик или лопатку и просекают то, что там отставляют чуть-чуть, чтобы вода туды не шла, потом это просекают, чтоб пошла вода. Вот это “яблоко”-Иордань — главная вода и пойдет по церковке. Она выделяется, водичка в ней так, ветром ее качает, она плещет, и все так — невозможно!

Так... Что я делаю — я выхожу, читаю акафист Спасителю с отпевом: “Возбранный воевода и Господи ада победителю” (поет) и продолжение и дальше молитву “О, пре-сладкий и щедрый”... Кончаем. Что потом? Мы поем: “Тебе Бога хвалим”. Вот я хотела там у матушек спеть, постеснялась... После поем ирмосы все крещенские, которые в каноне стоят. Вот, например, у нас так поют: “Глубины открыл есть дно и сушею твоя” (поет ирмос). И все по порядку до 9-й песни. Пропоем, потом поем тропари, которыми освящается вода, которые дважды, которые трижды. Дальше мы поем “Во Иордане крещающеся Тебе Господи”, так три раза. Первый раз запоем “Во Иордане крещающеся Тебе Господи” (поет). И выпускают двух голубей в это время. Они лятают над этой Иорданью. А все смотрят: “Куда поле-тять, куда полетять”. Если на лес полетели, то год будет неурожайный, если полетели на поле, то урожай. И все точно так бывает.

Опять второй раз поем: “Во Иордане...” И опять пускают двух голубей. По мне прямо мороз идет. Так интересно. Опять пропоем третий раз, еще голубей выпускают двух. Если кто не успел поймать двух, то хотя б одного. И я говорю: “Черпайте!” Вот тут народу много, черпают все... Крест я не опускаю, я не имею права. Но вода держится много лет. Святая. Потом поем: “Явился еси днесь вселенней”. Потом я оборачиваюсь и спрашиваю: “Кто трудилси и просекал Иордань?” Мужчина говорит: “Я”. Я спрашиваю: “Как тебя звать?” Там тёмно, ничего не видно, мы со свечами стоим. Ага, сказал. Спрашиваю, которые сотрудники, — сказал. Еще какой. Все сказали. Начинаю: “Спаси, Господи, люди твоя”. Потом начинаю своих владык поминать, особенно отца Виктора. Этих помяну, предстоящих и молящихся, которые со мной стоять и читают. И начинаю такой непростой напев: “Мно-гая ле-е-та, многая ле-е-та, многая, многая лета, ле-е-та” и третий раз. Это я так научена матушкой Магдалиной. Так пели у нас в нашем женском монастыре. Аминь».

Тогда же Шура поучительно рассказала и о встрече Нового года:

«Мы должны, православные верующие, не спать и в двенадцать ночи должны, в то время, как они (неверующие) беснуются, мы должны Новый год встречать так — обязательно акафист Спасителю “Тебе Бога хвалим”, и всех за здравие своих, особенно этих батюшков наших, епископов, которые об нас день и ночь молятся и думают. Ну, вот так я встретила Новый год».


Мария Аркадьевна Волокитина | Епископ Гурий Казанский и его сомолитвенники | Вспоминая Александру Бахметьеву