home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 2

Когда я наконец без приключений вернулся во дворец Монтекки, Ромео и Меркуцио ожидали меня в моей комнате. Как и Меркуцио, я забрался по стене, только для меня это было значительно легче, потому что я больше тренировался, а еще потому, что в моем желудке плескалось куда меньше вина. И все же вечер был длинным и весьма утомительным, и, перевалившись через подоконник, я почувствовал, что совершенно вымотан. Я приземлился на ковер неподалеку от кресла, в котором растянулся Меркуцио, вцепившись в кубок, который, как я подозревал, был не единожды заново наполнен и вновь опустошен.

Ему понадобилось какое-то время, чтобы сообразить, что я стою рядом с ним. Как только до него дошло это, он вскочил на ноги, уронив кубок, и заключил меня в объятия.

– Дурак! – закричал он и развернул меня, чтобы заглянуть мне в лицо. – Тибальт все-таки не сумел выпустить тебе кишки, а вот я смогу! Какого черта творится у тебя в голове?! Какого черта ты творишь ради женщины – хуже того, ради Капулетти?!

Я посмотрел мимо него на Ромео, который тоже вскочил на ноги, но выглядел слегка смущенным. На лице его мешались восторг и облегчение, чувство вины и возбуждение.

– У тебя получилось, – произнес он. – Ты дважды побывал в этом дьявольском доме – и выбрался. Ты и правда благословен.

– Удачливость вовсе не равна благословению, – возразил я и оттолкнул Меркуцио, прежде чем тот успел открыть рот и произнести что-нибудь более толковое. – И сейчас я не настроен для развлечений.

Сев в кресло, в котором он только что сидел, я поднял кубок. Мой слуга, как всегда расторопный и сообразительный, тут же его наполнил – но только до половины. Я сердито взглянул на него – и он плеснул еще немного вина.

– Она жива? – взволнованно спросил Ромео.

Мой кузен опустился на стул рядом со мной, он был очень серьезен – совсем как сова, только вид у него был гораздо глупее.

– Розалина… она?…

– Она жива, – коротко бросил я и выпил вино одним большим глотком. – От твоих стихов остался только пепел и дурные воспоминания. Будем считать этот вопрос улаженным. Но клянусь, если впредь я поймаю тебя на том, что ты топчешь цветы под балконом какой-нибудь девушки, которую не выбрала тебе твоя матушка…

– Но ты должен признать, дружище, что она самая чудесная девушка в Вероне, она – солнце среди бледных лун…

Я ударил его.

Это произошло внезапно – меня просто выбросило из кресла горячей волной бешенства. Я и сам-то не понял толком, что собираюсь сделать, – мои кулаки сжались сами собой и двигались тоже самостоятельно. Я ударил бы его и еще раз, но Меркуцио навалился на меня, отпихнул в сторону и силой усадил обратно в кресло. Мой дорогой кузен валялся на полу, кровь тоненькой красной струйкой стекала из уголка его губ, а в темных глазах плескалась ярость.

– Это ты во всем виноват! – заорал я. – Неужели ты настолько глуп, Ромео?! Как можно быть таким дураком? Мне бы стоило…

– Избить меня до полусмерти? – предложил он и встал, вытирая кровь с лица.

От этого зрелища меня бросило в дрожь: я вспомнил разбитые губы Розалины, ее окровавленное лицо, ее взгляд, полный отчаянного страха – страха не за себя, а за меня.

– Любовь может вынести все, дружище. Даже удары самодовольных и уверенных в своей правоте родственников.

– Да она не любит тебя! – взревел я и высвободился из слишком крепких объятий своего друга. – Запомни же, Ромео: если ты еще раз подставишься – я за себя не ручаюсь.

– Спокойнее, мой горячий друг, спокойнее, – произнес Меркуцио и похлопал меня по спине. – Он, конечно, дурак, но зато честный и искренний. Ромео, скажи своему братцу, что ты забудешь об этой девушке, и давайте-ка на этом поставим точку. Моя собственная любовь ждет меня с нетерпением…

Он подмигнул мне лукаво, напомнив чем-то мою сестру Веронику, и я невольно улыбнулся. Дурачась, Меркуцио послал мне воздушный поцелуй, а я как следует пихнул его в ответ.

– Ну что же, – заявил он, – я оставляю вас пылать в огне родственной любви.

Мы пожали друг другу руки, потом он протянул руку Ромео и обнял его.

– Дома безопасно, дружище, – заметил Ромео.

– Безопасно, – ответил он и, одним прыжком метнувшись к подоконнику, склонился в театральном поклоне. – Но я-то уж точно иду не домой.

Он слегка поскользнулся, когда начал свой путь по стене вниз, чем немножко смазал впечатление. Я смотрел, как он спускается, – не так мастерски, как я, но все же весьма неплохо, а потом он исчез, тень среди теней. Наш безумный друг отправился в очередное опасное приключение.

– Его ведь поймают в один прекрасный день. И ты это знаешь, – произнес Ромео, стоявший у меня за спиной.

Ромео имел в виду вовсе не лазанье по стенам. Мы оба знали, что выходки Меркуцио и его нрав были хорошо известны в Вероне. Никто не придавал им особого значения. Ромео говорил о другом: о тех опасных свиданиях, на одно из которых отправился сейчас наш друг.

Мы росли вместе и всегда знали, что Меркуцио – воплощенный огонь и изящество, но, когда из подростков мы стали превращаться в мужчин, в надежду и гордость своих семей, мы с Ромео постепенно начали понимать, что наш друг отличается от нас. Я обнаружил это случайно, застав Меркуцио в обществе приятного молодого человека чуть старше нас. Я уже слышал о таких вещах, конечно, но никогда не видел, и эта картина смутила меня так сильно, что я находился в сильном замешательстве почти неделю, пока Меркуцио сам не пришел ко мне и, держась с большим достоинством и самообладанием, не осведомился, что я собираюсь делать. «Наши жизни в твоих руках, – сказал он мне тогда. – Ты знаешь, что нас ожидает. Я хочу лишь, чтобы ты помнил: что бы ты ни думал обо мне, как бы греховен я ни был – я навсегда останусь твоим другом».

И тогда вдруг все стало на свои места и ответ на мучивший меня вопрос нашелся сам собой. Меркуцио – это Меркуцио, независимо от того, кого он любит и чем занимается. Конечно, это считалось ужасным извращением и смертным грехом, но я к тому времени уже понимал, что многие в этом городе тайно творят вещи и похуже – и при этом без всякой любви в сердце. А Меркуцио… хотя мы с ним не состояли в кровном родстве – он всегда был мне братом по духу.

Я понятия не имею, каким образом обо всем догадался Ромео, но вскоре мы заметили, что каждый из нас постоянно лжет и покрывает Меркуцио, давая тому возможность встречаться с его другом. Я никогда не спрашивал о деталях и видел его только один раз и мельком, а вот Ромео знал больше.

Это меня сильно беспокоило. Семья Меркуцио уже обручила его с достойной девушкой, свадьба должна была состояться в течение года, и я не мог не думать о том, что будет с ним и с его любовью дальше. И девушку мне тоже было очень жаль: она была ни в чем не виновата, но и ее ждали страдания.

– Он умен, – сказал я, закрывая ставни. – Меркуцио никогда не попадется. Он боится только предательства.

– Но точно не с нашей стороны, – ответил Ромео. Он бросил на меня быстрый взгляд и слизнул струйку крови в уголке своей разбитой губы. – Прости меня, дружище. Но Розалина и вправду прекрасна, разве нет?

– Да, – произнес я. – Она прекрасна.

И я снова поднял свой кубок и потребовал еще вина, чтобы избавиться от мучающих меня образов и мыслей.

Я пробудился с гудящей головой и ощущением, будто во рту у меня нагадила стая кошек. Мой слуга каким-то образом умудрился переодеть меня в ночную рубашку и уложить спать. Пение птиц за окном и крики уличных торговцев свидетельствовали о том, что я спал слишком долго, а в следующее мгновенье я сообразил, что грохот, который меня разбудил, был не в моей голове: кто-то колотил в дверь моей спальни.

Пока я пытался пошевелиться и стонал, стараясь сесть в постели, зевающий Бальтазар вскочил со своей низкой, жесткой лежанки и подбежал к двери. Я понял, что у меня неприятности, как только он распахнул дверь и склонился в самом глубоком поклоне перед вошедшей.

Моя мать, Элиза Монтекки, вошла, окутанная облаком розовой воды и сверкающая, словно ее осыпали золотой пудрой. Она остановилась в ногах моей постели, Бальтазар кинулся к ставням и одним движением распахнул их, чтобы впустить свет. Я зажмурился от яркого солнца и от блеска золотого ожерелья на шее моей матери и драгоценных серег, покачивающихся в ее ушах. Ее волосы цвета зрелой пшеницы, густые и тоже очень блестящие, как всегда были безупречно уложены в гладкую прическу, которая делала ее все еще прекрасное лицо совершенным. Я унаследовал от нее свои нездешние зеленые глаза, вот только волосы и кожа у меня были по-итальянски темными, а она, даже после стольких лет, проведенных в Вероне, выглядела бледной и светлокожей. И очень изящной в своем темном, элегантном наряде.

Она окинула меня бесстрастным, оценивающим взглядом.

– Хорошего дня, матушка, – сказал я и сел. – Я пропустил мессу?

– Да, – ответила она. – И твое отсутствие было замечено. Что с тобой?

– У меня… болит живот.

– Так, – она кивнула и щелкнула пальцами, не глядя на Бальтазара, а тот бросился подставлять ей кресло, в которое она и опустилась, по-прежнему не глядя на слугу, – фокус, который, как мне кажется, могут себе позволить только по-настоящему богатые и уверенные в себе люди, которые не боятся оказаться в глупом положении. – Слишком много выпил. Это все объясняет. Бенволио…

– Матушка, если вы оставите меня, я смогу привести себя в подобающий вид и навестить вас в ваших покоях, – перебил я. – Я уже не ребенок.

– Нет, ты не ребенок. Ты взрослый человек – и вести себя должен соответственно, – сказала она. – Твой отец был ненамного старше тебя, когда мы поженились.

Я знал это. Ему было всего девятнадцать, а ей семнадцать, когда он умер, пронзенный мечом Капулетти. Она была беременна – но не мной: я тогда уже был здоровеньким двухлетним мальчишкой и поэтому сохранил пусть и очень расплывчатые, но все же хоть какие-то воспоминания об отце, а вот моя сестра Вероника, в тот момент пребывавшая в утробе матери, была лишена даже этого.

Я застонал и потер лоб:

– Если вы хотите усугубить мое состояние беседой о женитьбе…

Мать повернула голову и одарила бедного Бальтазара равнодушным взглядом.

– Принесите ему что-нибудь поесть, – велела она. – В таком состоянии он абсолютно ни на что не годен.

Она выпроводила его из комнаты холодным кивком, и слуга со всех ног бросился выполнять ее приказ.

Мои покои, я думаю, это одно из немногих мест в Вероне, где моя мать могла повелевать, и ей будут подчиняться без всяких вопросов: в других местах, даже в залах дворца Монтекки, она была всего лишь вдова, чужеземный цветок, волею случая пересаженный в ядовитую землю одной из самых богатых и влиятельных семей города. Моя бабушка ее никогда не любила и не одобряла – хотя кто знает, что лучше и безопаснее: одобрение или неодобрение нашей бабушки.

Мы с Бальтазаром всегда подчинялись матери, и я позволял ей разыгрывать роль иностранной аристократки сколько ее душе угодно было.

– Мне нужно принять ванну, матушка, – сказал я.

– Я велю ее приготовить, – ответила она с ледяным спокойствием. – Но сначала ты поговоришь со мной, сын мой. Нам столько надо обсудить.

Такое начало не предполагало ничего хорошего.

Я сел, запахивая рубашку на груди и изо всех сил стараясь не походить на капризного ребенка, каким, вероятно, навсегда останусь в ее глазах.

– Я в вашем распоряжении, как всегда.

Тень улыбки тронула уголки ее губ, но в то же мгновение исчезла.

– Ты подумал о той девице? Она безупречного происхождения, ее семья обладает огромным состоянием, и родственники хотят обеспечить ей хорошую партию, пока она не вышла из возраста.

– Ей пятнадцать, – ответил я. – И она скучная.

– Она очень воспитанная, смиренная и красивая.

– А как же девушка из семьи Торетти?

Мать послала мне один из таких взглядов.

– Она больше не является подходящей партией.

– О, вот теперь я чувствую к ней интерес!

– Бенволио, не будь таким легкомысленным. Она… она скомпрометировала себя. Ее репутация под вопросом.

– У интересных всегда репутация под вопросом.

– Именно поэтому, сын мой, я и предлагаю тебе скучных. Поверь мне, в конце концов ты поймешь, что это для твоей же пользы, а «интересные», как ты изволишь про них выражаться, повисли бы у тебя на шее камнем. Ты никогда не смог бы избавиться от сплетен и слухов.

– Уличные сплетни и слухи… для меня они значат меньше, чем гусиный гогот, – заявил я. – Меня они вообще не заботят.

– Думаю, что ты бы озаботился, если бы они исходили из уст Тибальта Капулетти, – сказала она с уверенностью. – Я стараюсь защитить тебя, сын мой. Если не девица из дома Скала, тогда кто же? Ты уже отверг лучших кандидаток, который я предлагала тебе. Может быть, тебе милее церковная стезя?

Учитывая, что одним из краеугольных камней нашей веры является заповедь «Не укради!» – скорее всего, нет.

– Я не так давно примерил монашескую рясу – и мне это не понравилось, – ответил я. – А может быть, лучше поискать подходящую партию в других городах? Или даже на вашей родине, матушка?

– Меньше всего на свете я желала бы тебе жену, настолько чуждую тебе и твоей семье, – сказала она. – Ты и так носишь на себе клеймо, которое так хорошо знакомо мне. И я совсем не хочу лишать юную девушку родного дома и семьи без особых на то причин.

– А разве я – не особая причина? – поинтересовался я, и, видимо, мне удалось сделать это с долей обаяния Меркуцио, ибо матушка впервые за утро по-настоящему улыбнулась. На сердце у меня потеплело: она редко улыбалась. Англичане вообще серьезные и очень спокойные люди, а она всегда была особенно сдержанной, даже со мной. И я прекрасно понимал почему: в Вероне «любовь» и «война» – это синонимы.

– Я высоко ценю вашу опытность, матушка, но, может быть, девушка из Флоренции или Милана могла бы?..

– Может быть, – прервала она меня. – Но твоя бабушка очень четко дала понять, что ты должен жениться до конца этого года. Твой друг Меркуцио уже обручен. Она сейчас как раз занимается поисками невесты для Ромео. Она хочет знать, что молодое поколение Монтекки пристроено и надежно блюдет свое место под солнцем, – до того, как она сама оставит земную юдоль и уйдет в мир иной.

– Да она никогда не оставит этот мир, – возразил я. – Разве может ходячий мертвец, питающийся жгучей ненавистью, умереть? Судя по жаре в ее покоях – она уже давно горит в аду.

Мать напряглась, а глаза ее вспыхнули тревогой:

– Бенволио!

– Здесь нет ее шпионов. Я могу говорить, что думаю. Бог свидетель, больше я нигде не могу себе такого позволить.

Я вдруг разозлился и почувствовал странную опустошенность, поэтому обрадовался при виде Бальтазара, протискивающегося в дверь с подносом в руках – на подносе были хлеб, сыр, вода, фрукты и сок. Он поставил поднос на постель и поскорее отошел на подобающее расстояние, заняв позицию у двери.

– Вы завтракали, матушка?

– Да. Несколько часов назад, – резко ответила мать. – Перед мессой, которую ты пропустил и на которую тебе следовало бы явиться. Я очень надеюсь, что ты примерно накажешь своего слугу за то, что он дал тебе проспать.

– Я буду сечь его без жалости, пока он не устанет кричать, – солгал я и впился зубами в сочный персик.

Ленивая оса зажужжала на окне, привлеченная сладким запахом персикового сока, и Бальтазар тут же кинулся ее выгонять. Битва между слабыми крылышками и мощными неуклюжими ручищами была по меньшей мере забавной.

– А что нового в церкви?

– Ничего интересного, – ответила матушка. – Ходят слухи о каких-то неприятностях во дворце Капулетти с одной из девиц: они обе сегодня сказались больными, хотя синьора Капулетти и ее свита на мессу пришли.

– А Тибальт?

– Он присутствовал. Хотя скорее отсутствовал – если ты понимаешь, о чем я. Он выглядел так же плохо, как и ты. Руки у него разбиты. Ты ведь не дрался с ним, правда? Ты ведь знаешь, что герцог высказался резко против общественных беспорядков. И, разумеется, твоя бабушка вправе ожидать гораздо более серьезных последствий для Тибальта, если ты все-таки дрался с ним.

– Я не дрался ни с кем, – заявил я, но она бросила недоверчивый взгляд на костяшки моих пальцев. Я тоже взглянул на них – и с удивлением заметил, что они разбиты и даже есть небольшая рана.

– Ну… то есть, возможно, я дрался. Я помню из прошлой ночи только… вино.

Впрочем, кое-что я помнил.

Я же ударил Ромео за его непростительную безрассудность в отношении Розалины Капулетти.

Сейчас, в ярком утреннем свете и под пристальным взглядом своей матушки, я счел свой поступок направленным на защиту семейной чести.

– Это не был Капулетти.

Ее взгляд был слишком острым, чтобы я мог чувствовать себя спокойно.

– Девицы Капулетти сегодня отсутствовали на мессе. Имеет ли это к ним какое-то отношение?

– Нет.

– И ты не нанес им никакого оскорбления?

– Разве я когда-нибудь совершал подобное? – Я поднял брови и снова откусил кусок персика, с возмущением глядя на мать.

– Ты их видел?

– Даже если я когда-либо видел их – я не помню. Я слышал, что одна из них – старшая – слишком ученая, а вторая – младшая – слишком уж сладкая, и даже вы, матушка, не представили мне их в качестве потенциальных невест. – Я прикончил персик и положил косточку на поднос, а затем зевнул: – Мы закончили с обвинениями на сегодня? Если да – позвольте предложить вам соку: Бальтазар принес слишком много.

Я не думал, что она станет пить: моя мать редко теряла бдительность, даже со мной, – но, поколебавшись, она все же протянула руку и взяла с подноса один из бокалов. Она слегка расслабила спину, совсем слегка, и теперь, когда она чуть приоткрыла свою броню, я вдруг заметил морщинки вокруг ее глаз и тревожные тени, залегшие вокруг рта. Для моей матери жизнь в этом доме была постоянным испытанием: она всегда должна была быть начеку. Ромео рассказывал мне со слов своей кормилицы, что мать была в отчаянии, когда умер отец, но к тому времени, как я подрос и мог уже заметить это, она уже не проливала слез, заменив их на покорную, холодную молчаливость. Я, будучи ребенком, воспринимал ее как прекрасную и недоступную мраморную статую Мадонны: она была символом любви – но не любовью.

Некоторое время она молча пила сок, а потом заговорила:

– Твоя сестра предложила для тебя подходящую невесту.

По ней нельзя было определить, одобряет ли она сама эту идею или нет, но упоминание о Веронике заставило меня встревожиться.

– Это вторая из девиц Скала. У тебя есть какое-нибудь мнение по этому поводу?

Я задумался, потому что – что удивительно! – у меня не было никакого мнения. Мне было решительно нечего сказать об этой девушке, кроме того, что ее звали Джулиана и она вроде была очень тихой. Я даже не мог вспомнить, была ли она красива: я просто не замечал ее никогда, хотя несколько раз оказывался рядом с ней. Но если это предложение дражайшей Вероники – значит, где-то прячется подвох. Значит, в этом тихом, неприметном омуте точно водятся черти.

– Я бы хотел взглянуть на нее, – ответил я.

– Мы как-нибудь это устроим. И я надеюсь, ты отнесешься к этому с должным вниманием, Бенволио. – Мама поставила пустой бокал на поднос, кивнула Бальтазару, и он поспешно убрал его. – Настали очень опасные времена. Очень опасные.

– Для Монтекки? Так они всегда опасные.

– Нет. – Ее зеленые глаза смотрели прямо в мои, точно такие же. – Для нас, сын мой. Для тебя и для меня. Меня едва терпят в этой семье, а ты пока что нужен бабушке – но важнее всего для нее твой кузен. Я знаю, что она дала тебе поручение.

– Я должен оберегать Ромео от неприятностей, – кивнул я и выдавил из себя улыбку. – Хотя, конечно, это не труднее, чем заставить ветер не дуть. Где Ромео, там жди неприятностей.

– В том-то и дело, – мягко сказала она. – Она дала тебе поручение, которое невозможно исполнить, а ты ведь знаешь, что она не прощает неудачников.

Я пожал плечами.

– На самом деле не так уж много у нее возможностей причинить мне вред, – сказал я. – Я же урод в семье Монтекки, и знаю об этом. Так что меня в будущем не ожидает никакого разочарования – я пойду своим собственным путем.

– Она не станет наказывать тебя, – произнесла мать. – А вот меня – твою мать – уничтожат, выбросят, забудут. И твоя сестра тоже подвергается риску, хотя и в меньшей степени, потому что нашла себе хорошую партию. И все же, если твоя бабушка разгневается на нас, она уничтожит и меня, и будущее Вероники.

– Но как? Как она вас уничтожит?!

Я мгновенно забыл о своих собственных неприятностях и даже о скромности: вскочив с постели, я стоял перед ней в одной ночной рубашке, хорошо что Бальтазар – молодчина! – тут же набросил на меня халат и принес стул, на который я опустился напротив матери.

– Матушка…

– Существует тысяча способов уничтожить женщину, – продолжала мать со слабой тенью улыбки на лице. – Здесь – пустить намек, там – сплетню… и все. Я очень боюсь, что мы с твоей сестрой находимся в серьезной опасности – даже если тебе лично ничего не угрожает. Поэтому прошу тебя, сын мой, отнесись к этому серьезно. На самом деле тебе поручено не только следить за поведением твоего кузена и вовремя останавливать его от глупостей: на самом деле тебе поручено защищать нас.

– От нас самих же, – закончил я за нее. – От нашей же собственной крови.

– Кровь… со времен Каина и Авеля брат шел на брата, – ответила она. – Без сомнения, даже Монтекки и Капулетти когда-нибудь породнятся, хотя это не остановит войны и не уменьшит ненависти между кланами. Только в сказках бывает счастливый конец.

– Иногда и в жизни заключают мир. – Я взял ее за руку. Ее кожа была прохладной и очень светлой в сравнении с моей – и даже на ощупь она напоминала мрамор, только мягкий и податливый. – Матушка, я клянусь, что сделаю все, чтобы защитить вас.

– Сделаешь?

Мне было больно, что она спросила об этом, но я кивнул и увидел, как в глазах ее промелькнула тень облегчения.

– Тогда мне гораздо спокойнее, Бенволио. – Она высвободила свою руку из моей и встала, расправляя юбки. – Благодарю тебя за это обещание. Я разузнаю все про девицу Скала: несколько осторожных вопросов правильным людям – и я смогу убедиться в ее порядочности, прежде чем ты встретишься с ней еще раз. Но ты должен обещать мне, что отнесешься к ней со всей серьезностью. Я знаю, что ты склонен искать в девушках исключительно недостатки, но тебе все же придется кого-то выбрать, на счастье или на беду.

Она не ждала моего ответа – а мне нечего было сказать в ответ. Я не знал, что именно ищу в девушках, с которыми меня знакомили, не знал, чего именно хотел… я хотел большего. Ума, например. Какой-то искры разума или души – того, что согревало бы меня по ночам и освещало бы мою душу, когда свет гаснет. Миловидная девушка – вот все, что требовалось, чтобы удовлетворить общественное мнение и соблюсти приличия: жена должна была быть богатой и красивой, хотя еще не возбранялась некоторая склонность к интригам и политический ум. И все.

А я никак не мог избавиться от образа Розалины Капулетти, у меня перед глазами стояло ее лицо в золотом пламени свечи, когда она читала стихи, сидя за столом в своей спальне. Даже если отбросить ее родословную – такая женщина, в конце концов, не слишком подходила для семейной жизни.

«Стой, – сказал я самому себе. – Ты становишься так же смешон, как Ромео». Помимо всего прочего я не мог позволить себе, чтобы из-за женщины пострадала репутация Монтекки». Что бы я там ни чувствовал, я должен хранить это в тайне, должен надеть непроницаемую маску, спрятать свои чувства подальше и никогда никому не показывать. Говорят, страдания – это путь к Христу. Может быть, однажды я стану святым – покровителем дураков и влюбленных, если к тому моменту времена и нравы не изменятся.

Мать еще какое-то время поговорила о светских пустяках, прежде чем покинуть мою комнату. Ей предстоял тяжелый день, полный интриг и сложностей, и она воспользовалась передышкой, проведя время со своим старшим – и единственным – сыном.

– Вы будете бить меня за то, что я позволил вам проспать мессу? – спросил Бальтазар с услужливым и умильным выражением лица. – Принести ремень?

Я толкнул его в плечо.

– Мне не нужен ремень, чтобы побить тебя.

Сжав кулак, я вздрогнул: я и забыл о ссадинах на костяшках пальцев, а они чувствительно дали о себе знать. Бальтазар поднял тонкие брови, от чего стал похож на сову.

– Точно, синьор, – сказал он. – Вы сегодня будете павлином или вороном?

– Вороном, – ответил я. – Это больше соответствует моему настроению.

Слуга открывал ящики и шкафы и один за другим вытаскивал детали моего костюма, тщательно сложенные и пахнущие сандалом. Короткие панталоны и льняная рубашка, которая сразу же натерла мне шею воротником. Узкие штаны натянуть было не так-то просто, но я проявил терпение. Потом были камзол и плащ, и пока Бальтазар расправлял черные, словно ночь, рукава, я готов был уже признать, что мой выбор оказался неудачным: на улице было солнечно и жарко и, возможно, цветной наряд (то есть павлин) подходил для этой погоды больше: в нем было бы прохладнее, несмотря на то что ткань, из которой он был пошит, была столь же плотной и тяжелой.

Бальтазар взглянул на мое лицо и тяжело вздохнул. Он отвязал рукава и заменил их на другие – малиново-голубые, с разрезами в виде полумесяца. Камзол на мне остался черный, но на нем тоже был голубой цвет Монтекки, он был представлен искусной вышивкой, на которую у белошвейки ушло, наверно, не меньше месяца.

– Я полагаю, что для того настроения, в котором вы пребываете, черный цвет действительно подходит как нельзя более, – заметил он. – На нем не так заметна кровь.

– Сегодня не будет никакой крови.

– Звучит бодро, синьор, очень бодро. Горжусь вами.

Он поправил манжету, склонив голову набок, и удовлетворенно кивнул, а потом принес мои туфли и нагрудные украшения. Я никогда не отличался дурновкусием, как Тибальт Капулетти, но я не мог выйти из дома, не продемонстрировав богатства Монтекки хотя бы отчасти. Сегодня я надел на неповрежденную левую руку кольцо с изумрудом и золотую брошь в виде льва с глазами из бледно-голубого топаза. Я остановил Бальтазара, когда он хотел украсить меня еще, словно статую для карнавала, и согласился только на одну серьгу из еще более бледного топаза.

Для богатого молодого человека моего возраста и положения это был все равно что монашеский наряд.

Бальтазар принес мне самое необходимое: длинный, тонкий кинжал с гербом Монтекки на рукоятке и мой меч. Я прицепил его к поясу – и почувствовал себя наконец-то одетым. Все остальное, разумеется, тоже было необходимо – но без меча я чувствовал себя просто голым.

Бальтазар стряхнул пылинку с моего плеча.

– Мне пойти с вами, синьор?

– Я буду с Ромео, – ответил я. – И с Меркуцио, если он появится. Так что мне совсем не нужна нянька.

– Да, конечно. Я только возьму свою сумку.

Для меня было источником вечной горькой досады, что, будучи урожденным Монтекки, я, как и остальные члены семьи, не мог толком распоряжаться даже собственным слугой. Он был прав, конечно. Если он отпустит меня одного навстречу приключениям и со мной что-нибудь случится – ему не сносить головы. Так что лучше уж умереть вместе со мной от меча Капулетти, чем иметь дело с Железной Синьорой.

Мы покинули мои покои и почти сразу же увидели Ромео, который сидел на той же скамейке в открытом атриуме, где я имел удовольствие беседовать со своей сестрой Вероникой днем ранее. Он выглядел печальным, словно промокший котенок. Он тоже оделся в черное в этот день, и только небольшие цветные вкрапления разбавляли эту черноту. Любой, кто взглянул бы на него, сразу бы понял, что парень в трауре. На подбородке у него красовался свежий синяк, при виде которого я испытал легкий укол стыда, смешанного с удовлетворением. Как и подобает доброму кузену, я подошел к нему с улыбкой.

– Ты выглядишь подавленным, – сказал я. – Прошлая ночь была не самой удачной, братец.

– Не самой удачной?! Ты так это называешь? То есть услышать из самых прекрасных уст в городе, от самого прекрасного сердца, что все слова моей любви, которые я ей писал, сгорели в огне, – это не самая большая удача? Услышать, что я значил для нее не больше, чем куча мусора на улице, – это не самая большая удача? Возможно, в твоем понимании это удача, Бенволио, пусть и не самая большая. Но для меня вряд ли. – Ромео был действительно погружен в пучину печали и явно собирался погрузиться в нее еще глубже. – И все-таки лучше любить и…

– Заткнись, – приказал я вежливо, но раздраженно, и он бросил на меня быстрый взгляд.

– Ты ударил меня, – сказал кузен. – Я не забыл об этом.

– Очень хорошо, – ответил я. – Значит, ты будешь вспоминать настоящую, реальную боль – а вовсе не воображаемое удовольствие. В садах Вероны сотни прекрасных цветов, Ромео, и все они цветут для тебя. Оставь Капулетти в покое.

– Сотни, говоришь? А что же ты никак не выберешь из этой сотни цветочек для себя, а? Что тебя отпугивает, братец, – цвет лепестков или, может, запашок?

Я с трудом удержался от того, чтобы не врезать ему снова. Бальтазар, стоящий рядом, с тревогой указал глазами на его синяк, чтобы я утихомирил свою ярость.

– Думай, что говоришь, – отрезал я, стараясь сохранять невозмутимость.

Возможно, мое потемневшее лицо, а может быть, то, что моя левая рука легла на рукоятку моего меча, заставило Ромео сделать шаг назад и примирительно поднять руки.

Дуэли между кузенами были не редкостью, в том числе и под крышей дома Монтекки. Я почти никогда первым не вытаскивал меч из ножен, но если меня вынуждали, то, по утверждению Меркуцио, остановить меня было труднее, чем любого из нас троих, и я был самым опасным. Ромео неплохо владел клинком и был легким и вертким, но я владел оружием не хуже, а если кровь закипала у меня в жилах, то меч мой разил наповал, а удары становились меткими и тяжелыми – и Ромео знал это. Я всю жизнь учился сдерживать свою ярость и контролировать себя.

– Я ничего такого не имел в виду, братец. Ты же знаешь – я люблю тебя всем сердцем, – сказал он таким нежным тоном, какого я раньше от него не слышал. – Но ты ранил меня – и я ранил тебя в ответ. Ты считаешь мою любовь к Розалине несерьезной, а меня огорчает, что ты считаешь меня таким легкомысленным.

Я глубоко вздохнул и отпустил рукоятку меча, но внутри меня все еще кипела злоба.

– Думай что хочешь, – ответил я. – Мне все равно. Но если ты еще хоть раз бросишь взгляд на эту девку – клянусь, я не ограничусь тем, что разукрашу твою физиономию. И если ты думаешь, что Железная Синьора меня за это накажет, то подумай лучше. Она предпочтет мертвого наследника глупому наследнику.

Он выглядел озадаченным тем, что я высказался так прямолинейно, и явно испугался моих угроз, но я не стал продолжать разговор. Я зашагал вперед, плащ развевался у меня за спиной, а правая рука была сжата в кулак, хотя я и не держался за рукоятку меча.

– Синьор… может быть, вино вас немного успокоит? – предложил Бальтазар. – Вино, полумрак, приятная компания?..

– Закрой рот! – рявкнул я и отправился в поисках неприятностей.


К моему удивлению и досаде, неприятности, которых я так жаждал, почему-то не спешили появляться. Даже обычно самодовольные и бесцеремонные наемники Капулетти сворачивали в сторону при моем появлении – и я не смог приблизиться ни к кому из них на достаточное расстояние, чтобы нанести оскорбление.

Говоря откровенно, я не был уверен, что моя злость относится именно к Капулетти (исключая Тибальта, естественно). На самом деле я, конечно, злился на своего кузена – и уже сорвал на нем свою злость. Но гнев продолжал бурлить во мне в поисках выхода и стремясь вырваться наружу, круша и ломая все на своем пути. Бальтазар выглядел встревоженным. Что ж, его можно было понять: я был один, без надежной мужской компании, и даже присутствие слуги – пусть и безраздельно преданного слуги, готового без колебаний отдать свою жизнь за хозяина, – не меняло сути дела. Искреннее волнение на лице моего слуги заставило мою ярость улечься. Если я втравлю его в бессмысленные и фатальные неприятности – я буду таким же глупцом, как Ромео.

Мы прошли по узким улочкам около базилики де-Сан-Дзено и свернули к всегда полной народу, шумной Пьяцца-дель-Эрбе, где великое соединялось с низким, а богатые смешивались с бедняками. Я был любопытной помесью того и другого: громкое имя и знатный род – и пустой кошелек, по крайней мере так утверждали моя бабушка и мать, а они очень внимательно следили за нашими денежными делами. Мой настоящий доход я получал совсем из других, менее приличных и достойных источников… таких, о которых точно не стоило распространяться за пределами стен исповедальни. Да и в исповедальне не стоило.

Я подошел к небольшой часовне и, постояв немного перед дверью, вошел внутрь. Там была прекрасная фреска Мадонны с Младенцем и небольшие букетики цветов – одни из них были свежими и ароматными, другие – увядшими и пыльными. Я перекрестился и преклонил колени, Бальтазар тоже принял молитвенную позу у меня за спиной.

И вдруг я начал молиться Пречистой Деве: я просил ее о терпении, наставлении, снисхождении… а больше всего о том, чтобы мой кузен перестал любить Розалину Капулетти.

Потому что если он не перестанет ее любить – я сойду с ума.

Особая ирония заключается в том, что, когда ты ищешь неприятностей и проблем – они, как назло, прячутся от тебя, зато стоит тебе успокоиться и примириться с миром – мир снова испытывает твое терпение.

Я покинул часовню с умиротворением и благочестием в душе, готовый простить все оскорбления, которые мне были нанесены… и естественно, прямо за углом часовни я столкнулся с тремя головорезами в цветах Капулетти. Это были весьма неприятные господа: наши враги нанимали для своих целей грубых и опасных людей. Они были гладко выбриты, но было очевидно, что у них больше опыта в применения бритвы для перерезания глоток, чем для бритья щек. Одежда у них была бедная, но на ней, по крайней мере, не было пока свежих следов крови – значит, сегодня им пока еще не удалось сцепиться ни с кем из лагеря Монтекки.

При виде меня и Бальтазара, одних, без сопровождения наших крепких друзей, они, вероятно, решили, что им послан подарок с небес.

– Синьор… – начал Бальтазар, но тут же смолк, ибо все было понятно и без слов. Мы попали в ловушку, это было очевидно. И с тяжелым вздохом Бальтазар расправил плечи и начал разминать их перед неминуемой дракой. Мой слуга был вооружен дубинкой и ножом – очень хорошим ножом! – я имел уже возможность убедиться в этом, но против этих троих убийц мы вдвоем были практически безоружны.

Я сделал шаг вперед, когда они начали окружать нас смертельным треугольником.

– Мир вам и вашему дому, – сказал я. – Если вы позволите нам пройти.

Человек, к которому я обращался, – их главарь, как нетрудно было догадаться, – одарил меня злобной гримасой, которая мало напоминала улыбку. Это был крепкий, смуглый здоровяк, волосатый и потный, один глаз у него был белый и мертвый, а через все лицо тянулся здоровенный шрам, по которому было понятно, каким образом он потерял глаз. Он плюнул мне под ноги.

– Пес Монтекки, – сказал он. – Я позволю тебе пройти через врата ада, а могу волоком протащить тебя туда, если угодно. Мне это будет совсем не трудно, а по пути я поджарю тебя на пылающих углях.

– Он хочет сказать, – услужливо перевел один из его спутников, – что принесет тебя в жертву.

– Да, я понял, – произнес я с легким поклоном. – Очень любезно с его стороны.

Я снова обратился к главарю:

– Я только что помолился, и мне не хотелось бы сбиваться с чистого пути истины так быстро. Не могли бы мы просто разойтись с вами в разные стороны?

– Пес, – заявил он с большим удовольствием. – Обгадился со страху, сучонок? – он снова плюнул мне под ноги, на этот раз подойдя поближе.

Бальтазар издал возмущенный возглас, и рука его сама собой потянулась к рукоятке ножа – он был возмущен не столько грубостью этого свинообразного подонка, сколько неизобретательностью и примитивностью оскорблений.

– Если вы хотите произвести должное впечатление, вам нужно попробовать придумать нечто более изысканное и не столь прямолинейное, – заметил я, все еще преувеличенно вежливо. – Например, вы могли бы сказать, что от моего вонючего дыхания собор может развалиться. Или что кто-кто украл половину моего остроумия, а вторую половину украл еще кто-то – и значит, у меня не осталось ничего. Или…

– Ублюдок. Полукровка. Отродье английской шлюхи, – прервал он меня.

Улыбка все еще не сходила с моего лица, но теперь она стала больше походить на оскал.

– Лучше, – кивнул я, – но все равно не соответствует стандартам вашего хозяина. Тибальт, например, утверждает, что имел ее.

– Я заставил ее поорать, – прохрипел эта свинья Капулетти и оскалил зубы в мерзкой ухмылке. – И тебя я отымею так же, голубок.

Я услышал, как звякнула сталь у меня за спиной, но не повернулся – мне не нужно было поворачиваться: дубинка Бальтазара с глухим ударом обрушилась на одного из негодяев, и тот издал визгливый вопль, прежде чем дубинка еще раз опустилась на его голову и послышался отчетливый хруст ломаемых костей.

Теперь наши силы были равны. Двое на двое.

– Что ж, теперь вам придется сдержать слово и поиметь меня во что бы то ни стало, – сказал я, все еще улыбаясь.

Главарь лихорадочно дергал свой меч, пытаясь достать его, а я, не торопясь, извлек свой меч из ножен и, не прилагая практически никаких усилий, парировал его неуклюжий удар и сделал выпад вперед, сохраняя безупречное равновесие. Меня, как и любого мальчика из богатой семьи, очень хорошо учили – много лет, с того момента, как я смог удерживать меч в руках: для того чтобы выжить – нужно было уметь хорошо драться. Но я умел кое-что еще: благодаря Меркуцио я много тренировался с наемниками, дуэлистами, скандалистами – людьми, у которых жажда крови находится на уровне инстинктов. И окровавленный, избитый, униженный… я учился.

Я немного отступил назад, уходя в сторону, и одновременно с этим достал свой кинжал. И прежде чем мой противник успел что-либо сообразить, я ударил сверху мечом, а снизу – кинжалом. Меч легко вошел в его плоть в районе ключицы, а кинжал скользнул между ребрами. Кинжал был просто для гарантии. Два лезвия почти встретились в его сердце.

Он уставился на меня с изумлением, словно вол, которого ударили молотом промеж глаз, даже не поняв сначала, что умирает. Я медленно вытянул стальное лезвие из раны, пока он не упал на меня, и отошел в сторону, чтобы не запачкаться в крови, которая хлынула из раны ручьем. Он все еще держал свой меч в руке, и я не сводил с него глаз, пока он не рухнул, бездыханный: слишком часто я видел, как мертвецы убивали живых, если живые ослабляли бдительность и отворачивались.

Хотел бы я сказать, что чувствовал ужас, или сожаление, или грусть, – но нет. Я ничего этого не чувствовал. Я чувствовал только… холод. В этом мире, холодном и бездушном, где нужно было выживать, отнять жизнь у противника означало не более чем возможность выжить. Я мог броситься в бой в порыве гнева, но я никогда не испытывал гнева во время драки. Только осторожность.

Итак, я дождался, пока жизнь окончательно покинула обмякшее тело моего противника, лежащее на булыжной мостовой, пнул меч, выданный ему Капулетти, так что тот улетел в сторону, и повернулся ко второму мерзавцу, который пытался достать своим мечом Бальтазара. Мы с Бальтазаром были опытными бойцами и хорошо понимали друг друга: он знал, когда нужно увернуться и отступить, и он сделал все как надо, а я бросился вперед, меч зазвенел, встретившись с лезвием меча моего нового противника, и этот звон был похож на сатанинский колокольный звон. Я сделал резкий выпад и заставил врага потерять равновесие – он споткнулся о выступающий булыжник, покачнулся и ударился плечом о каменную стену позади себя. Я прижал его к стене, лицом к лицу, и заглянул ему в глаза. Он казался смертельно напуганным.

Так и должно было быть.

– Твои приятели мертвы, – сказал я по-прежнему любезным, спокойным тоном. – Ты хочешь остаться в живых?

од – немногим старше меня и чуть моложе Бальтазара. Возможно, он мечтал о жизни, полной приключений и золота, а может быть – просто зарабатывал на хлеб для своей бедной матери-вдовы… Я не мог знать его мотивов и забот, но почему-то почувствовал какое-то странное родство с ним в этот миг.

– Сними с себя грязные цвета Капулетти, – велел я ему. – Оставь их тем, кому они принадлежат по крови. Прямо сейчас – делай, что тебе говорят.

Я отступил назад. Он глотнул воздуха, не сводя глаз с кровавых следов на моем мече, и бросил свой меч рядом с мечом своего мертвого товарища. Затем трясущимися пальцами сорвал с рукава знаки отличия Капулетти, пришитые на живую нитку – вероятно, им же самим, и швырнул их на мостовую.

Я опустил меч и кинжал.

– Небольшой совет, – добавил я. – Тебе лучше покинуть Верону до того, как Тибальт узнает о случившемся, а иначе ты умрешь еще быстрее, чем твои дружки.

Я сунул руку в кошель, вынул золотой флорин и сунул ему в руку.

– И скажи остальным наемникам Капулетти, – вмешался Бальтазар, – что им лучше не встречаться больше с моим хозяином, если они не хотят, чтобы их постигла та же участь.

Я знал, что слуга при этом не выпускал из рук дубинки и ножа.

Оставшийся в живых везунчик бросился прочь со всех ног, сжимая в руке золото Монтекки, а я проверил тела, чтобы удостовериться, что они действительно и безоговорочно мертвы. Бальтазар осторожно снял с тел кошельки, но даже не стал прикасаться к четкам.

– Нам нужно убираться отсюда побыстрее, – сказал он, поднимаясь с колен и встревоженно оглядываясь по сторонам. – Тела убитых прямо на пороге церкви…

– Я этого не хотел, – возразил я.

– Хотите объяснять это герцогу, синьор?

Как всегда, мой слуга был прав, и я поспешил в сторону, противоположную той, куда скрылся бедняга наемник Капулетти. Через несколько поворотов Бальтазар остановил меня, вынул кусок льняной материи и, цокая неодобрительно языком, отер пятна крови с моего камзола и рук. Я заодно почистил свое оружие, разложив его вокруг себя, словно торговец.

Теперь, когда драка была позади, я больше не мог отгораживаться от того, что произошло. У меня перед глазами стояло лицо человека, которого я убил, со всеми подробностями, от жесткой щетины до здорового глаза цвета корицы. Руки у меня начали трястись, и я почувствовал озноб – но сыну Монтекки не подобало проявлять подобную слабость.

– Мне нужно исповедаться, – проговорил я, не глядя на Бальтазара.

Слуга казался невозмутимым. А я задумался, что чувствовал он, когда своей дубинкой крушил череп человеку.

– Было бы опасно возвращаться назад, синьор.

– Тогда мы пойдем вон туда, в собор, – заявил я. – Сейчас же.

Утреннюю мессу я пропустил, а для вечерней было слишком рано, так что у меня как раз был шанс застать монсеньора Джиакомо в его исповедальне. Но выяснилось, что этим утром, видимо, в воздухе носилось что-то, что заставляло людей грешить. По крайней мере, десять человек стремились облегчить свои души раньше меня: четверо из них были молодые женщины в сопровождении своих некрасивых компаньонок.

Лицо одной из них было закутано густой вуалью, но ее платье, а также платье ее компаньонки невольно выдавали ее принадлежность к дому Капулетти. Это могла быть сама синьора, но вуаль была недостаточно роскошна для женщины ее положения. Джульетта была еще совсем юной девочкой, а эта девушка ростом была почти с синьору Капулетти. Значит, это Розалина.

Она стояла в ожидании исповеди, стараясь держаться как можно незаметнее, пряча под вуалью свое разбитое и украшенное синяками лицо. На руки она надела перчатки, – вероятно, чтобы прикрыть ссадины. Я видел, как она повернула голову в мою сторону, когда я вошел, несколько мгновений смотрела на меня, а затем снова обратила взгляд на статую Пресвятой Девы. Компаньонка оставила ее и пошла поставить свечки и помолиться св. Зинону, а Розалина, шурша юбками, опустилась на колени и молитвенно сложила руки на груди.

– Жди здесь, – шепнул я Бальтазару и пошел к алтарю, где преклонил колени, а затем направил свои стопы в сторону ниши, где ждала Мадонна, ее мраморное лицо было таким спокойным и умиротворенным. Она словно предлагала взять из ее открытых прекрасных рук мир и спокойствие, и я желал этого, страстно желал, потому что бесконечное напряжение и борьба отравляли мне жизнь, а еще потому, что при виде Розалины что-то словно оборвалось у меня в душе…

Я встал на колени в нескольких шагах от девушки и склонил голову в молитве.

В этом был какой-то особый смысл, какая-то особая правильность: быть рядом с ней, даже в этом священном, далеком от мира и света месте, даже зная, что между нами никогда и ничего не может быть.

– Что с вами? – прошептала Розалина так, чтобы только я слышал, и я еле заметно кивнул, с трудом удержавшись от изумленного возгласа. Она спрашивает меня? – У вас кровь на шее.

– Это не моя, – ответил я. У меня вдруг закружилась голова, мне стало жарко, а сердце застучало с удвоенной скоростью. – Я хотел спросить вас о том же, синьорина.

Она была так неподвижна, словно ее изваял из мрамора тот же самый скульптор, резцу которого принадлежала статуя Святой Девы.

– Монахиням не нужна красота. – Ее голос звучал очень спокойно, но у меня от этих слов болезненно сжалось сердце. – Но я вскоре поправлюсь, и со мной все будет хорошо. Вам нужно идти, пока вас не заметили.

Девушка беспокоилась обо мне, а ведь это ее собственная жизнь подвергалась опасности, насколько я знал: меня в худшем случае могла засыпать упреками и наказаниями моя бабушка, но ее-то Тибальт уже жестоко наказал, а любая оплошность могла очень дорого обойтись девушке из дома Капулетти, в котором несчастные случаи с девушками были далеко не редкостью. Упасть с лошади и разбиться… поскользнуться на лестнице или стать жертвой внезапной и смертельной болезни… В мире есть несчетное количество способов отправить в мир иной кого угодно.

– Я только что убил двоих людей вашего брата, – сказал я. – Они собирались убить меня.

Я не знал, зачем говорю это ей, – мне просто надо было это сказать. Она слегка склонила голову, словно под тяжестью моего признания.

– Это никогда не кончится, да?

– Нет, – мягко произнесла она. – Молитесь Богу, чтобы кончилось, и однажды это произойдет. Но не сегодня. И скорей всего – не завтра.

Она не сказала этого – но, несомненно, мой поступок отодвинул этот день в еще более отдаленное будущее. И теперь, глядя правде в глаза, я должен был признать, что в случившемся была только моя вина: если бы я не злился так на Ромео, если бы я сам не отправился на поиски тех, с кем можно подраться, ничего бы не случилось.

Я осенил себя крестным знамением, вставая, и направился туда, где беспокойно переминался с ноги на ногу Бальтазар. Он вздохнул с облегчением, когда я занял свое место рядом с ним. Он не сказал ни слова, но я и без слов мог прочитать на его лице решительное неодобрение.

Я кивнул ему и указал подбородком в сторону выхода как раз в тот момент, когда из исповедальни вышла одна молодая синьора и другая заняла ее место.

– Синьор? – переспросил он удивленно, семеня за мной. – Вы не останетесь, чтобы вам отпустили грехи?

– Я покаялся так, как мне было нужно, – сказал я. – А все остальное подождет.

Если быть откровенным, в глубине своей еретической души я считал, что нельзя раскаянием получить прощение за убийство, в этом мире или в загробном – независимо от того, что говорят священники.

Я очень хотел бы увидеть ее лицо, но понимал, что вид синяков и ссадин на нем снова выведет меня из равновесия и только вызовет во мне новую волну ненависти к Тибальту. Она, наверно, тоже понимала это. А может быть, я только воображал, что между нами установилась дружба, хрупкая, молчаливая и опасная для нас обоих, как смертельный яд.

«И кто же из нас глупее?» – спросил я себя и поклялся, что попрошу прощения у своего кузена.

Скоро.


Остаток дня прошел в основном без происшествий, как всегда…

Меркуцио наконец соизволил объявиться, усталый и довольный одновременно, и вместе с Ромео и в сопровождении нескольких бравых молодцов, среди которых были известный своей жестокостью Абрахам и осторожный, мрачный Алессандро, мы отправились прогуляться на торговую площадь. Там, как всегда, было оживленно и весело, это было сердце города, место, где встречались все сословия и классы, место, где буйствовали краски, где всегда было шумно и играла музыка. Наша маленькая компания молодых людей – да, разумеется, вооруженных – держалась вместе, тесная группка в голубом и черном, только у Меркуцио эти цвета были разбавлены еще ярко-оранжевым цветом его собственного дома. Сегодня утром мать помимо прочего попросила меня найти ей нового поставщика шелка – и я честно выполнял эту тяжелую для мужчины работу, переходя от лавки к лавке, разглядывая выставленный товар и узнавая цены.

В третьей по счету лавке я заметил свою сестру Веронику, одетую довольно вызывающе, в сопровождении кормилицы, которая, казалось, была уже при смерти от усталости. Вероника покупала, и при этом втридорога, отрез богатого зелено-золотого дамасского шелка. Она делала вид, что не замечает меня, пока я не схватил ее за локоть.

– Позволь мне поторговаться вместо тебя, – сказал я. – Можно купить это в два раза дешевле.

– Это для моего свадебного платья, – сообщила она высокомерно. – Раз уж я выхожу замуж за старого козла – хоть платье у меня будет самое лучшее!

Она бросила на меня беглый взгляд, пока купец сворачивал ткань и упаковывал ее в льняной мешочек.

– Все сегодня только и твердят про убитых Капулетти.

– Вот как?

– Говорят, их убил кто-то из Монтекки, – сказала она. – Уж не ты ли, братец?

– Нет. – У меня не было настроения исповедаться моей сестре. Она никогда не считала нужным хранить секреты, разве что свои собственные. – Может быть, это были просто разбойники?

– Разбойники, которые заставили оставшегося в живых сорвать цвета Капулетти? В это никто не поверит. Я слышала, что герцог Эскала собирается вызвать к себе Монтекки и Капулетти – и тех и других, – чтобы прекратить наконец эту вражду. Будет задавать вопросы.

Я пожал плечами.

– Шла бы ты домой, – посоветовал я. – Если пролилась кровь Капулетти – тебе не стоит бродить тут одной.

– А я не одна, – ответила она. – Я с кормилицей, как приличная девица.

– Еще скажи мне, что у тебя здесь не назначено свидание.

– Брат!

В ответ я только снова пожал плечами: негодование в ее голосе было слишком уж натуральным. Вероника явно что-то замышляла, но что – я не знал, да и не очень-то это меня интересовало. Я ее предупредил. А если она все равно хочет подвергать себя опасности или плести интриги, которые могут поставить под угрозу ее замужество, это уже не мое дело. Хотя бабушка, несомненно, обвинила бы меня и в этом. Поэтому я все-таки послал двух наемников присматривать за моей сестрой и ее горничной. Каких бы глупостей ни натворила Вероника, они будут хранить это в тайне: им за это очень хорошо платят и, кроме того, они хорошо знают, как мой дядюшка относится к предателям. Так что Вероника была в безопасности настолько, насколько это было возможно – по крайней мере, от моих врагов.

А вот защитить ее от нее самой… это была совсем другая забота и одно из тех дел, которыми я не хотел и не собирался заниматься.

Ромео был не в настроении и в скором времени удалился – я послал одного из моих ребят, чтобы прикрыть его со спины. Меркуцио пытался с ним поговорить, но Ромео, как и весь день до этого, не горел желанием разговаривать, и наш общий друг вернулся ко мне, качая головой.

– Он удалился, чтобы подумать, – сообщил мой приятель. – Некоторым мужчинам не везет в любви, Бенволио.

Я задумался, уж не себя ли он имеет сейчас в виду, но он развеял мои сомнения с кривой усмешкой:

– Я знаю, куда он поскакал. Я вчера вечером за ним следил, – добавил Меркуцио. – Его любовь – это густое вино, и теперь он страдает похмельем… он залезает на деревья, усаживается меж ветвей и пишет там свои стихи. Ну, по крайней мере, теперь ему хватает ума рвать их сразу после того, как он их напишет.

Не могу сказать, что меня это очень порадовало, но я решил оставить все как есть. Если сейчас начать охоту на Ромео – это только еще глубже загонит его в тоску. Он должен был сам разобраться с собой.

Я наконец выбрал продавца шелка для матери и сообщил ему, что его скоро вызовут. Меркуцио присмотрел для себя пару прекрасных кожаных перчаток, но они продавались в лавке, где висел штандарт Капулетти, и купец начал глумиться над нами.

Я украл перчатки для Меркуцио, просто спокойно взял и спрятал их в тот момент, когда купец отвернулся. Я вручил их новому владельцу сразу же, как мы вышли из лавки, и Меркуцио радостно закудахтал и укоризненно погрозил мне пальцем – но только после того, как натянул перчатки.

Мы купили у разносчика с тележки мясной рулет и получили вино бесплатно, так как торговец надеялся стать поставщиком Монтекки. Уличный шут из Флоренции доставал голубей из своей грязной бороды, вызывая восторженные крики столпившихся вокруг него детей: у него был довольно дикий вид, что заставило меня предположить, что монеты, которые летели в его шляпу, пойдут скорее на вино, чем на пропитание, но руки у него были ловкие и крепкие. Этот фигляр пел какие-то бессмысленные песенки и довольно рискованно дразнил толпу шуточками на грани приличия, но все было нормально, пока он не выбрал объектом для своих издевательств одного из Капулетти, остановившегося посмотреть представление.

Это был не Тибальт – кто-то менее важный, один из его бездельников-кузенов, но он очень быстро разозлился, и на его вопль «Капулетти, ко мне!» сбежалась целая стая людей в красно-черных одеждах, которые окружили шута. На раскрашенном лице артиста появилось тревожное выражение, глаза его заметались в поисках выхода или спасения – но тщетно. Кто-то из Капулетти выбил у него из-под ног стойку, но акробатика – это хлеб уличных артистов, поэтому он сделал сальто и приземлился на землю невредимым. И тут другой Капулетти двинул ему кулаком прямо в лицо.

– Грубияны! – воскликнул Меркуцио, хватаясь за рукоять меча. – Шуты бьют шута – это же просто непристойно! Мы должны вмешаться, Бен.

– Нет, – остановил я его. – Сегодня утром убили двоих Капулетти, и подозревают, что это сделал кто-то из Монтекки. На сегодня достаточно столкновений.

Но Меркуцио явно сочувствовал шуту – по меньшей мере, он был против Капулетти, которые его сейчас избивали.

– Нельзя позволить им просто избить его! Мы же ведем себя как трусы!

– Он не нашего рода и не один из нас, – возразил я, тем не менее вздрогнув всем телом при виде того, как шут отлетает назад от мощного удара сапогом. – Бальтазар, беги за городской стражей. Приведи их.

– Да, синьор. – И Бальтазар испарился.

Прошло довольно много времени, но он все же вернулся вместе с людьми, одетыми в цвета герцога. Капулетти, услышав окрики стражников, разбежались в разные стороны и растворились в толпе, оставив на земле скорчившееся тело шута и его сломанную стойку. Но он хотя бы был жив.

Я вдруг осознал, что Капулетти сегодня были более нервными и готовыми к стычкам по любому поводу, чем обычно. Определенно сегодня был не лучший день для прогулки в цветах Монтекки.

Я успел заметить взгляд того самого кузена Капулетти, который и начал потасовку. Это был очень нехороший взгляд.

И поэтому, когда колокола стали сзывать всех к мессе, я сказал:

– А ну-ка марш все в церковь, безбожники. Каждый из вас нуждается в хорошей проповеди, а то и в двух!

Этим походом в храм я убивал сразу двух зайцев: во-первых, я мог таким образом оправдаться за свое непоявление на утренней мессе, а во-вторых, это уберегло бы нас, хотя бы на время, от столкновений с Капулетти. В жаркий полдень, после мессы, никто не стал бы ввязываться в драку.

– Без меня! – поспешно произнес Меркуцио с та– ким ужасом, будто увидел самого дьявола. – Я исповедался только сегодня утром, и мне отпустили все грехи. Я просто не выдержу двойной благодати.

Он подмигнул мне, озорно и легкомысленно, и мне вдруг подумалось, что его «отпущение грехов» было мало связано с духовностью. Я кашлянул, стараясь отогнать неприятные мысли по этому поводу, и кивнул, и Меркуцио тут же смешался с неистово бурлящей толпой и сразу затеял легкий флирт с молоденькой миловидной торговкой – он часто делал подобные вещи, хотя я не думал, что он мог оценить женскую красоту в полной мере. С тем же успехом мой друг мог флиртовать с граблями.

– Остальные – марш в церковь, – скомандовал я своим молодцам, которых явно не слишком воодушевляла подобная перспектива.

Бальтазар и Абрахам пошли вперед, я шел за ними, раздавая поклоны и по пути собирая приветствия родственников и знакомых, а Алессандро и еще двое парней замыкали нашу процессию. Но когда я догнал Бальтазара и Абрахама, они уже вляпались в неприятности.

На узкой улочке, ведущей к площади, им попались Капулетти. Когда я нагнал их, Абрахам спрашивал, довольно вежливым тоном:

– Вы грызете на нас ноготь, синьор?

Со стороны наших недругов это было оскорбление, вполне достаточное для того, чтобы затеять драку.

Капулетти ухмыльнулся:

– Да, я грызу ноготь, синьор.

В этот раз тон Абрахама был уже совсем не таким вежливым:

– Вы точно грызете на нас ноготь, синьор? – Абрахам оставлял ему возможность отступить, но ухмылка Капулетти стала только шире. Он пожал плечами и взглянул на своего компаньона в красно-черных одеждах.

– Если я скажу «да» – это будет законно?

– Нет. – Второй Капулетти, явно более осторожный и разумный, пытался остановить товарища, но это не возымело никакого действия.

– Нет, синьор, – заявил первый Капулетти наглым и насмешливым тоном. – Я просто грыз ноготь, я не грыз его на вас.

Второй оставил попытки сохранить мир и выступил вперед навстречу моим людям:

– Вы чем-то недовольны, синьор?

– Не доволен, синьор? Нет, синьор. – У Абрахама явно закипала кровь в жилах, и Бальтазар тщетно пытался придержать его за рукав. Я хотел было окликнуть Абрахама, но тут увидел, что вокруг нас стало больше цветов Капулетти.

И одним из тех, кто их носил, был Тибальт.

– Потому что если вы недовольны, синьор, я к вашим услугам. Я служу такому же хорошему человеку, как и вы, – предупредил наемник Капулетти.

– Но не лучше. – Абрахам издевался над ним, зная, что я стою позади него.

– Ну, синьор… – начал первый Капулетти, однако его прервали.

– Скажи «лучше» – здесь родич нашего хозяина! – крикнул один из людей Капулетти, и теперь, когда они знали, что Тибальт смотрит на них, катастрофу было невозможно предотвратить – как нельзя предотвратить землетрясение.

– Да, синьор, лучше, – немедленно подтвердил первый.

– Врешь, – сказал Абрахам.

И это был момент, когда случился переход от слов к делу.

– Дерись, если ты мужчина! – завопил Капулетти, и все обнажили клинки: и оба Капулетти, и два моих человека.

У меня был выбор. Я мог не вмешиваться, я знал, что Капулетти сегодня на взводе и что я уже устроил кровопролитие, этого было вполне достаточно. Было бы очень неплохо, если бы Монтекки благородно отступили – да еще у всех на виду.

Поэтому я выступил вперед и остановил их мечи своим собственным.

– Прекратить, глупцы! – воскликнул я и кивком велел Абрахаму отойти. Бальтазар, как всегда, сообразил все сразу и сам сделал шаг назад. – Уберите мечи!

И все могло бы закончиться мирно, если бы за спиной у меня не вырос Тибальт.

Голос этого мерзавца был бархатным и холодно-насмешливым:

– Как, и вы здесь, среди этих тупых простолюдинов? Повернитесь, Бенволио. Взгляните же в глаза собственной смерти.

Бальтазар сделал было мне знак бежать, но я понимал, что теперь у меня нет иного выхода, кроме как сражаться: это был прямой вызов со стороны равного – или почти равного. Я повернулся лицом к Тибальту, и при виде его физиономии кровь вскипела у меня в жилах, а руки задрожали от желания сделать с ним то же самое, что я сделал с его человеком сегодня утром.

Но я все же попытался.

– Я бы хотел разойтись миром, – сказал я как можно убедительнее. – Уберите свой меч или используйте его для того, чтобы усмирить ваших людей.

Он расхохотался:

– Трус! И ты говоришь о каком-то мире!

Смех прервался, и Тибальт стал смертельно серьезен.

– Я ненавижу это имя – Монтекки, ненавижу всей душой, как только можно ненавидеть. Ненавижу всех Монтекки – и тебя, – сказал он, и в его словах было столько яда, что я ни на миг не усомнился в их правдивости. Его меч выскользнул из ножен, и блеск его лезвия в ярких солнечных лучах заставил меня зажмуриться. Я почувствовал, как снова проваливаюсь в холодную пустоту и как все доводы рассудка рассыпаются в пыль.

– Защищайся, трус!

Он не был разбойником-самоучкой: Тибальта учили лучшие фехтовальщики, и он был во многом даже лучше меня и быстрее. Даже максимально собравшись и сосредоточившись, я с трудом успевал за его передвижениями, я парировал его удары – но еле-еле, а мои ответные атаки он отбивал с легкостью. Я сосредоточил все внимание на его теле, его глазах, на холодном, мертвенном блеске его стального клинка, но я все же не мог не слышать шума, криков, звона мечей и того, как наши люди мутузят друг друга дубинками, потому что вслед за своими хозяевами слуги и наемники тоже бросились в бой, и пошла уже драка одного клана с другим.

Все это быстро превратилось в уличное побоище, с воплями и реками крови, льющейся из разбитых голов. Кто-то побежал за подкреплением, чтобы заставить оба клана остановиться и прекратить драку, но это не возымело особого эффекта, пока я не услышал остерегающий крик Бальтазара и не увидел за плечом Тибальта высокие, властные фигуры самого Капулетти и его высокочтимой жены. Капулетти – страдающий подагрой старик – попытался было достать меч, но супруга остановила его так, как это умеют делать только жены. А тем временем у себя за спиной я услышал знакомый голос, который произносил точно такие же слова, что звучали из уст синьоры Капулетти: мой дядя, глава клана Монтекки, готов был броситься в бой, а тетушка умоляла его не вмешиваться.

Хорошо, что обе синьоры проявили здравый смысл, потому что, когда я отразил – с трудом – очередную атаку Тибальта, я услышал громкие крики и увидел бегущих к нам людей герцога, которые продирались сквозь толпу зевак, прокладывая себе путь дубинками. Эти миротворцы не жалели чужих голов. А за ними шел герцог Вероны собственной персоной.

Мы с Тибальтом остановились, тяжело дыша и с ненавистью глядя друг на друга, и я понял, что на этот раз моя обычная холодная отстраненность во время боя куда-то испарилась. Я жаждал его крови так же сильно, как он моей. Между нами были особые счеты – по крайней мере, я так считал… Розалина, избитая и скорчившаяся в углу, и Тибальт, вытирающий ее кровь со своих рук. Да, хорошим уроком ему стал бы меч в живот, он его вполне заслужил. Но все случилось иначе.

Вокруг было слишком много свидетелей, наши люди тоже прекратили драться и сложили оружие, подчиняясь приказу разгневанного правителя. Раненых оттаскивали в сторону, чтобы освободить путь герцогу Эскала, кто-то поспешно бросил на землю свой плащ, чтобы герцог случайно не запачкал свою обувь кровью.

Он заговорил.

Я не помню его речи, я практически не слышал ее и уловил только последние слова: герцог заявил, что прикажет казнить любого, кто посмеет нарушить мир еще раз – и не важно, кто это будет, Монтекки или Капулетти.

Я не сводил взгляда с Тибальта. Мы так и стояли друг против друга с обнаженными мечами, пока резкий окрик дяди не заставил меня – с большой неохотой – вложить свой меч в ножны.

«В следующий раз», – одними губами произнес Тибальт, тоже вынужденный подчиниться приказу. Он хлопнул по плечам своих друзей и пошел прочь. Я хотел было последовать за ними, но Бальтазар схватил меня за руку и удержал силой, хотя я пытался вырываться и даже хотел ударить его, но вовремя одумался и сообразил, что он просто пытается уберечь меня.

– Спокойно, – прошептал он мне. – Спокойнее, синьор: здесь герцог, и он требует повиновения.

Он был прав: сейчас не время было давать выход гневу, и огромным усилием воли я взял себя в руки, а затем кивнул Бальтазару, чтобы тот отпустил меня. Он отпустил, хотя и с некоторой долей сомнения, но я отвернулся от Тибальта и пошел в ту сторону, где стояли дядюшка, тетушка, Капулетти и герцог Эскала. Правитель, окруженный своими людьми, высказал недовольство всеми нами. Он с отвращением косился на булыжники, на которых еще не высохла кровь, а над площадью раздавались стоны и мольбы о помощи раненых.

Мой дядя, политик до мозга костей, повернулся ко мне.

– Кто начал эту безобразную ссору? – Он тщательно выбирал слова, но тон был угрожающим. – Говори, племянник! Где ты был, когда началось это побоище?

Я объяснил, что виноват Тибальт, который увлекся собственным остроумием и завел ситуацию так далеко, повинуясь своему капризу. Капулетти смотрел на меня недоброжелательно и хмуро, но у него не было свидетеля, который мог бы опровергнуть или подтвердить мои слова, хотя бы частично. А синьора Капулетти была слишком занята тем, чтобы не запачкать юбки в крови.

Моя же тетушка была, разумеется, гораздо больше обеспокоена Ромео и его отсутствием, чем дракой, в которой я мог бы погибнуть. Я был всего-навсего старший племянник – меня и растили, помимо всего прочего, для таких вот столкновений. А вот у Ромео было другое, куда более высокое предназначение.

Я решил не обращать на это внимания. Я солгал, приврал немного, понимая, что его не похвалят за то, что он пошел с нами на рынок, и что совершенно ни к чему подставлять его лишний раз. Я сказал тетушке почти правду: что кузен ушел из города и отправился в лес. К моему удивлению, дядюшка кивнул и сам закончил мой рассказ, хотя я считал, что только я владею информацией, которую мне передал Меркуцио.

– Его там видели уже много раз по утрам, – сказал Монтекки хмуро, стараясь, чтобы Капулетти не слышали его слов, и поворачиваясь поэтому к ним спиной. – Своими слезами он поливает и так покрытую росой траву, а своими вздохами увеличивает количество облаков. Это смешно, но может закончиться весьма печально, если здравый смысл не возобладает.

Я задумался, как много рассказала ему бабушка.

– Мой досточтимый дядюшка, вам известна причина?

– Нет, я не знаю и не могу от него ничего добиться.

Я не удовлетворился этим ответом и продолжал расспросы, но отцу Ромео, очевидно, и правда ничего не было известно о причинах такой печали сына, и это было огромным облегчением для меня, как вдруг… из-за угла появился не кто иной, как сам Ромео в сопровождении двух верных охранников. Он выглядел подавленным, но печаль на его лице быстро сменилась тревогой при виде того, что творилось на площади, его отца и матери и самого герцога. Хмурого, недовольного Капулетти он не удостоил своим вниманием, бросив на него лишь мимолетный взгляд.

Я, разумеется, понимал, что Ромео придется как-то объяснить происхождение синяка у него на подбородке, и опасался, что он придумает в качестве объяснения какую-нибудь нелепицу, не только глупую, но и опасную в свете того, что случилось сегодня утром с Капулетти, поэтому я поспешно обратился к его отцу:

– Пожалуйста, предоставьте его мне. Я выясню, что с ним произошло.

– Хорошо, сделай это, – серьезно кивнул он и предложил руку тетушке: – Пойдемте, синьора, нам лучше удалиться.

Капулетти, дабы не отставать от Монтекки ни в чем и продемонстрировать преданность и послушание герцогу, тоже поспешили попрощаться. Герцог еще задержался, но в конце концов ушел и он, забрав большинство своих солдат с собой, но несколько из них остались и смотрели вокруг внимательно и серьезно.

– Что здесь произошло? – спросил Ромео, озираясь и с ужасом глядя на хаос, царящий вокруг. – Хотя погоди, дай я угадаю: это была схватка между двумя несчастными семьями.

– Я не ранен, – сказал я. – Спасибо тебе за беспокойство.

– А ты никогда не бываешь ранен, – задумчиво произнес он. – Это произошло почти сразу после того, как я вас оставил?

– Почти сразу.

– А кажется, прошло много часов… время в печали тянется долго… мой отец был здесь?

– Да, был. – Я покачал головой. – Я понимаю, что глупо спрашивать, – но какая такая печаль переполняет твои часы?

– Отсутствие того, наличие чего делает время быстротечным.

Разумеется, я знал, куда он клонит.

– Любовь?

– Отсутствие.

– Отсутствие любви?

«Пожалуйста, – думал я, – пусть это будет так, пусть он будет разочарован, потому что иначе он в конце концов доиграется со своими глупыми чувствами...»

Но нет. Мой кузен никогда не сдавался.

– Отсутствие любви с ее стороны в ответ на мою любовь…

Он опять взялся за свое. Да, он хотя бы не называл Розалину по имени, но вся эта восторженная чушь, которая слетала с его губ, вызывала во мне жгучее желание избить его до полусмерти. Он знал, что это невозможно, знал, что это бессмысленно, – и все же упорствовал. Я же вынужден был выслушивать его жалобные бредни, понимая, что броситься на собственного кузена с кулаками прямо здесь, на глазах у всех, было бы верхом глупости.

Но когда Ромео все же попрощался со мной и мы встретились глазами, он произнес:

– Ты не сможешь заставить меня забыть о ней.

В этот момент я готов был забыть о благоразумии и все-таки врезать ему как следует.

Он уходил, всем своим видом демонстрируя любовь и печаль, я пробормотал:

– Клянусь, я выполню свой долг – или умру.

И я действительно имел это в виду – каждое слово: я должен заставить его забыть. Во что бы то ни стало.


После кровавого побоища в Вероне установился обманчивый, шаткий мир. Наемники Капулетти все так же группами фланировали по улицам в своих красных одеждах, наши люди делали то же самое, но на других улицах, стараясь держаться на расстоянии друг от друга. И только женщины наших кланов пересекались и сцеплялись друг с другом совершенно безнаказанно – и хотя их схватки не были похожи на войну, они все-таки были не чем иным, как войной. Я достаточно знал женщин, чтобы понимать: почти все, что они делают, изящно или нет, – все это направлено на укрепление своих позиций или положения семьи. Девушки и женщины из знатных семей тоже были своего рода солдатами – только оружие у этой армии было иное: очарование, красота и коварство.

Если женщины были солдатами, то моя бабушка была среди них, несомненно, командиром, с которым никто не спорил и которого все смертельно боялись, командиром, способным на беспредельную жестокость и неожиданное великодушие. Моя мать из этой игры уже вышла – или, точнее, она играла в другую игру: она играла роль вдовы, которая уже одной ногой стояла в могиле мужа и ждала, когда вторая нога окажется там же. Ее единственной заботой, казалось, было удачно пристроить замуж Веронику и найти невесту для меня. Вероника была просватана за старика, которого для нее выбрали и который получил ее согласие, осыпав ее жемчугами и драгоценными камнями, а вот что касается меня…

Как только я оказался дома после драки, мне сообщили, что я должен быстро привести себя в порядок, почиститься, причесаться, приукраситься, как лошадь на параде, и снова предстать перед молодыми девицами Вероны на выданье.

Меркуцио, вытянувшись на моей кровати и положив голову на пуховую подушку, с огромным удовольствием и вниманием наблюдал, как Бальтазар меняет мою одежду на парадную – никаких мрачных темных цветов, которые я любил: небесно-голубой камзол с черными разрезами, с вышитым золотом гербом нашего рода. Привязные рукава были еще более яркими и украшены цветочным рисунком. Я стоял в покорном молчании, задрав голову, пока Бальтазар приспосабливал ко мне все эти чертовы штучки.

– Да, это должно произвести впечатление на девушек, – заметил Меркуцио и сунул в рот виноградину. Глаза у него искрились насмешкой. – Жаль, что накладные гульфики вышли из моды. Без сомнения, уж это точно отвлекло бы внимание девушек от твоих недостатков.

– У моего хозяина нет недостатков, – твердо заявил Бальтазар. – Разве что недостаток вкуса в выборе друзей.

Меркуцио картинно схватился за грудь и застонал:

– Убил! Убил! Просто прикончил! Бен, тебе нужно приструнить этого болвана, пока кто-нибудь не задушил его во сне.

Бальтазар вздохнул:

– Готово. Вы прекрасны, как молодой Адонис, синьор.

– Этот Адонис плохо кончил, – тут же добавил Меркуцио. – Что ж, покажись-ка. Повернись к нам – покажи товар лицом.

В такие моменты я ненавидел Меркуцио. Вот и сейчас я молча смотрел на него, а он сел в постели поудобнее.

– Знаешь, если вся эта возня с покупкой жены вызывает у тебя такую неприязнь – возможно, ты просто не создан для этого, – сказал он. Это был довольно прозрачный намек, который привел меня в смущение, и я изобразил на лице улыбку, больше похожую на оскал.

– Это совсем не означает, что я не люблю женщин, – возразил я. – И ты это прекрасно знаешь. Просто мне не нравится чувствовать себя племенным жеребцом.

– Смотри, как бы они не полезли осматривать твои зубы, – усмехнулся он. – Все мужчины должны жениться. Как говорит апостол: «дабы не распаляться». Даже я в скором времени отправлюсь к алтарю. Смирись с этим, друг, и перестань делать такое лицо, как будто тебя ждут не девицы, а гаргульи. – Меркуцио помолчал, а потом продолжил, ухмыляясь: – И ты не вовсе не племенной жеребец, ты же знаешь. Это роль Ромео. Так что нет никаких оснований делать из себя мерина.

– Ваш друг говорит дело, хозяин, – встрял Бальтазар и стряхнул пылинку с бархата моего камзола. Потом он с неудовольствием зацокал языком и стал чистить камзол так усердно, что я почувствовал себя ковром, который выбивают. – Бог свидетель, жениться вам было бы очень хорошо, синьор. Тогда, может быть, вы бы не испытывали нужды ускользать из дома по ночам и возвращаться под утро с чужими вещами.

– Ну, справедливости ради, – Меркуцио заговорил раньше, чем открыл рот я, – он редко возвращается с ними сюда. Обычно я их продаю для него. И тебе, Бальтазар, очень неплохо платят за твое молчание, не забывай об этом.

– Я исповедаюсь в этом грехе каждое воскресенье, – произнес Бальтазар с достоинством. – Ваша мать ждет вас, синьор. А я сделал все, что мог.

Я испытывал одновременно и облегчение, и разочарование, потому что сейчас мне предстояло кинуться из огня да в полымя, но я только вздохнул – не слишком мужественно – и направился к двери с таким видом, будто меня тащили на виселицу.

– Вина, Бальтазар, – велел Меркуцио, снова откидываясь на подушки. – Я чувствую, мы должны выпить за удачу для нашего друга и за то, чтобы его женитьба все-таки состоялась.

Бальтазар, всегда готовый приложиться к моему вину, бросился выполнять приказание, а я вышел из комнаты и ровным, уверенным шагом пошел по узким, темным коридорам во внутренний дворик атриума, где тетушка Монтекки сидела под апельсиновым деревом с вышивкой, а рядом, словно птички с ярким опереньем, щебетали ее служанки. Когда я проходил мимо нее, она проводила меня настороженным взглядом, прекрасно понимая, куда и с какой целью я иду.

Я постучал в дверь покоев моей матери, и сразу же мне позволили войти. Вместе с ней за маленьким столом сидели еще две дамы, и слуга как раз принес всем прохладительные напитки. Мать, одетая, как всегда, в черное, любезно кивнула мне, но глаза ее смотрели довольно холодно. Я опоздал. И она была этим недовольна.

– Бенволио, – заговорила она. – Сын мой, я хочу представить тебе синьору Скала и ее дочь, синьорину Джулиану.

Я не стал тратить время на разглядывание почтенной гостьи, хотя и изобразил перед ней глубокий поклон и чмокнул воздух над ее рукой со всем подобающим уважением – матушка строго следила за тем, чтобы все необходимые условности исполнялись в точности, а я был хорошо натренирован и знал, что линия ног и угол поклона у меня совершенны.

Теперь можно взглянуть на девицу.

Именно этого матушка ожидала от меня.

Джулиане было лет тринадцать, и если Вероника в свои четырнадцать была практична и хитра, как лиса, это круглолицее создание выглядело в своем нелепом наряде как ребенок, который играет во взрослую женщину. Я и сам был молод, но разница между семнадцатью и тринадцатью годами казалась просто огромной. Я не чувствовал по отношению к этой девушке ничего, кроме жалости и досады от того, что ее предлагали мне вот так, словно корзину со свежими булочками в лавке. Она встала и даже сделала реверанс, но, несмотря на все усилия сохранить равновесие, все же не справилась с тяжелыми юбками и слегка покачнулась. Она была в чепце, и волосы, которые виднелись из-под него, были невыразительного коричневого цвета. И глаза у нее были такие же невыразительные и блеклые. Она смущенно улыбнулась мне, я вернул ей улыбку без всякого намека на искренность.

Я знал, чего от меня ждут. Взяв блюдо со сладостями, я предложил ей угощение, и она взяла засахаренную фигу с подноса, сунула ее в рот и начала жевать, пожалуй, слишком уж охотно, а поняв, что этим она невольно выдала и свое волнение, и детскую любовь к сладостям, покрылась неровным румянцем, который пятнами выступил у нее на шее и щеках. От второй фиги она отказалась и потихоньку пила сок, с ненавистью вперив взгляд в столешницу перед собой.

Мне было ее немного жаль: она была пешкой в этой игре, в то время как я имел статус более высокой фигуры – быть может, офицера или даже ладьи. Меня, как и ее, должны были в конце концов принести в жертву, но я все же имел больше шансов дойти до конца доски, чем она.

– Вы играете в шахматы? – повинуясь внезапному порыву, задал я вдруг вопрос. Она подняла на меня взгляд, удивленный и испуганный, как будто не ожидала, что ей придется вообще со мной разговаривать. Потом она бросила быстрый взгляд на мать, и та послала ей ободряющую улыбку.

– Д-д-да, – пробормотала девушка. – Иногда.

– Не хотите сыграть?

– Если… если матушка позволит…

– Ну конечно, – ласково проговорила синьора Скала. – Моя дочь очень хороша в подобных вещах. И в пении, и в игре на лютне. Она получила прекрасное классическое воспитание.

Шахматы моей матери были большими, затейливой формы: когда-то они принадлежали моему отцу, и я с раннего детства много часов проводил за ними, постигая правила и тонкости этой игры. К восьми годам я обыгрывал мать, а к десяти – обыграл учителя шахмат, которого пригласили специально, чтобы оценить мою игру.

Джулиана заняла свое место напротив меня и стала изучать доску. Она взяла в руки одну из фигурок и рассматривала ее очень внимательно. Пальцы у нее, как я заметил, были по-детски пухлые и короткие – вероятно, она еще росла.

– Никогда раньше таких не видела, – сказала она. – Очень красивые.

– Моя матушка привезла их из Англии, – ответил я. – Это был подарок для моего отца.

Фигурки были сделаны из слоновой кости и черного дерева и действительно были прекрасны. Она осторожно поставила фигурку короля на ее законное место и, немного поразмыслив, сделала первый ход. Я ответил. Она двинула одну из фигур вперед – я ответил снова. Так мы играли в молчании какое-то время, а потом я вдруг начал понимать ее замысел и неожиданно для себя почувствовал восхищение.

Джулиана взглянула на меня, поняла, что я разгадал ее стратегию, и улыбнулась. Ее застенчивость исчезла, уступив место уверенности.

– Меня учил маэстро Траверна, – сказала она.

– И он может вами гордиться, – ответил я, двигая своего офицера. – Но я учился у маэстро Скальотти, а он обыграл Траверну дважды.

– Всего лишь дважды, – заметила она и пошла ладьей. – Шах.

Я посмотрел на нее, потом на доску. Она была права! Я действительно угодил в ее ловушку. Я быстро увел короля из-под угрозы и пошел в атаку, которую она с легкостью отразила. Мы увлеклись игрой, на время забыв о том, что должны соблюдать приличия, и, вместо того чтобы любезничать друг с другом, сыпали взаимными колкостями, забирая друг у друга фигуры. Она была беспощадна, эта маленькая синьорина Джулиана. Я выиграл – но это было совсем нелегко, и если бы мы с ней сошлись на настоящем поле боя – цена этой победы была бы очень высокой для обеих сторон.

Теперь румянец выступил у нее на щеках уже по другой причине – от удовольствия, и я был рад видеть это, потому что я и сам давно не сталкивался с таким умным и интересным противником. Я поднялся со стула, когда она положила своего короля, и взял ее за руку. Она тоже встала, снова став неожиданно неловкой, и покраснела еще больше, когда я поднес ее ладонь к губам и слегка коснулся ее кожи. Я не сводил с нее глаз, делая это, и видел ее реакцию: она была явно взволнована, должно быть, никогда раньше ей еще не доводилось испытывать подобного.

Так или иначе, а все прошло не так ужасно, как я ожидал, и когда синьора с дочерью откланялись, матушка повернулась ко мне с сияющей, совершенно счастливой улыбкой:

– Сын мой, ты окончательно покорил ее сердце! Я даже и не представляла, что ты умеешь быть столь обворожительным.

Я пожал плечами.

– Девочка умна, – сказал я. – Гораздо умнее, чем кажется и чем хотела бы ее мать.

– Я знаю, тебя это привлекает, – проговорила мать. – Но, Бенволио, помни: умная жена может стать как подарком, так и обузой. За такой умницей нужно будет следить в оба.

– Я думал, вы хотите, чтобы я женился!

– Хочу, сын мой. – Она ласково коснулась моих волос и поцеловала меня в щеку сухими, как бумага, губами. – Но я также хочу, чтобы ты был счастлив. Это эгоистично и неправильно – но я ничего не могу с этим поделать. Так ты хочешь, чтобы я попросила для тебя ее руки?

Я прикрыл глаза и вздохнул.

Перед моим мысленным взором предстало детское круглое лицо Джулианы, освещенное улыбкой, адресованной мне. Но мне не давало покоя другое лицо: старше и тоньше, на которое падала волна черных, как ночь, волос.

Другая умная девушка. Девушка, от чар которой я не мог освободиться, несмотря на все доводы рассудка и логики. Стоило мне закрыть глаза – и я видел ее, в свете свечей, ее тело, восхитительно соблазнительное под ночной сорочкой, видел, как шевелятся ее полные полуоткрытые губы, когда она читает стихи…

Я открыл глаза и ответил:

– Пока нет. Но я не говорю «нет» окончательно.

Мать в этот миг выглядела невероятно счастливой – я даже не ожидал такого. Она обняла меня и расцеловала – в обе щеки, а потом в губы, потом погладила меня по лицу худой рукой и посмотрела на меня с искренней радостью.

– Я так рада, что ты образумился! – воскликнула она. – Это была бы прекрасная партия, Бенволио, у девочки очень хорошее приданое, а у ее семьи есть связи с самим папой Римским, а еще с несколькими герцогами. Я бы не могла желать лучшего для тебя!

«И я не мог бы», – подумал я про себя. Было на свете нечто такое, чем я никогда не смог бы обладать, и это была Розалина Капулетти. Так что лучше мне было смириться и научиться радоваться тому, что имею. Джулиана не отличалась особой красотой, по крайней мере пока, но зато у нее была чистая душа и острый ум, а этого было вполне достаточно, чтобы впечатлить меня.

И все же я ощущал чувство потери, такое сильное, что просто не мог смотреть на счастье своей матери. Сославшись на неотложные дела, я поспешно удалился, но домой, в свои комнаты, возвращаться не стал: там Меркуцио с нетерпением ожидал рассказа об очередном моем провале, уже заготовив шутки и колкости относительно моего неудавшегося сватовства. А я не знал, что чувствую. И не хотел разговаривать с ним, боясь невольно, словом или взглядом, выдать свою тоску по девушке, с которой мне никогда не суждено быть вместе.

Поэтому я отправился к маэстро Сильвио, учителю боевого искусства.

Он как раз занимался с одним из наших неуклюжих деревенских родичей – Пьетро. Я прислонился к стене большого, пустого зала и смотрел, как маэстро Сильвио – одетый, как всегда, в камзол и узкие штаны, в уличной обуви и плаще с капюшоном – мечом выгоняет ученика из квадрата, начерченного на полу.

– Нет, – сказал он и опустил меч, пока его противник пытался восстановить равновесие. – Нет, так не годится, мой мальчик. Это меч, а не серп, вы же держите его так, будто собрались жать. Грация, молодой синьор, изящество – вот что нужно. Это основы искусства владения мечом… А, молодой господин Бенволио. Разве у нас назначен на сегодня урок?

– Нет, – ответил я. – Мне просто нужно потушить огонь в крови.

Тонкие брови Сильвио взметнулись вверх. Он был высоким, нескладным, длинные седеющие волосы всегда были отброшены назад, чтобы не мешать обзору. А глаза у него были серые и удивительно холодные. Если верить слухам, на счету маэстро Сильвио было не менее десятка убитых на дуэли противников – если не больше. Причем сам он не получил на этих поединках ни одного заметного шрама.

Так что поединок с учителем был довольно странным способом успокоения.

Юный Пьетро подошел ко мне и шепнул:

– Спасибо.

А потом практически без чувств опустился на пол в углу, тяжело дыша. Одежда у него была насквозь пропитана по2том.

Я выбрал рапиру и кинжал из коллекции, что висела на беленой стене зала, и повернулся к маэстро Сильвио.

– На вас дорогой наряд, – заметил он. – Может быть, лучше будет…

Я атаковал его в длинном выпаде, и он уклонился от лезвия моей рапиры с такой легкостью и изяществом, словно был бесплотной тенью. Может, он и не владел приемами грубой уличной драки, которые применяли наемники и разбойники, но в том, что касается дуэлей по правилам, ему не было равных. Он был прав: мне стоило бы избавиться хотя бы от этих дурацких привязных рукавов, но изнутри меня сжирал темный огонь, и мне нужно было его погасить немедленно.

– Вы всегда говорили нам, что нужно уметь сражаться в любой одежде, – возразил я. – Враг ведь не будет ждать, пока я переоденусь.

Он улыбнулся. Улыбка маэстро Сильвио всегда была одним движением губ: глаза его никогда не улыбались.

– Я действительно так считаю, – кивнул он. – Отлично, Бенволио. Давайте же, атакуйте меня.

Я атаковал, собрав все свое внимание, – у меня был хороший удар, отличное чувство равновесия и почти безупречное владение клинком. И все это нисколько мне не помогло: маэстро Сильвио, как всегда, был на высоте. Он одолел меня за десять ударов, выбив своим мечом рапиру у меня из руки. Я упал на землю и откатился в сторону, пытаясь дотянуться до оружия, но тут же оказался буквально пригвожден мечом противника к полу, не имея возможности не то что встать – даже пошевелиться.

– Неплохо, – произнес маэстро, избавив меня от медленной и мучительной смерти с мечом в кишках. – Но все еще недостаточно быстро. Никогда нельзя падать, если вы не уверены, что успеете подняться на ноги до того, как ваш соперник доберется до вас.

Я вложил все свои силы в то, чтобы оттолкнуть его меч, и вскочил, а затем сделал два шага назад и занял устойчивую позицию.

– По-вашему, я должен был позволить себя убить? Или стоило все-таки рискнуть?

– Выбор никогда не ограничивается двумя вариантами, Бенволио.

Я применил прием, которому научил меня Меркуцио, придвинулся ближе и довольно неловко ударил его по руке, но он, будто танцуя, легко уклонился от удара и обошел ногу, которую я выставил вперед, чтобы опрокинуть его, и вот я уже был повержен и пленен, а его меч упирался мне в горло, и я чувствовал, как острие царапает мне кожу.

Его серые глаза были очень, очень холодны.

Я отбросил меч и кинжал в сторону.

Довольно долго Сильвио не двигался, затем резко отодвинулся и сделал несколько шагов назад. Я, судя по всему, пробудил в нем какой-то инстинкт, с которым лучше бы не сталкиваться: в какое-то мгновение он действительно готов был убить меня. Хладнокровно и не задумываясь, как голодный хищник убивает свою жертву.

– Как глупо, – сказал он. – Вы испортили свой камзол. Ваша матушка огорчится.

Я посмотрел вниз: через всю грудь у меня шел разрез, а ведь я даже не почувствовал этого. Разрез был достаточно глубоким: меч рассек бархат, льняную рубаху, и в прорехе я видел тоненькую полоску крови на моей коже. При виде крови я почувствовал слабость, и меня бросило в жар.

– Довольны? – спросил Сильвио резко. – Удалось мне изгнать ваших демонов, молодой господин? Вы что, думаете, ваш дядюшка платит мне за то, чтобы я удовлетворял капризы испорченных молодых людей? Я здесь для того, чтобы учить вас, а вы, судя по всему, так и не научились ничему стоящему. Если бы я был настроен серьезно, вы бы уже напоролись на мой меч и ваша мать вторично надела бы траур. Меч – это не игрушка.

– Знаю, – ответил я.

Я был совершенно обессилен, вся черная ярость, которая сжигала меня изнутри, испарилась через царапину в груди.

– Вчера я убил человека, всадив меч и кинжал ему в сердце. Я даже не знал его имени.

Сильвио повернулся и изучающе посмотрел на меня, и внезапно холод ушел из его взгляда, сменившись на что-то вроде сожаления. Он подошел поближе и положил руку мне на плечо.

– Лучше бы вам не делать этого, – произнес учитель. – Я знаю, каково это – первый раз убить человека. Отправить человека к Господу – нелегкое бремя, молодой господин. Неудивительно, что у вас так тяжело на душе.

Это было не убийство – по крайней мере, не совсем убийство. Столько всего произошло, что я не сумел бы объяснить. Мастер Сильвио, который жил ради своего искусства, не смог бы понять то ужасное чувство потери, от которого я никак не мог избавиться. Но он был прав в том, что сказал: лицо убитого мною человека, со шрамом и мертвым белым глазом, преследовало меня. Он был врагом и он заслужил то, что получил, – и все же я до сих пор чувствовал себя не в своей тарелке.

Мастер Сильвио смотрел на меня некоторое время, а потом кивнул:

– Я вижу, не всех демонов мне удалось изгнать из вашей души. Возьмите свой меч – и начнем упражнения. Тренировка – лучшее средство избавиться от ненужных мыслей в вашей голове. Пот не хуже вина облегчает душу.

Он оказался прав. Бесконечные повторения, выпады, парирования, отступления, восемь комбинаций – восемь шагов смертельного танца, – все это просветляло мой разум, и в конце концов мне удалось забыть даже о ее улыбке.

Забыть об убитом мною человеке оказалось легче, чем забыть улыбку Розалины.

Лучше жениться, чем распаляться.

Апостол был прав. Как же он был прав!

ПИСАНО РУКОЙ РОМЕО МОНТЕККИ, НАЙДЕНО ЕГО СЛУГОЙ И ПЕРЕДАНО ЖЕЛЕЗНОЙ СИНЬОРЕ

…Она дала обет безбрачья.

Увы, дала и справится с задачей.

От этой дивы и ее поста

Останется на сердце пустота.

Она такая строгая святая,

Что я надежд на счастье не питаю.

Ей в праведности жить, а мне конец:

Я не жилец на свете, я мертвец.[6]

Я провел всю прошлую неделю, коллекционируя различные оскорбления, нанесенные клану Монтекки, а их было предостаточно: стихоплет, который отказался писать оду ко дню рождения моей тетушки, ссылаясь на то, что уже взялся за написание оды Капулетти; ювелир, который пытался обмануть моего дядю; негодяй, который устроил избиение шута на рынке; и наконец – один из союзников Капулетти, который позволил себе грубости в адрес моей матери прямо в моем присутствии. Этого я поставил в своем списке под номером один.

– Человек, который собирается вступить в брак, не имеет права так рисковать, – ворчал Бальтазар, отпирая сундук и доставая мою серую одежду, мягкие сапоги и шелковую маску.

– Я не собираюсь вступать в брак. Я сказал только, что не отвергаю ее кандидатуру сразу.

– Если в какую-нибудь из темных ночей вы попадетесь, вас повесят, и ваше положение вас не спасет.

– Так волнуешься за меня, будто это ты моя бабушка, – сказал я, – а не Железная Синьора.

– Она-то первая отправила бы вас на эшафот.

И он был прав.

Он кое-чего недоговаривал: я ведь проворачивал свои дела не в одиночку. Сам Бальтазар мог бы и избежать наказания, а вот Меркуцио, если бы он попался с крадеными вещами, казнили бы точно. Бальтазар мог бы спастись: его наверняка посчитали бы несчастным заложником, вынужденным помогать мне под угрозой побоев или даже смерти. А вот Меркуцио… я мог погубить не только себя, но и его.

И все же я должен был идти. Я не мог сказать, почему и зачем: возможно, как и говорил Меркуцио, внутри меня сидел бес, против которого бессильна была бы святая вода. Или, может быть, в глубине души я понимал, что это последнее приключение, которое я могу себе позволить перед женитьбой, пока на меня еще не возложена ответственность за собственную семью. Я ведь был Монтекки, в конце концов. Я должен был идти.

Принц Теней не знал таких терзаний. У Принца Теней была только свобода – он мог только брать, ничего не давая взамен. Надевая маску, я наконец-то становился свободным ото всех и подчинялся только самому себе.

– Вы рискуете головой ради пустяковой выгоды, – буркнул Бальтазар, когда я убирал маску.

– Я рискую головой каждый день на улице без всякой выгоды вообще, а только ради своего рода, – ответил я и проверил меч и кинжал. – Я солдат на войне, которая никогда не кончится. Так почему бы тогда не рисковать ради себя самого?

Он покачал головой, как будто не понимая – и скорей всего он действительно не мог понять, зачем я это делаю. Бальтазар был по-собачьи преданным и умным… как раз это и требуется от слуги. Но в нем не было… не было искры.

Я вообще по пальцам мог пересчитать тех, у кого она была.

А может быть, мне хватило бы и одного пальца, чтобы сделать это.

Она сидела в золотом свете свечей, накручивая на палец локон, и читала о любви, которой ей не суждено познать

Эту искру, мерцающую в Розалине, притушат, а может быть – совсем погасят. И мне нельзя, нельзя было так навязчиво думать о ней – ради моего же душевного спокойствия.

Поэтому я нырнул в темный проем окна, вниз, на улицы города.

В отличие от большинства подобных вечеров, сегодня я не позвал с собой Меркуцио или Ромео. Я хотел быть один, хотел в одиночку обхитрить городскую стражу и проверить на прочность стены дома того, кого наметил себе в жертвы. Было уже довольно поздно, поэтому все добропорядочные жители города уже спали в своих постелях, а остальные искали утешения в вине или занимались делами еще более темными, чем мое. Я навел справки и разузнал, где жил тот человек, что оскорбил мою мать: это было, к моему удивлению, достаточно приличное место, а его дом был крепким и ухоженным на вид, хотя и таким же невзрачным, как все в этом городе.

Подобравшись к нему поближе, стараясь держаться в тени, я услышал звуки ссоры, которые неслись из окон второго этажа и нарушали сонную тишину, и негромкий плач ребенка в окнах третьего этажа. Погода стояла жаркая, даже ночью, и все ставни были широко распахнуты, чтобы ночной бриз мог принести хоть какое-то облегчение и прохладу.

Мне нужен был самый бедный, последний, четвертый этаж – под самой крышей. В его открытых окнах не горел свет, и оттуда не доносилось ни звука. Либо – что было бы неплохо – он пьет где-нибудь с приятелями и хвастается своими любовными победами, либо – вариант менее удачный – он дома и крепко спит. Меня это не пугало, просто во втором случае надо было соблюдать осторожность.

Я воспользовался лестницей, по-кошачьи тихо скользя мимо наглухо закрытых дверей. На третьем этаже стали заметны следы пренебрежения чистотой и общего упадка: облупившиеся стены, сломанные перила, помятая лампа, которую давно никто не зажигал… Темно было хоть глаз выколи, но мне было все равно. Я на ощупь нашел замок и проверил его: он был закрыт, но меня это не смутило. Я месяцами тренировался в открывании замков разной степени сложности, с завязанными глазами и в темной комнате, и я теперь мог не глядя открыть любой замок.

А этот был совсем простой. Осторожно ощупав его, я понял, что ключ вставлен в замок с другой стороны двери – значит, хозяин дома, спит. Я слегка улыбнулся про себя и достал кусок овечьей шкуры, который всегда носил с собой в сумке. Расправив, я просунул его под дверь, а потом слегка толкнул ключ снаружи – и по глухому, негромкому стуку с удовлетворением понял, что ключ упал с той стороны двери.

Мне даже не понадобились никакие приспособления для того, чтобы открыть дверь: я просто воспользовался ключом самого хозяина, бесшумно открыл дверь, вошел и так же бесшумно закрыл ее за собой. Теперь я его слышал – он храпел. Лежал лицом вниз на постели и дрых без задних ног…

Но вот чего я никак не ожидал – так это увидеть там девушку.

Потому что рядом с ним лежала девушка, и ее широко распахнутые глаза с ужасом глядели на меня. Она открыла было рот – я быстро приложил палец к губам и поспешно вытащил две золотые монеты из сумки. Она закрыла рот, моргнула, и я жестами показал, что если она будет держать рот на замке – то эти монеты достанутся ей. Она в ответ провела рукой себе по горлу, а потом вопросительно взглянула на своего соседа по постели. Признаюсь, к этому моменту я вдруг заметил, что простыня отнюдь не прикрывает ее обнаженного тела, и хотя было очень темно, и я скорее угадывал очертания ее прелестей, чем видел их на самом деле, в комнате вдруг стало невыносимо жарко, а моя одежда неожиданно стала мне слишком тесна.

Я покачал головой: нет, никто не будет перерезать глотку ее храпящему дружку.

Она молча протянула руку к монетам, и я положил их ей в ладонь, стараясь, чтобы они не звякнули, а потом поднес к губам ее сжатый кулачок и поцеловал загрубевшую кожу суставов. Она вдруг резко вздохнула, и не успел я испугаться, что сейчас она начнет кричать, как она вдруг села и…

…поцеловала меня.

Это было неожиданно и странно, и я должен был бы отстраниться – для этого было много причин, даже если не брать в расчет простой инстинкт самосохранения, но в этом было что-то завораживающее и прекрасное, что манило к себе именно из-за подстерегающих на каждом шагу опасностей. Она была ненамного старше меня, такая теплая, гладкая, женственная, мягкая, – и на миг мне даже пришла в голову шальная мысль: а ведь может быть и так, что он не проснется…

И я не отстранился.

Это не был нежный поцелуй – он был влажным, откровенным и не скрывающим желания – эта девушка хотела меня. И пока ее мужчина храпел и ворочался на своей половине постели, она почти… почти соблазнила меня.

Я оторвался от нее, тяжело дыша, и увидел, как ее бледная кожа сияет в ярком свете луны, проникающем через окно. Я улыбнулся и укоризненно погрозил ей пальцем. Нет.

Она пожала плечами и, зажав золото в кулачке, легла обратно на подушки. Ее любовник повернулся, закинул тяжелую руку ей на грудь и снова загудел, словно растревоженный улей.

Ворошить этот улей вовсе не входило в мои планы, поэтому я быстро принялся за дело и обшарил все немногочисленные предметы мебели в комнате. Поначалу мне не попадалось ничего ценного: даже клинок его был весьма среднего качества, но потом я обнаружил прекрасный кинжал Капулетти, спрятанный в куче грязного белья. Забрав кинжал, я обратил внимание на закрытый сундук. Он был невелик, но представлял собой, вероятно, самую дорогую вещь в этой комнате, и мне даже пришлось повозиться, чтобы его открыть. Эти мгновения показались мне вечностью, ведь я опасался, что моя сообщница, получив золото, в любой момент может поднять крик и выдать меня. Но она честно соблюдала свою часть нашего молчаливого уговора, и я наконец открыл сундук, в котором…

Там было все, что осталось ему от предков. Я вынул старинный пергамент, тяжелый от печатей, поблескивающих тусклым золотом в лунном свете, – я взял его. Здесь лежали и фамильные драгоценности: тяжелые цепи, несколько драгоценных камней и на самом дне – клинок, неизмеримо дороже и прекраснее того, что он носил каждый день. Мой враг звался Джулиано Роггочо, он происходил из некогда очень богатой и знатной семьи, которая разорилась и пала в недавнем прошлом: я помнил имя Роггочо по семейным преданиям – моя бабушка восседала на останках и их дворцовых дверей… Она наблюдала гибель этого клана и даже – скорей всего – была причиной его гибели и разорения.

У этого человека были причины ненавидеть мой дом – но не было ни единой причины порочить имя моей матери. И за это он должен был заплатить – остатками семейного состояния.

Я забрал цепи, драгоценности и меч, а пергамент с печатями оставил: пусть он радуется своему происхождению так же, как я радуюсь своему.

Закрыв сундук, я послал воздушный поцелуй девице и вскочил на подоконник. Ночь по-прежнему была жаркой и тихой: где-то слева от меня проехала телега, но судя по звуку – это было в нескольких кварталах отсюда. Скорей всего, булочник начинает свой обычный день. Я оглянулся через плечо и посмотрел на свою жертву.

Храп Роггочо внезапно прекратился, он открыл глаза и прямо перед собой увидел меня.

– Скотина! – заорал он. – Вор! Стой!

Он соскочил с постели и нагишом бросился ко мне. Я находился в довольно неудобной позе, с трудом удерживая равновесие, и понимал, что если ему удастся затащить меня обратно в комнату – у меня не будет другого выхода, кроме как убить его. Его и, возможно, девушку.

Я не хотел этого делать. Нет. Я был вором, да. Но не убийцей.

Роггочо тем временем только усложнил мне задачу – он попытался дотянуться до меня, его пальцы схватились за мою маску и сдернули ее.

Теперь мне оставалось только надеяться, что в неверном свете луны, падающем у меня из-за спины, он не смог разглядеть моего лица.

Я высунулся из окна, повис на карнизе крыши и ударил его ногами в грудь так, что он отлетел обратно на постель, где кричала перепуганная девушка. Моментально развернувшись в обратном направлении, одним прыжком я запрыгнул на крышу и побежал по глиняным черепицам. Это было непросто, но хороший вор должен и это уметь, чтобы выжить. Сапоги все время соскальзывали с гладкой поверхности, но сложнее всего было сохранять равновесие, мне пришлось раскинуть руки в стороны, чтобы не упасть, и все равно мне это удавалось с трудом. Крыша была более покатой, чем мне представлялось, одна из черепиц под моей ногой сдвинулась и начала сползать вниз. Я прекрасно понимал, чем это грозит: если упадет одна черепица – остальные поползут вслед за ней. Подтянувшись на руках, я оказался на самом верху крыши, где снова выпрямился и побежал по центральному шву, слыша за спиной тревожные крики. По дороге я спугнул спящую кошку, которая выгнула спину и завыла, протестуя против столь наглого вторжения в ее вотчину, но я только увеличил скорость, чтобы перепрыгнуть на следующую, более низкую крышу рядом стоящего здания. Оттуда я спрыгнул на чей-то балкон, с него уже – на мостовую.

Почти провал. Очень близко. Но все же – успех.

Я утешался тем, что он не мог как следует меня рассмотреть, а даже если он и разглядел какую-то часть моего лица – все равно он никогда не свяжет эти черты с Бенволио Монтекки.

С сумкой, полной трофеев, я отправился к Меркуцио.

Мой друг не спал. Я думал, что застану его в постели, но он был на ногах, одет и беспокойно мерил шагами свою комнату. Когда я влез в его окно, он подпрыгнул, как та кошка, которую я спугнул, схватившись за меч, но при виде меня вложил оружие обратно в ножны:

– Где ты был? Я думал, что сейчас услышу о твоей гибели! Ты что, не придумал ничего интереснее, чем делать это в одиночку?!

Вместо ответа я кинул ему сумку. Он взвесил ее на руке, ругнулся, а потом высыпал мои трофеи на постель. Они были лучше, чем я ожидал, – там, в темной комнате, невозможно было оценить в полной мере их ценность, но сейчас было понятно, что добыча действительно очень дорогая – последние осколки былого могущества и богатства.

Меркуцио присвистнул, взяв в руки рубин размером с яйцо куропатки. Внутри камня словно горел огонь, от которого я вдруг почувствовал дрожь и внезапно понял, что совершил ошибку – непростительную ошибку: от этих драгоценностей трудно будет избавиться незаметно – слишком они яркие, слишком необычные. Как и меч.

– Придется его распилить, – заметил Меркуцио, рассматривая камень. – Хотя, конечно, очень жаль портить такую прекрасную вещь. Смотри, какой горячий насыщенный цвет – как кровь.

– Точно как кровь, – кивнул я. – Нам нужно избавиться от этих вещей как можно скорее.

– И от этого. – Меркуцио взял в руки украденный меч, с восхищением глядя на закаленную сталь лезвия. – Я попрошу знакомого оружейника сделать для него другую рукоять – глупо отказываться от такого великолепного оружия.

– Только если будешь уверен, что твой мастер будет держать рот на замке, – предупредил я. – Если он проболтается – это будет приговор для нас.

– А разве бывает иначе? – Меркуцио открыл потайную дверь в стене комнаты и убрал туда мою добычу, а потом снова закрыл дверцу и повесил цепочку с ключом на шею. – Это займет некоторое время, ты же понимаешь. Даже я не умею творить чудеса – я все-таки не бог криминального мира.

– Богохульник, – сказал я. Он в ответ послал мне воздушный поцелуй. – Неужели ты не ложился спать исключительно из-за того, что переживал за меня? Мне это кажется маловероятным.

Он упал в глубокое кресло, прикрыв глаза рукой с тонкими длинными пальцами. Но мне не нужно было встречаться с ним взглядом – я и так без труда мог все прочитать по его виду.

– Что-то стряслось в твоем греховном раю, любезный братец?

– Что ты можешь знать о грехе? – бросил Меркуцио. – У тебя в жилах вместо крови холодное молоко, ты не знаешь, что такое любовь. А я знаю.

Я невольно подумал о Розалине, но отогнал от себя эту мысль и сказал:

– Кстати, сегодня вечером, пока я искал эти маленькие безделушки, меня поцеловала обнаженная женщина.

Его изумление было настолько велико, что он даже убрал руку с лица:

– Обнаженная?

– Как грешная Ева, – кивнул я. – И она явно хотела большего.

– И?

Я пожал плечами.

– Я подумал, что лучше мне заняться своим делом.

Хотя было, было одно пьянящее мгновенье, когда я склонялся к другому решению, дикому и неразумному.

– Какое разочарование. – Он снова прикрыл глаза рукой. – Надо все-таки поучить тебя обращаться с женщинами. Допустим, мой опыт в этом деле весьма скромен, но все же больше, чем у тебя, бьюсь об заклад. – Друг рассмеялся, но смех его звучал горько. – Кажется, со мной все кончено.

Я сел напротив него, ощутив внезапную тревогу: похоже, дело было не в обычном мрачном настроении Меркуцио.

– Рассказывай, – велел я ему.

– Мой дорогой и уважаемый отец решил, что я летаю слишком высоко и слишком свободно, поэтому нужно посадить меня в клетку, – проговорил он. От горечи, звучавшей в его голосе, у меня мурашки по коже побежали. – Посадить в клетку и запереть, надеть путы и начать приучать к надушенной женской ручке. Но ведь сколько ни приручай сокола – он все равно останется охотником, разве не так? Он должен летать – или умрет.

– К чему эти разговоры о смерти, друг мой? О клетках?

Конечно, его отец, что бы он там ни подозревал, никогда не допустил бы, чтобы о грехах сына узнал кто-то еще: это запятнало бы его собственное имя. Если бы это всплыло – мои похождения показались бы по сравнению с ними пустяком и бессмыслицей.

– Объясню по-другому, проще: я в скором времени буду женат, – произнес он. – Женат и похоронен, связан узами брака и мертв.

Я невольно издал вздох облегчения:

– Но ведь это давно известно, осталось только дату бракосочетания назначить… почему вдруг?..

– Любовь и кровь… ястреб и голубь… дерево и пила – я не гожусь для этого, Бенволио! Я не гожусь – неужели ты не видишь этого?!

Я вдруг понял, что он плачет: он сердито смахнул слезы с лица и посмотрел на меня так, словно это я был причиной всех его несчастий.

– Я причиню ей страдания, этой моей нежной невесте, я ничего не могу с этим поделать – я весь сплошное нарушение правил, понимаешь? Я, конечно, могу притворяться изо всех сил, и она будет стараться – но мы будем только ранить друг друга до крови… кровь – вот чего требуют наши семьи, брачная кровь, девичья кровь, доказательство жестокости любви… Она так юна – она даже не в состоянии понять, кто я такой, что я чувствую, что я знаю о себе. Я буду причинять ей боль – а она в ответ станет причинять боль мне. И все это надвигается на нас быстро и неумолимо, как чума.

Теперь мне все стало ясно.

– Дату назначили, да?

– Два месяца осталось, – с отчаянием в голосе подтвердил мой друг. – Два месяца. И мой друг плачет: мы больше не сможем встречаться… а я ничего, ровным счетом ничего не могу сделать, чтобы облегчить его боль. Теперь все разрушено, сломано, разбито – как мое сердце. Я знаю, я буду причинять этой девочке боль – из мести. Это некрасиво с моей стороны – но одна мысль о ней вызывает у меня отвращение, и я не могу… не могу…

– Бегите, – предложил я и придвинулся ближе, глядя ему в глаза. – Возьмите все деньги, которые мы получили за краденое золото и драгоценности, и уезжайте подальше. Всегда есть выход, Меркуцио. Ты должен его найти.

– Так ты, оказывается, воровал для меня – а вовсе не ради выгоды и чести? – усмехнулся Меркуцио и покачал головой. – Я мог бы бежать, но мой друг… он, я думаю, слишком робок. Верона – вот все, что он знает и любит… кроме меня. Я умолял его бежать со мной – мы могли бы стать пилигримами и отправиться в паломничество, но… но он не сможет. У тебя щедрое, благородное сердце. Я люблю тебя за это, Бенволио, но мое сердце тоже принадлежит этому городу.

– Тогда откажись, – сказал я. – Откажись от этой девушки. Откажись от женитьбы.

– Если я так сделаю – я погублю ее, как если бы ударил ее ножом, – ответил он. – Ты же знаешь, если девицу отвергает жених, это только ее позор. Она будет обречена: это погубит и ее, и честь ее отца.

Он был прав. Мы жили в мире, который основывался на понятиях чести, и нельзя было нарушить обещание без ужасных последствий. Менее порядочный человек, чем мой друг, возможно, наплевал бы на девушку, на ее семью – но Меркуцио не был негодяем. Он не мог позволить себе сделать этот мир, полный печалей и горестей, еще хуже – он скорее принес бы в жертву свою запретную любовь, в которой никому не мог признаться, чем заставил бы страдать тех, кто ни в чем не виноват.

Но от этого ему не было менее больно.

– Если ты передумаешь, – сказал я, – мое золото – твое золото. Знай это.

– Я знаю, – ответил он и пожал мне руку, а потом обнял меня. – Я знаю.

Я пробыл с ним, пока не начало светать, потом выскользнул на сумеречную улицу. Дома меня ждали постель, хорошенько прогретая горячими кирпичами, и сонный слуга, который следил за тем, чтобы я окунулся почти в летнее тепло и проспал до самого утра.

Но мой сон был тревожным: мне снилась кровь, и влажные поцелуи женщины, и свечи, отбрасывающие золотые блики на кожу этой женщины. Темные глаза, которые отталкивали и притягивали одновременно.

Розалина.

Грядущий день нес беду, гибель и смерть.

Неприятности начались с громкого стука в мою дверь. Я спал не больше двух часов, а Бальтазар и того меньше: с трудом разлепив красные от недосыпа глаза, он встал и, зевая, открыл дверь.

– Синьор, вашему кузену нездорови… – он пытался остановить Ромео на пороге, но тот просто отпихнул его и ворвался в комнату.

– Меркуцио! – крикнул он и с силой отдернул полог моей кровати. – Он ушел от меня после мессы, и я заметил, что за ним следят: думаю, что это был слуга из его собственного дома. Вставай же, Бен! Вставай!

Я вскочил, хватая и натягивая то, что попалось под руку, – мятую льняную сорочку, рукава которой знавали лучшие времена. Я не стал тратить время на камзол, натянул поверх сорочки кожаную безрукавку и надел свободные штаны длиной до щиколотки, как у простолюдина.

– Переоденься, – приказал я Ромео. – Никаких цветов Монтекки. Бальтазар, дай ему что-нибудь менее заметное. И побыстрее.

Бальтазар бросился к сундукам, чтобы найти подходящую одежду, а Ромео начал расстегивать многочисленные застежки на своем камзоле Монтекки. Штаны годились – они были темного цвета. Я отобрал у него слишком узнаваемый кинжал и меч и дал ему хорошее, но простое оружие из своих запасов. Мы одевались быстро и в напряженном молчании – все слишком боялись опоздать. Если Меркуцио преследовал кто-то из его врагов, чтобы вонзить меч ему в грудь, – это было одно дело… но если за ним следил кто-то из дома Орделаффи – значит, надвигалась большая беда. Он никогда не позволял слугам таскаться за ним, с самого детства, он с нами объединился и сошелся не только потому, что нам было хорошо вместе – но и чтобы заставить свою семью избавить его от подобного преследования. Было странно и тревожно, что они вдруг почувствовали необходимость следить за его приходами и уходами.

Мы бегом спустились в холл, промчались мимо остолбеневших слуг и уже в дверях столкнулись лицом к лицу с моей сестрой Вероникой и ее вечно хихикающими, хитрыми, испорченными подружками, – они возвращались с рынка. В одной из этих подруг я узнал девушку из семьи Орделаффи, кузину Меркуцио.

Вероника сделала шаг назад и начала обмахиваться веером, а ее подруги таращились на нас, охваченные новым приступом неудержимого хихикания.

– Что ж, – произнесла Вероника, – мне кажется, для костюмированного бала еще слишком рано, почему тогда вы оделись как крестьяне?..

Ромео оттолкнул ее, и Вероника издала протестующий и гневный писк, когда он скользнул мимо нее. Она в ярости повернулась ко мне, сузив глаза.

– Торопитесь найти своего дорогого дружка? – осведомилась она. Хихиканье тут же прекратилось, как по приказу. – Его семья тоже ищет его. Где бы он мог быть, как ты думаешь? И что бы ему делать таким ранним утром в лесу – почему он там прячется?

Я перевел взгляд с нее на девицу Орделаффи: у нее было остренькое личико, похожее на лисью морду, и злобные глазки. Я схватил свою сестру за плечи и тряс до тех пор, пока у нее из волос не посыпались шпильки с драгоценными камнями.

– Что ты сделала?! – закричал я Веронике. – Что ты сказала?

– Это все грех, – ответила она. – То, что делает Меркуцио. И ты знаешь это. Ты иногда бывал слишком жесток со мной, братец. Око за око – вот мы и в расчете, разве нет?

– Ты готова погубить человека из-за дурацкой обиды?

– Я Монтекки, – заявила она. Подбородок ее был высоко задран, глаза сверкали. – Я не прощаю пренебрежения. Даже с твоей стороны.

Мне следовало бы ударить ее, но я удержался: я и так потратил на нее слишком много времени.

Я выскочил на улицу вслед за Ромео, нагнал его и сказал:

– Он в лесу. В роще.

Мы оба знали это место – место, где Меркуцио проводил свои запретные встречи.

Я молил Господа о том, чтобы сегодняшнее утро стало исключением.


Бог слышит все молитвы и всем отвечает, но иногда этот ответ слишком холоден и безжалостен… Выбегая из ворот города и мчась со всех ног вниз по дороге, я уже понимал, что чуда сегодня не произойдет.

Там, на месте, было уже много людей, в основном в цветах Орделаффи, хотя и обычные зеваки уже собрались поглазеть на представление, которое вовсе не было предназначено для их глаз…

А потом я увидел его

Он был молод, высок и серьезен, как и подобает будущему священнику, на нем была послушническая ряса – такая же, как была на мне, когда я притворялся монахом рядом с братом Лоренцо. Капюшон был отброшен назад, и было видно лицо – бледное и спокойное, как у мученика.

Он стоял на коленях, руки ему связали за спиной окружившие его плотной стеной мужчины.

Меркуцио не хотел сдаваться. Я слышал звон стали и видел, как он яростно сражается между деревьями, полный отваги и решимости освободить своего друга.

Он потерпел поражение. Но не потому, что ему не хватило мастерства: когда перед ним возник синьор Орделаффи собственной персоной, огромный, с налитым кровью лицом, и жестом приказал солдатам остановиться, а сам скрестил с ним меч – Меркуцио опустил оружие. Он не мог сражаться с собственным отцом. Отец выбил оружие из его рук и отбросил далеко в сторону, а за этим последовал удар кулаком такой сокрушительной силы, что Меркуцио рухнул в грязь.

Ромео рванулся вперед. Я схватил его и держал крепко, до синяков, но сейчас меня это не волновало. Я, как и Ромео, мог бы броситься на помощь другу – но ему уже ничего не могло помочь.

Мы не могли ничего сделать, только стоять и смотреть.

Отец избивал Меркуцио с ужасающей жестокостью, и продолжалось это довольно долго. Но все же он не убил его. Меркуцио еще дышал и даже мог поднять голову от земли, хотя я сильно сомневался, что он видит что-нибудь сквозь потоки крови, которые заливали ему лицо. Отец же удостоверился, что Меркуцио в сознании, и приказал слугам вытереть кровь с его глаз, а потом поставить его на колени, чтобы он видел, что будет дальше.

Затем синьор Орделаффи отвернулся и сказал грубым, полным отвращения голосом:

– Заканчивайте. Быстрее. Давайте уже покончим с этим неприятным делом.

Я никогда не видел этого юношу. Все, что я знал о нем, я знал от Меркуцио, который рассказывал о его доброте, уме и любви к Богу и к науке… Он не сопротивлялся – ни когда ему связывали ноги, ни когда ему накидывали петлю на шею.

Меркуцио пытался его спасти. Я не слышал слов, но я понимал, что он говорит отцу что-то, умоляет сохранить жизнь своему другу, пытаясь вложить в свои слова все красноречие, и дар убеждения, и обаяние… когда голос его зазвучал слишком громко, а мольбы стали достигать ушей посторонних, отец приказал слегка придушить его, чтобы заставить замолчать. Ромео рыдал, глядя на это, а я мог только молиться, чтобы Меркуцио выдержал это. И чтобы я тоже это выдержал, о господи.

Меркуцио не издал ни звука, когда они поволокли юношу к петле.

Его повесили на невысоком дереве. Не знаю, почему меня это вообще задело – что оно такое маленькое, но почему-то именно от этого у меня особенно больно сжалось сердце. Хотя ветка была довольно крепкая, чтобы выдержать его вес, и когда они вздернули веревку, ноги юноши оторвались от земли всего на несколько дюймов, но этого оказалось достаточно: все было бы точно так же, выбери они для казни высокое дерево.

Он очень долго умирал. Чудовищно долго. И Ромео дрожал, словно в лихорадке, и я прошипел ему на ухо: «Если они увидят тебя в таком состоянии – они вздернут и нас с тобой!» Зеваки не испытывали никакого благоговения перед смертью, никакой жалости: они восторженно вопили, когда юношу вешали, и кидали в него камни, пока он дергался и хрипел. Мне отчаянно хотелось убить их, убить их ВСЕХ, но я вцепился в плечо своего кузена с холодной яростью и изо всех сил старался не выдать своих истинных чувств. «У тебя холодное молоко вместо крови в жилах» – так, кажется, выразился Меркуцио, но сейчас у меня в жилах действительно текла не кровь – огонь и пламя, этот огонь сжигал меня изнутри и рвался наружу. Никто из присутствующих не узнал ни меня, ни Ромео, а если бы узнали, то нас не спасло бы даже наше положение: мы были ближайшими друзьями Меркуцио, и в пылу праведного гнева и жажды мести нас точно избили бы до полусмерти или убили бы. Это, конечно, погубило бы семью Орделаффи, но в такие моменты мало кто в состоянии думать о последствиях.

Я боялся, что они повесят и Меркуцио, но его оставили, рыдающего и истекающего кровью, в грязи, царапающего ногтями землю в бессильной тоске, как будто он хотел заживо похоронить себя в этой земле.

Синьор Орделаффи бросил несколько слов своему приближенному слуге, а потом зашагал прочь, в направлении городской стены. Он отер кровь своего сына с рук шелковым платком и швырнул платок в канаву около дороги – один из крестьян бросился поднимать платок: кровь можно отстирать, а шелк стоит дорого.

У слуги был подходящий голос для того, чтобы командовать, – глубокий и уверенный: он громко объявил собравшейся толпе, что преступный грешник, которого только что повесили, подстерег наследника Орделаффи и напал на него, что Меркуцио яростно сопротивлялся, что это преступление должно было быть наказано и теперь каждый из присутствующих может засвидетельствовать, что справедливость восторжествовала.

Все это было шито белыми нитками, но должно было сработать: ведь пролилась кровь, а все христиане прекрасно знают, что кровь смывает любой грех. Репутация Меркуцио, конечно, была запятнана, и я понимал, что теперь его постараются женить на его нежеланной невесте как можно скорее – чтобы избежать слухов и сплетен.

Но все же им придется подождать, по крайней мере, пока он не оправится от побоев настолько, чтобы держаться на ногах.

Понадобилось трое слуг, чтобы поднять Меркуцио и потащить его домой, но не потому, что он сопротивлялся: силы покинули его, осталось лишь безграничное отчаяние. Так много нас с ним связывало – и так мало мы могли сделать для него сейчас. Ничего не могли. И это было чудовищно больно и страшно – смотреть, как его волокут прочь, и понимать, насколько одиноким он себя чувствует.

Орделаффи велели толпе разойтись и ушли, оставив тело повешенного болтаться на дереве, раскачиваемое утренним ветром. Я держал Ромео за плечо до самых городских ворот и отпустил только тогда, когда последние из слуг Орделаффи исчезли из виду.

– Мы должны снять его, – сказал Ромео, вытирая слезы с лица. – Меркуцио не оставил бы его там.

– Меркуцио должен решить это сам, – ответил я. – И они наверняка будут следить, кто посмеет явиться туда. Если мы придем – мы подпишем себе смертный приговор. Лучше иди и попроси сделать это брата Лоренцо – с Церковью они спорить не будут.

Ромео ушел, он был явно рад, что может сделать что-то полезное – это отвлекало его от его горя и гнева. Я же опустился на корточки, прислонился спиной к стене и дышал – просто дышал, пока моя ярость не начала потихоньку успокаиваться и превращаться в какое-то другое, более управляемое чувство.

Я считал, что знаю, что такое человеческая жестокость, но это… это было совсем другое – за пределами добра и зла. Я понимал, что мы все ходим по лезвию бритвы и что наша жизнь хрупка, словно стекло, но эти восторженные вопли при виде агонии, этот смех и радость убийц… звуки, с которыми камни ударялись об умирающее тело… это уничтожило, разрушило что-то очень ценное у меня в душе – что-то, о существовании чего я и не подозревал.

Я не знал, что невинен, пока не утратил невинность.

Я почувствовал внезапную и непреодолимую потребность увидеть Розалину, ощутить тепло ее улыбки, заглянуть в ее темные глаза. Но я знал, что девушка задаст мне вопрос, на который мне было бы тяжелее всего ответить: «Почему ты не пришел на помощь?»

И я ненавидел себя так же сильно, как тех, кто накидывал веревку на шею этого несчастного.

Потому что я был виноват не меньше, чем они.

Брат Лоренцо шел быстрым шагом, вокруг него, словно овчарка вокруг отбившейся от стада овцы, суетился Ромео. Увидев меня, сидящего у городских ворот, он нахмурился и замедлил шаг.

– Бенволио? – Монах протянул мне руку. Я некоторое время смотрел на него отсутствующим взглядом, а потом кивнул и тяжело поднялся на ноги. – Идемте.

– Мы не можем, – сказал я. Во рту у меня пересохло, я сглотнул, но лучше не стало. – Если нас узнают…

– Да, конечно. – Брат Лоренцо понимающе кивнул. – Я понимаю. Я сам позабочусь о бедном грешнике. Идите домой. И не трогайте своего друга – я надеюсь, вы понимаете, что навещать его сейчас – не самая лучшая идея.

Я понимал. Я не был уверен, что Ромео думает так же, но согласно кивнул. Взяв монаха за руку, я заглянул ему в глаза и сказал:

– Пожалуйста, будьте поласковее с… ним. Он умер как храбрец.

– Он умер как грешник, – ответил брат Лоренцо, но в его словах не было упрека или обвинения – только горькое сожаление. – Но грешники тоже могут быть храбрецами. Я совершу отпевание его и похороню – не волнуйтесь. Но отмечать место, где он будет лежать, я не стану – найдутся такие, кто захочет надругаться над его могилой, даже если она будет находиться в ограде церкви.

Он говорил так, как будто знал это, – и он действительно знал.

Я обнял Ромео за плечи, когда он двинулся было вслед за монахом. Мы смотрели, как тот спускается с холма, как останавливается на мгновение перед качающимся телом, молча молится, а потом снимает тело, освобождая шею покойного от петли.

У меня сердце сжалось, когда я увидел, как бережно он обращается с трупом, прижимая его к груди, словно спящего ребенка.

Я повернул Ромео в сторону дома и пошел вместе с ним.

– Клянусь, – произнес он сдавленным, полным слез голосом. – Клянусь, я найду того, кто его выдал. Ведь кто-то сделал это. Ты знаешь, что они сами не выследили бы его.

– Знаю, – ответил я. Мой собственный голос звучал плоско и безжизненно.

И я знал.

Но я не мог сказать Ромео, что это сделала моя собственная сестра, его кузина.

Во имя всего святого – я не мог этого сделать.


Мы провели день вместе, молча, играя в шахматы. Ни один из нас не стал пить, потому что мы оба понимали, что стоит начать – и мы не сможем остановиться, пытаясь утопить в вине свое страдание. Время от времени Ромео произносил что-нибудь очень горькое вроде «Надо было их остановить» или «Ему даже не позволят носить траур», я болезненно вздрагивал от его слов и ничего не отвечал – между нами висела гнетущая тишина.

Когда Бальтазар наконец сказал, очень осторожно: «Может быть, принести вам обед сюда?» – я вспомнил, что наша семья скоро соберется внизу для трапезы и наше отсутствие будет очень заметно – более того, оно будет вопиющим. Меня это не слишком взволновало, а вот Ромео – к моему удивлению – поднялся и сказал:

– Нет. Принеси нам воды – мы умоемся, переоденемся и спустимся.

– Мы пойдем? – спросил я, не сводя взгляда с мерцающего света свечи, стоящей на столе. Я смотрел на нее с того момента, как ее зажгли, а теперь это был маленький огарок. – Почему?

– По той же причине, почему ты заставил меня уйти оттуда, – ответил Ромео. – Потому что Меркуцио наш друг, а друзья Меркуцио должны продемонстрировать сегодня, что они покорные и благовоспитанные сыновья. Семья будет защищать нас в любом случае, но лучше, если у них не будет ни малейшего сомнения в нашей невиновности.

Мой младший, безответственный кузен оказался умнее меня. Если бы не он, я бы скорей всего заперся в своих покоях, прячась от людей и предаваясь невеселым размышлениям, и это наверняка вызвало бы ненужные пересуды – если не среди членов семьи, то среди слуг, которые могли бы разнести сплетни и слухи по всему городу. И очень скоро я тоже оказался бы под подозрением. А мой вольный образ жизни и нежелание жениться только подтверждали бы эти подозрения.

Ромео был прав. Мы должны были явить всем свои спокойные, чисто выбритые, невозмутимые лица и с видимым удовольствием танцевать, когда заиграет музыка.

Я все не мог забыть отчаяние Меркуцио накануне. «Женат и похоронен, связан узами брака и мертв». Они все-таки женят его? Или родные запрут его в каком-нибудь монастыре, против воли заставив принять монашеский сан?.. Хотя нет, они не посмеют: он старший сын, а значит, его заставят играть по правилам. Его женят, и Меркуцио окажется прав: он будет мучить эту девушку, теперь даже сильнее, чем мучил бы раньше. Семья готова продать ее за положение в обществе – девушек всегда продают или обменивают. Возможно, сейчас, когда репутация Меркуцио так испорчена, семья невесты попробует пересмотреть условия сделки – но замуж ее за него выдадут, причем как можно скорее. Этого будет требовать отец Меркуцио, дабы обелить имя Орделаффи. Мне не хотелось даже представлять себе эту брачную ночь: даже если она состоится, она будет холодной и безжалостной. У Меркуцио в душе не осталось ничего, кроме пепла и пустоты, – и это превратит просто несчастный брак в кошмарный.

Я знал, что моя сестрица будет присутствовать на обеде, и чувствовал болезненное желание придушить ее за пухлую шейку, но все же встал, позволил Бальтазару переодеть меня в подобающее платье и встретился в холле с Ромео, тоже чистым и пристойно одетым. Он мрачно взглянул на меня, кивнул, и мы вдвоем вошли в обеденную залу.

Разговор при нашем появлении стих, но мы, не глядя ни вправо, ни влево, спокойно и с высоко поднятыми головами проследовали к своим местам. Все сидели еще с пустыми тарелками, ожидая нас, и, как только мы сели, слуги тут же засуетились вокруг стола, разнося кушанья и разливая вино. Я не мог бы определить, что именно лежит у меня в тарелке, хотя повара потратили, вероятно, несколько часов на приготовление этого блюда: для меня что суп, что вино, что салфетка имели сейчас одинаковый вкус, а точнее – были одинаково несъедобны.

Я поглощал еду механически, не чувствуя вкуса, и улыбался, когда мне казалось это уместным, и даже вел беседу со своей матерью, которая не спускала с меня тревожного взгляда. Она очень волновалась.

Я старался не смотреть в сторону Вероники и не разговаривал с ней, хотя она сидела неподалеку от меня. Она же, в свою очередь, оживленно шепталась со своей младшей кузиной Изабеллой. Их приглушенный смех бил по моим оголенным нервам, но я старался не подавать виду и улыбался, улыбался, улыбался…

Обед близился к концу, когда заговорил мой дядя:

– Бенволио. – Он уже осушил несколько кубков вина и, поставив локоть на стол, пригубил очередной, а потом кивнул слуге, чтобы тот наполнил кубок до краев.

– Синьор?

– Эта история сегодняшняя… с молодым Меркуцио… – продолжал он. – Я надеюсь, эти слухи о его поведении – неправда?

– Слухи, синьор? – Я уставился на него в недоумении, словно поражаясь, что он считает возможным обсуждать подобные вещи за столом.

Он был все-таки не настолько пьян.

– Неважно, неважно. Я только беспокоюсь за безопасность своего племянника и сына, которые проводили так много времени с этим мальчиком. С вами ведь ничего предосудительного не происходило, не так ли?

Я расхохотался и сам поразился тому, насколько естественно и беззаботно звучит мой смех.

– Мы всегда были образцом добропорядочности, уверяю вас, дядюшка. Я не знаю, что там за слухи ходят, но мне хорошо известно, что наши враги часто пытаются очернить нас в собственных, низменных целях.

– Да, несомненно. Но на этот раз враги ни при чем, – проговорил старший Монтекки. За столом воцарилась такая тишина, что было бы слышно, как муха пролетит. Где-то на дальнем конце стола звякнула вилка о тарелку – и это вызвало со всех сторон шипение, как будто кто-то палкой ткнул в клубок разъяренных змей. – Слухи идут от его домашних.

Я пожал плечами.

– Меркуцио в последнее время сильно не ладит с отцом, вы же знаете. Я думаю, в нем просто говорит желание иметь мужественного и сильного наследника, как у вас, синьор.

Он засмеялся, бросил горделивый и снисходительный взгляд на Ромео, который хранил опасное молчание.

– Ну конечно, конечно, мужественный и сильный духом сын – гордость и опора любого отца, – согласился дядюшка. – Но вам следует быть более осторожными с Меркуцио. Я не хочу думать и говорить о нем плохо, но ваша собственная репутация может тоже пострадать от этих пересудов.

– Этого не случится, – успокоил я его. – Потому что это все ерунда и бессмыслица. И потом – Меркуцио скоро женится.

Дядюшка Монтекки был, видимо, менее пьян, чем могло бы показаться, учитывая количество выпитого им вина, потому что он обратил взгляд к Ромео и, все еще улыбаясь мне, спросил:

– Ромео? То, что говорит Бенволио, – правда?

– Разве мой кузен когда-либо был замечен во лжи? – ответил Ромео. – Раня моего брата, вы раните меня, и я истекаю кровью.

– Погоди-ка, несмотря на всю мою любовь к вам, вы все-таки не братья.

Нет, ибо если бы родился от него – я был бы наследником: факт, который заставлял Монтекки сильно нервничать. Наследники погибали от рук своих кузенов много раз – и таким образом появлялись новые наследники.

– Он мне как брат, – с вызовом настаивал Ромео. – Мы росли как братья, мы братья по духу и по нраву. Называя его лжецом, вы называете лжецом меня.

– Попридержи язык, сын мой, я спросил только из любви, – произнес Монтекки.

Ромео накинулся на свою жареную дичь с такой целеустремленной свирепостью, что я невольно подумал, что ему хочется разорвать кого-нибудь своими руками и что куропатка для этого случая все-таки самый безопасный вариант.

– Что ж, теперь все ясно. Дорогая супруга, не пора ли нам удалиться и предоставить молодежи возможность развлекаться самим?

Он встал, и синьора Монтекки тут же встала и покорно последовала за ним: она должна была это сделать, независимо от того, насытилась она или все еще голодна. Я вдруг задумался: всегда ли она была так безропотна и покорна? Конечно, нет. Конечно, когда-то она была молода и пылала огнем собственных желаний и стремлений. Ведь девушки тоже о чем-то мечтают, верно? Я понятия не имел, о чем они могут мечтать, но мне почему-то казалось, что точно не о том, чтобы провести свою жизнь в подчинении, вечно стоя у кого-то за спиной и терпеливо снося все без единого слова жалобы.

Некоторые женщины создавали свой собственный мир – как моя бабушка.

Некоторые, как моя мать, оказывались пойманными в ловушку, как муха в янтаре, и не имели возможности из нее выбраться.

Но я никогда не мог понять, к какому типу относится моя тетушка.

Мы закончили обед, Ромео и я, так старательно изображая хорошее расположение духа, как будто от этого зависели наши собственные жизни. Я оставлял краденое в апартаментах Меркуцио. Если бы он хотел подставить меня – он мог бы сделать это с легкостью. Ведь он видел нас там, в лесу, я знал это. Он знал, что мы смотрели, как умирает его друг, – и не сделали ничего.

Я даже не сомневался, что он нас ненавидит.

Как я ни старался, мне не удалось все-таки избежать ссоры с Вероникой. Она и наша глупая кузина вышли вслед за нами из столовой – причем, судя по всему, нарочно, и я не мог не услышать шепот, в котором упоминалось имя Меркуцио, а потом – визгливое, пронзительное хихиканье, и это проломило ту хрупкую броню, которая не давала вырваться наружу моей ярости.

Моя сестрица, занятая болтовней, не замечала меня до тех пор, пока не стало слишком поздно: я схватил ее за шею и затащил в темную нишу, а Ромео повлек кузину дальше по коридору, крепко держа ее за руку.

– Хватит! – проговорил я таким голосом, что она должна была возблагодарить небеса за то, что еще жива. – Если я услышу еще хоть раз его имя…

– То тогда ты что? – Она схватила меня за руку, щеки ее пылали. – Ты ударишь меня, как Ромео? Или ты изобьешь меня, как отец избил Меркуцио? Ты думаешь, тебе позволят меня трогать?! Я ценность, товар. А ты – что ты такое? Лишний Монтекки низкого качества. Тебя даже нельзя продать за приданое.

– Сегодня повесили того мальчика, а Меркуцио заставили смотреть на это, – я говорил тихо, чтобы никто, кроме нас, не услышал. – Кто-то шепнул лишнее не в то ухо. И я знаю, что это ты, Вероника, я точно знаю!

– Ах, вот как? – На ее пухлых губах теперь играла усмешка, и она начала расправлять кружева вокруг шеи и на груди. – А я слышала, что донес на них кое-кто другой. Тот, кто случайно увидел этих двоих голубков прямо за церковью. Кто-то, на кого ты никогда бы не подумал, ручаюсь.

Я не понимал, о чем она говорит, и сжал ее шею сильнее. В глазах ее мелькнула паника, но тут же уступила место привычному высокомерию.

– Объяснись, – потребовал я. – У меня нет времени на эти игры, и ты знаешь – терпение мое не безгранично.

– Это Капулетти, – заявила Вероника. – Девица Капулетти – она пожаловалась самому епископу, что стала невольной свидетельницей противоестественной связи. По крайней мере, так говорят.

– Которая из девиц Капулетти? – Я не верил ей. Я не хотел ей верить, но она, похоже, говорила правду – в глазах у нее появилась торжествующая искра.

– А та, о которой все время блеет Ромео, – произнесла Вероника. – Та, которая собирается в монастырь. Розалина. А мы просто подхватили.

Я отшатнулся от нее, как от огня. Как я хотел, чтобы она лгала! Как не хотел верить, что Розалина, именно Розалина была тем человеком, который совершил такой безжалостный и бессердечный поступок! Но она слишком благочестива, думал я. Она хочет посвятить свою жизнь Церкви. Она не знала Меркуцио. И все, что она видела, это нечто ужасное, греховное и порочное, совершаемое в темноте. И это оскорбило ее…

Но мне было плохо от этого. Очень плохо.

– Ты лжешь, – сказал я. – Ты, маленькая дрянь с низкой и подлой душонкой, ты лжешь. Это ты пожаловалась епископу, а теперь сваливаешь все на Капулетти.

Ее губы искривились в довольной ухмылке. Моя дьявольски умная сестра так хорошо умела играть словами.

– Твой дружок своим поведением всегда подвергал опасности дом Монтекки, – проговорила она. – Его должны были поймать – рано или поздно. А теперь он ненавидит Капулетти за то, что те его предали, ненавидит по-настоящему, хотя раньше относился к нашей вражде как к игре в шахматы, бескровной и увлекательной. Я оказала тебе услугу, братец, привязав его к нам еще крепче. И я оказала услугу ему. Не думаю, что бабушка будет против. Это ведь была ее идея.

От такой жестокости у меня захватило дух… Старая ведьма приказала выдать тайну Меркуцио, использовать Капулетти в качестве козла отпущения и тем самым привязать несчастного Меркуцио еще крепче к Монтекки! Политика во всей своей грязной красе.

– Железная Синьора, может быть, и отдала приказ, – скорее прошептал, чем сказал я. Я с трудом сам различал собственные слова, потому что их заглушала пульсирующая у меня в голове кровь, а перед глазами у меня стояла красная пелена. – Но ты… тебя же использовали как марионетку, сестрица.

Вероника взмахнула руками с деланым равнодушием:

– Я женщина. Я должна привыкать к тому, что меня используют.

– Ты не женщина. Ты ребенок, играющий в игры, которых не понимаешь.

– Я в большей степени женщина, чем ты мужчина, Бен! У меня уже год как начались месячные! И скоро я выйду замуж и окажусь в постели с мужчиной, и тогда я смогу еще больше сделать для нашего дома. А какая польза от тебя, а? Лишний мальчик!

Она оттолкнула меня, догнала свою маленькую кузину, и они вдвоем направились вниз по коридору, шелестя шелковыми юбками и оставляя после себя облако цветочного аромата.

Как сладко пахло это зло…

– Из-за чего была ссора? – спросил Ромео, когда я вернулся к нему. – Это из-за Меркуцио?

– Из-за подлости, – ответил я. – Однажды она обязательно испытает на собственной шкуре, как это больно.

Это прозвучало так мрачно, что Ромео взглянул на меня с тревогой.

– Сегодня вечером я тайком проберусь к Меркуцио, чтобы узнать, все ли с ним в порядке.

– Я пойду с тобой, – сказал Ромео.

И я не нашел в себе сил ему отказать.


Проникать незаметно в покои Меркуцио было для меня уже привычным делом, но в этот раз со мной был Ромео, а он не владел этим искусством в той же степени, да и охрана дома Орделаффи была усилена в связи с обстоятельствами. Мы справились с задачей, но это оказалось нелегко. Наконец мы ввалились, потные и дрожащие, в окно комнаты Меркуцио, где было темно и тихо. Не горел ни один светильник. Не было вообще ни следа жизни.

– Они увезли его! – воскликнул Ромео взволнованно. – Бен, они его увезли!

– Боюсь, что хуже, – ответил я.

Найдя на подоконнике огарок свечи, я зажег его – свет был тусклый и неверный, но его было достаточно… и нашел груду окровавленной одежды Меркуцио на полу, она была брошена бесформенной кучей – значит, слуге даже не дали возможности побыть с ним. Дорожка из капель крови начиналась от этой кучи. Ромео взял свечу и пошел за мной следом, держа ее повыше, чтобы я не сбился с этого слабого следа, который привел нас сначала к пустующей постели, а потом – к лежанке, где обычно, в лучшие времена, приклонял голову слуга Меркуцио.

Сегодня же на ней скорчился наш друг.

О нем никто не позаботился – ему даже первой помощи не оказали. Он лежал в пропитанном кровью нижнем белье, лицо его распухло до неузнаваемости. Мы с Ромео не могли поначалу вымолвить ни слова при виде этого зрелища, а потом я взглянул на своего кузена – он кивнул, зажег еще одну свечу от первой и, оставив мне ее, отошел. А когда вернулся, в руках у него был таз с водой и полотенце. Вода была ледяная, но хотя бы чистая, и полотенце тоже. Меркуцио застонал, когда мы помогли ему сесть и прислониться к стене, но не сопротивлялся, пока я промокал мокрым полотенцем засохшую кровавую корку у него на лице – у глаз, носа, рта.

Умытый, он не стал выглядеть лучше. Глаза у него настолько заплыли, что он едва мог открыть их, нос, судя по всему, был перебит, и хотя ему каким-то чудом удалось сохранить зубы – один все-таки был выбит. Два пальца на руке были сломаны, и Ромео поддерживал их, пока я накладывал повязку.

Когда Меркуцио наконец заговорил, речь его была медленной и невнятной, а голос звучал хрипло и глухо:

– Вы оставили его там? На дереве?

– Не беспокойся, – ответил я. – Брат Лоренцо сделал все, что полагается в таких случаях, чтобы он упокоился с миром.

– Он был очень храбрый, – проговорил мой друг, который словно находился далеко отсюда, очень далеко, и слова его как будто долетали сюда, но еле слышно. – Ты видел, Бенволио. Он так мужественно держался, когда они его схватили.

– Да, он был очень храбрый, – согласился я. Мне внезапно стало трудно говорить, и я почему-то стал смотреть по сторонам, отводя взгляд от его разбитого лица. И в то же время понимал, что оно, это лицо, только слабое отражение той боли, которая сжигала моего друга изнутри. – Самый храбрый.

– Я хотел умереть вместе с ним, ты же знаешь.

– Знаю, – сказал Ромео, когда я промолчал. – Ты сражался за него, Меркуцио.

– И я никогда не перестану сражаться за него, – произнес Меркуцио все тем же глухим, бесчувственным, мрачным голосом. В его голосе не было слышно смирения и признания своего поражения – напротив: это была констатация факта, настолько убедительная сама по себе, что она не требовала уже никаких дополнительных интонаций. – Я найду того, кто выдал его. И я отомщу. Я отомщу, даже если сам дьявол встанет между нами и попытается мне помешать.

Я почувствовал, как по спине у меня побежали мурашки: я понимал, что он говорит серьезно. Он будет, словно терьер, рыть землю носом, пока не выгонит из норы крысу и не уничтожит ее.

Но этой крысой была моя сестра. А за ней стояла моя бабушка.

Его врагом были Монтекки.

Над нами нависла огромная беда, и я чувствовал ее неотвратимость, как чувствуешь дыхание надвигающейся бури. «Лучше бы отец отослал его из города», – подумал я. Это была ужасная, предательская мысль, но это было правдой.

– Давай-ка. – Ромео подставил Меркуцио свое плечо, чтобы помочь ему встать. – Хороший кубок вина, постель и холодные компрессы для твоих ран ждут тебя.

– Из тебя получилась чудесная мамочка, Ромео, – проговорил Меркуцио и засмеялся.

Его смех был ужасен – как будто камни гремели в пустом кубке, но он смолк, как только Меркуцио устало опустился на постель. Я принес вина, а Ромео – компрессы. Когда я вливал вино в разбитые губы моего друга, он схватил меня за запястье и крепко сжал.

При этом он даже не заметил, что причиняет боль себе и мне:

– Умоляю тебя, Бенволио, не оставляй меня сегодня ночью одного, а то я могу счесть кинжал лучшим другом, чем ты.

– Ты часто говаривал, что мои шутки острее, чем любой кинжал, – ответил я и выдавил из себя улыбку, хотя не думал, что он сможет увидеть ее через свои распухшие веки. – Так что нет никакой нужды совершать столь невыгодный обмен.

– Мы никогда не оставим тебя, – быстро вмешался Ромео. – Я даю тебе слово Монтекки.

Он сказал это с такой искренностью, что я вздрогнул. Какую цену теперь имеет слово Монтекки?

– Я скорблю вместе с тобой, Меркуцио.

– Скорбишь… – повторил Меркуцио и медленно, тяжело вздохнул. – Скоро, очень скоро будет много скорби, столько, что в Вероне не останется никого, кто не отведает этого горького напитка из слез, отчаяния и ненависти.

– Давай подумаем об этом завтра. – Голос Ромео звучал испуганно, и мне тоже было страшно. – Сегодня тебе надо отдыхать и поправляться.

– Завтра и все дни потом, – согласился Меркуцио. Он снова вздохнул, как будто испуская дух, и слабо и жалобно охнул, когда Ромео прижал холодный компресс к его разбитому глазу. – Все завтра. Мои враги – завтра, кровь – завтра, несчастье – завтра. А сегодня принадлежит мертвым.

Я дал ему выпить немного вина и смотрел, как дрожь, которая била его тело, потихоньку стихает и он расслабляется на мягких перинах. Когда наш друг наконец уснул, Ромео взглянул на меня и спросил тихим шепотом, чтобы не разбудить Меркуцио:

– Как ты думаешь, это Капулетти виноваты в том, что произошло с ним?

Он не мог слышать обвинений Вероники и сам додуматься до такого не мог – он видел только, что мы ссорились.

– Я думаю, кто бы это ни был – скоро это выяснится, – ответил я.

Я ненавидел свою сестру, боялся этой эгоистичной, холодной дряни, но все же в ней текла моя кровь, она была членом моей семьи. Я должен был лгать о ней. Я должен был лгать, чтобы защитить семью Монтекки и чистую, невинную душу Ромео… и все же я не смог заставить себя соврать.

– Правда как кровь – всегда найдет выход.

Я снял ключ с шеи Меркуцио, дернул дверь и выяснил, что покои Меркуцио заперты снаружи. Это было хорошо. Значит, синьор Орделаффи обрек сына истекать кровью и зализывать раны в полном одиночестве как минимум на всю ночь: никто, даже самый преданный из слуг Меркуцио, не мог проникнуть сюда. Ромео с постели смотрел, как я открываю секретную дверцу в помещение, где Меркуцио хранил драгоценности, золото и меч, которые я украл накануне; их я сложил в кожаную сумку.

– Куда ты собираешься? – спросил Ромео свистящим шепотом, когда я вскочил на подоконник и осматривал улицу внизу. Была как раз та пора ночи, когда даже самые отъявленные бандиты отправляются спать на свои соломенные подстилки. – Ты же обещал ему, что не уйдешь!

– Я вернусь, – пообещал я и поднял сумку, показывая ему. – Если они обыщут комнату и найдут это – повесят и его, и нас. Я унесу это в надежное место. Если Меркуцио проснется – скажи, что я пошел облегчиться. Это будет довольно правдоподобно.

Я выскользнул в окно до того, как кузен успел возразить, спустился по стене вниз и быстро и неслышно побежал по пустым улицам к общественным уборным, которые располагались около реки. Это было грязное место, и как я ни старался ступать легко – земля была слишком мягкой и влажной и воняла отходами и гнилью, но это было даже к лучшему.

Зайдя в отхожее место, я задержал дыхание – вонь была просто невыносимая. Я привязал тонкую веревку – одну из нескольких, что я всегда носил при себе, – к ремню сумки и опустил сумку в вонючую жидкость, а конец веревки привязал к ржавому крючку за сиденьем. Я уже прятал здесь раньше вещи, и все они оставались в полной сохранности. Ни одному нормальному человеку не придет в голову искать драгоценности в отхожей яме. Так что они будут здесь в безопасности до тех пор, пока я не заберу их – или не заберу. Меня сейчас не слишком волновала их судьба – главное было, чтобы в случае чего подозрение не пало ни на Меркуцио, ни на меня.

Я вернулся в дом Орделаффи еще до того, как заря окрасила нежным румянцем небо, и проник внутрь с куда большей легкостью, чем когда надо было тащить за собой Ромео. Мой кузен спал, положив голову на подушку рядом с Меркуцио, лицо которого все еще было обложено компрессами. Я скинул грязные сапоги и оставил их в куче разорванной, окровавленной одежды Меркуцио, а сам нашел в сундуках моего друга пару других, подходящих мне по размеру. Затем я сменил компрессы, выпил вина и отдал дань своей собственной усталости – пока не услышал, как в замке поворачивается ключ.

– Эй! – шепнул я и разбудил Ромео подзатыльником. Он резко выпрямился, дико вращая спросонья глазами. – Под кровать! Живо!

Он отбросил в сторону стул и скользнул под кровать, а я метнулся к противоположной стороне кровати и едва успел заползти под нее и прикрыть нас краем простыни, как дверь открылась и раздались тяжелые шаги – кто-то шел прямо к нам по скрипучим деревянным половицам. Никто из слуг не мог так ходить – с такой уверенностью и достоинством. Я чуть отодвинул простыню, и этого хватило, чтобы увидеть дорогие кожаные туфли с блестящей золотой пряжкой.

Синьор Орделаффи долго смотрел на своего сына, а потом подвинул к кровати стул – тот самый, на котором только что спал Ромео, – и сел. Меркуцио заворочался в постели, и пыль посыпалась прямо мне в лицо. Мне даже пришлось зажмуриться: пыль забиралась мне в нос, и я очень боялся чихнуть – и что Ромео чихнет, но нам обоим удавалось сохранять абсолютную, гробовую тишину.

Синьор Орделаффи наконец произнес:

– Итак, ты дожил до рассвета. Полагаю, это свидетельствует о том, что даже Господь не хочет принимать тебя.

Голос Меркуцио был хриплым и слабым, ведь гортань и нос у него опухли:

– И о том, что мой отец не испытывает ко мне никакой любви.

– Ты сам виноват, что оказался в таком положении, ты сам дошел до этого, вступив на грязную дорожку. Но я умоляю тебя принять следующее предложение: оставь свои гибельные, греховные извращения и возвращайся к порядочной и правильной жизни в своей семье. И дважды я предлагать тебе свое прощение не буду.

– Прощение? Да разве, синьор, я уже не получил вашего прощения, если кулаки – это любовь, а удары – это поцелуи? Вы говорите о порядочности? Порядочность – это веревка у меня на шее. Жалость – это битое стекло в моей постели. А семья… семья это сборище полных ненависти демонов.

Голос у него был как у безумца. Кровать скрипнула и просела, когда он перекатился на другую сторону, подальше от отца.

– Мне ничего этого не нужно.

– Ты напрашиваешься на еще одно наказание!

– Нет, я не напрашиваюсь. Даже если вы ненавидите меня – я ваш сын и наследник. Убьете меня – убьете свое собственное имя.

– А зачем мне наследник, который никогда не оставит наследников после себя?! – Синьор Орделаффи отодвинул стул и вскочил в негодовании. Я видел, как заметались тени по комнате. – Ты женишься на девушке, когда вернешь себе достойный вид, и ты сделаешь ей ребенка. И с этих пор я больше ничего не хочу иметь общего с тобой. Ты мне не сын – только по необходимости. И я никогда больше не заговорю с тобой.

Он вышел и с треском захлопнул за собой дверь. Я услышал, как скрежещет металлическая скоба замка.

Мы с Ромео выползли из-под кровати, и я наконец смог сдуть серую пыль с лица и откашляться. Меркуцио снял с лица примочки – лицо его было уже не таким опухшим, но синяки потемнели и расцвели разными оттенками синего. И все же он стал более похож на человека.

Но при этом он выглядел… другим.

Больше не было веселого, живого, обаятельного остроумца, которого я знал всю свою жизнь. Этот человек передо мной был старше – из-за взгляда, в котором отражалось пережитое страдание, и из-за упрямо и жестко сжатых губ, разбитых в кровь.

– Вы остались, – сказал Меркуцио. Голос его по-прежнему был далеким, но все-таки менее равнодушным, чем вчера. – Я люблю вас за это. Но если вас обнаружат в моей компании здесь – вас тоже обвинят. Я слишком ядовитый друг – я отравляю все, к чему прикасаюсь. Умоляю вас – уходите и не возвращайтесь. Когда я наконец женюсь и надену супружеское ярмо – тогда я смогу видеть вас снова. Но не раньше.

– Меркуцио… – Серьезное, красивое лицо Ромео выражало искреннее беспокойство. – Ты говорил о кинжалах как друзьях прошлой ночью. Скажи, что ты не станешь водить с ними слишком тесной дружбы – во имя той любви, что мы испытываем к тебе.

– Кинжал – это единственный друг, которого я не могу отравить. Даже моя кровь не может причинить вреда хорошей стали. – Меркуцио покачал головой, хотя, по всей видимости, ему было больно делать это. – Не бойтесь, я не доставлю ему такого удовольствия – видеть меня надежно похороненным. Нет, я буду отравлять ему существование еще долго, этому несчастному человеку, который осуждает грех и сам приказывает убивать. Я накажу виноватых – вот увидите. Я сделаю это, даже если для этого мне придется принести чью-то отрезанную голову на блюде – как случилось с Олоферном.

Я хотел бы порадоваться за него, пожелать ему успеха – но я очень боялся, что блюдо, на которое он положит эту голову, будет из дворца Монтекки. Мои сестра и бабушка стояли у истоков этой трагедии, и та волна, которая поднималась, грозила смыть с лица земли все, что попадется ей на пути.

И я совсем не был уверен, что эта волна не накроет нас с головой.

ИЗ ТАЙНОГО ДНЕВНИКА МЕРКУЦИО

Прошло всего несколько недель после безвременной гибели моего друга. Его тело еще не истлело, а никто уже не помнит о нем. Я достаточно оправился, чтобы теперь обедать в зале вместе со всеми. Отец не замечает меня, и он будет хранить это молчание до конца своих дней, я знаю это. Никто не обращает внимания на мое лицо или на мой сломанный и теперь кривой нос. Никто не спрашивает, как я себя чувствую. Я – призрак за столом, такой же мертвый, как и тот, кого они убили.

Никто не помнит его имени.

Никто не думает о нем.

Пусть все они сгорят в аду.

Это случилось почти месяц назад. Синяки на моем лице прошли, и зеркало теперь показывает мне другого, нового человека – незнакомца с тяжелым взглядом и жестоким изгибом губ. Отец вырвал мне сердце из груди – и теперь там остались только кипящая кровь и безжалостная жажда мести.

Мой слуга Элиас приносит мне слухи и сплетни, и я внимательно и жадно слушаю их – так же внимательно и жадно, как когда-то рассматривал сокровища, которые приносил мне Принц Теней. Все, что нажито путем продажи трофеев моего дорогого друга, надежно спрятано. Я хотел пустить их на побег и начало новой, невозможно прекрасной жизни, но моего друга больше нет – и никакое золото не поможет его вернуть, поэтому золото теперь станет средством для добывания сведений и орудием мести.

Сегодня Элиас рассказал мне, что это кто-то из Капулетти выдал нас. Я верю. И ненавижу Монтекки почти так же сильно: я понимаю разумом, что ни Ромео, ни Бенволио ничего не могли сделать, но знать, что они видели его смерть, видели мое унижение – это очень тяжело. Я слушаю о том, что виноваты Капулетти, – и невольно думаю, что если бы я не дружил так тесно с Монтекки, то ничего этого бы не произошло.

Моя вина. Опять моя вина.

Я каждую ночь молюсь о прощении. Я молюсь, чтобы мой друг походатайствовал там обо мне, но я не прошу о прощении: мне не заслужить прощения, я это знаю.

Все, что у меня осталось, – это жажда мести. И я отомщу, чего бы мне это ни стоило. А мне уже отомстили – самым ужасным образом, какой только можно придумать.

Я женат.

Она вызывает у меня отвращение, хотя я должен был бы жалеть ее – ведь и она не по своей воле попала в эту паутину, как и я, но жена – символ всего того, что я потерял. И я ненавижу ее. Наш брак приносит ей только слезы. Я говорю ей, что, как только она забеременеет моим ребенком, мы перестанем друг друга мучить. Мы оба цепляемся за это обещание обоюдного одиночества.

Люди говорят, что любовь жестока, но не чувствовать любви – вот что в тысячи раз более жестоко.

Я видел Принца Теней на рынке сегодня, но скрылся от него. Я знаю, что он хотел последовать за мной, но я был в компании каких-то пьяных молодцов, а мой серьезный друг предпочитает уединение и умеренность. Интересно, занимается ли он по-прежнему воровством и если да – то где он прячет свою добычу (даже здесь, в своем тайном дневнике, я никогда не напишу его имени – я слишком многим обязан ему).

Сегодня Элиас привел мне священника. И должен был исповедовать меня, но вместо этого я сам получил от него признание: он признался мне, что это Розалина Капулетти, эта будущая монашка, показала на нас пальцем и пробудила гнев моего отца.

Этого доказательства мне вполне достаточно.

Горничная моей супруги донесла мне, что жена тайно ходит к ведьме и та дает ей зелье для пущей плодовитости. Она мечтает о ребенке так же сильно, как и я, и по тем же самым причинам – ведь это освобождение для нас обоих из того ада, в котором мы живем.

Я заставил горничную рассказать мне, где живет ведьма, и на следующий день отправился к ней. Ведьма, конечно, пришла в ужас при виде меня – она испугалась, что я ее выдам: заниматься подобными делами равносильно тому, чтобы подписать себе смертный приговор, – но я вовсе не хочу выдавать ее секреты. Я швырнул на стол золото, целую гору, и велел ей продолжать давать моей жене зелье, и побольше, и любые другие травы, которые помогут ей забеременеть. А еще… еще я приказал ей наложить для меня проклятие кое на кого. Ужасное проклятие, смертельное проклятие. И к моему великому удивлению, выяснилось, что у этой юной колдуньи был кузен и что именно ее кузена я так нежно любил. Она приехала в Верону, чтобы выяснить причины и обстоятельства его гибели. И когда услышала, кто я такой, конечно, только счастлива была мне помочь.

Я долго размышлял над тем, какой должна быть моя месть.

Одним клинком можно вспороть несколько животов, но этого недостаточно. Нет, мне нужно уничтожить Капулетти, стереть их с лица земли, чтобы и следа от них не осталось, а потом уже можно заняться и отцом с его вассалами.

Проклятие любви, насланное моими собственными руками. Проклятие любви – на дом виновного.

Пусть они пируют на смертном одре любви – как вороны пируют на падали.

Возможно, я сошел с ума. Я даже написал стихи о своем безумии, они о Королеве Маб.

Она родоприемница у фей,

А по размерам – с камушек агата

В кольце у мэра. По ночам она

На шестерне пылинок цугом ездит

Вдоль по носам у нас, пока мы спим.

В колесах – спицы из паучьих лапок.

Каретный верх – из крыльев саранчи.

Ремни гужей – из ниток паутины,

И хомуты сверчка накручен хлыст из ленты.

Комар на козлах – ростом с червячка,

Из тех, которые от сонной лени

Заводятся в ногтях у мастериц.

Ее возок – пустой лесной орешек.

Ей смастерили этот экипаж

Каретники волшебниц – жук и белка…

Она в конюшнях гривы заплетает

И волосы сбивает колтуном,

Который расплетать небезопасно…[7]

Я думаю, это Маб наслала на меня безумие. Но меня это больше не беспокоит.

ПРОКЛЯТИЕ НА ДОМ КАПУЛЕТТИ.

ПРОКЛЯТИЕ НА ДОМ ТОГО, КТО ВЫДАЛ НАС.

Пусть Королева Маб нашлет безумие на всех нас.


Глава 1 | Принц Теней | Глава 3