home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 23

Вторник, 27 апреля, 1943 года, 11 вечера.


Они выловили евреев, которые оставались рядом с составом или под его брюхом. Обнаружили двух убитых, трех раненых и одного целого и невредимого парня, который, сжавшись в комок, укрылся позади стального колеса. Пройсс работал «вальтером» как в старые добрые дни, впервые после нервного срыва, когда его погрузили на поезд и отправили в Вену лечить расшатавшиеся нервы, в том числе, при активном участии Марты. Одна пуля, один еврей. Один единственный выстрел в затылок. Genicksschuss. Мигрень уже расцвела горячим огнем в правом глазном яблоке, но он, не обращая на нее внимания, переходил от еврея к еврею. В конце концов он остановился рядом с парнем, который уверял, что он не еврей, хотя конечно же был им. Кем еще он мог быть? Ведь на груди у него красовалась желтая звезда.

А потом они двинулись вперед, получив подкрепление в лице отряда орпо, который Хассель привез из Гронингена. Остальная часть его роты, пояснил мальчишка с густым басом, подоспеет через полчаса. Пройсс замедлил шаг лишь рядом с локомотивом, где его внимание привлекли нацарапанная на черном боку надпись. На этот раз ему не было надобности просить Мункхарта, чтобы тот их для него перевел.

Привет от Мейера Лански, засранец!

— Попадись мне когда-нибудь этот Лански, — сказал он Кремпелю, — я выпотрошу его словно рыбу и заставлю сожрать собственные кишки.

Кремпель лишь кивнул, а затем соскользнул вниз с насыпи и шагнул в холодную воду польдера. Пройсс последовал за ним и тотчас намочил обе штанины и сапоги. У него не было ни малейшего желания возглавлять преследование, но он, разбрызгивая воду, брел за Кремпелем в направлении островка сухой земли рядом с основанием высокого, длинного и прямого холма. Постепенно до него дошло, что этот холм есть не что иное, как дамба, прикрывающая Голландию от натиска моря.

Над головой пронесся ночной истребитель Ме-110 и сбросил на польдер три осветительных бомбы. В следующий момент Кремпель, затем его и Хасселя подчиненные из орпо, и, наконец, Гискес на другой стороне насыпи открыли огонь. Над дамбой засвистели пули и затрещали автоматные очереди. Пройсс пригнулся, спрятавшись за хилым деревцем на крошечном островке. Кремпель вскинул пистолет-пулемет и выпустил длинную очередь. На востоке, над горизонтом, появились две нитки перламутровых бус, нанизанных на темноту, причем довольно низко, почти над самой дамбой. В следующее мгновение они обрушились в землю. Трассирующие пули осветили то место, куда были нацелены пушки «мессершмитта». Самолет прогудел у них над головой, и молодые листья на чахлых деревцах затрепетали, как во время бури.

Сначала Пройсс чувствовал себя неплохо. Треск выпущенной Кремпелем очереди успокаивал, равно как и пушка «мессершмитта», поливающая евреев безжалостным огнем. Сегодня ему бояться нечего, подумал он, начисто забыв о той, другой, ночи на польдере, когда он со страху обмочил штанину. Увы, евреи открыли ответный огонь, причем всего в двадцати метрах от него, и он, не сумев себя пересилить, сжался в комок у корней дерева и вздрагивал при каждом выстреле.

Так продолжалось до тех пор, пока вновь не заговорил Me-110, причем его пушка грохотала раз в десять громче. Кремпель рухнул на землю лицом вниз всего в нескольких сантиметрах от Пройсса и принялся громко звать мать, а затем Бога. Пройсс протянул руку, а когда снова поднес ее к себе, она была мокрая и теплая, и вся в крови. Пройсс не мог оставаться рядом с ним, просто не мог и все. Ни о чем не думая, он бросился бегом, не зная точно, куда бежит. Он не испытывал ничего, кроме странного ощущения, что его ноги то становились свинцовыми, то он вообще не чувствовал их веса. Это означало, что он бежал то по воде, то вновь по сухой земле. Он бежал туда, где не мигали никакие красные вспышки. Земля под его ногами круто уходила вверх, и он потерял фуражку, однако продолжал бежать, причем еще даже быстрее. Он думал о Марте, а вовсе не о Науманне, и даже не о евреях. Им владело одно-единственное желание — поскорее унести ноги.


Река отвернула полу его плаща и попыталась нащупать кровь. Несколько мгновений она ждала, когда ее вновь охватит внутренняя пустота. Леонард неожиданно застонал. Значит, все-таки жив. Однако страх был так велик, что, казалось, она вот-вот захлебнется им. Река провела руками по его груди, пытаясь нащупать рану — в том, что он ранен, сомнений не было, ведь он рухнул на землю как подкошенный, однако так ничего и не обнаружила. Ее руки добрались почти до его талии, и она прикоснулась к рукоятке пистолета. Она тотчас нащупала кровь, однако ее было совсем чуть-чуть, лишь на кончиках пальцев. От огня, который немцы вели по склону дамбы, укрыться было негде. Река выкатила Леонарда из его плаща и вновь ощупала, пока наконец не нашла то, что искала.

— Леонард, твои деньги, — воскликнула она, чувствуя, как у нее отлегло от сердца. Из-под рваной подкладки плаща она вытащила наружу пачку банкнот. Посреди самой пачки шел надрыв. — Твои деньги остановили пулю! — сказала она. — Взгляни!

И она поднесла пачку денег к его лицу.

— Рикошет, — произнес он глухо, но уже в следующее мгновение приподнялся.

— Леонард! — вновь воскликнула Река и прильнула к нему, а затем заключила в объятья. Еще несколько мгновений назад он был мертв, подумала она и даже вздрогнула при воспоминании об этих жутких мгновениях. И вот теперь снова жив.

Ее рыдания утонули в рокоте авиационного двигателя. Над их головами вновь возник самолет, а по склону дамбы с удвоенной яростью заплясали пули. В этой трескучей какофонии огня их собственные выстрелы раздавались все реже и реже.

— Пора к лодкам, — сказала она и потянула его за руку, помогая подняться на ноги. После чего протянула ему плащ и даже простреленную пачку денег.

Накинув себе на плечо ремень его автомата, она обхватила Леонарда рукой за талию, и хотя вокруг продолжали греметь выстрелы, помогла вскарабкаться на дамбу, которая метров на десять высилась над ними.


Даже если ему суждено прожить да ста лет, подумал Пройсс, ему никогда этого не забыть.

Он карабкался вверх по склону дамбы, чувствуя, как с каждым движением слабеют ноги, однако стоило ему оказаться наверху, как панический ужас отпустил его. Пройсс остановился как громом пораженный при виде зрелища, представшего его взгляду. Под ним на мелких волнах качались две рыбацкие лодки, причем обе приближались к деревянному настилу пристани.

У основания дамбы, прямо под ним и дальше стояло огромное скопище людей, жавшихся к кромке воды словно муравьи, которым страшно преодолеть реку.

Третья лодка была объята огнем. Желтые языки пламени и темные клубы дыма были хорошо видны в шипящем свете двух осветительных бомб, медленно плывших на парашютах над морским берегом.

Ангел люфтваффе пролетел над водой, слева направо, и выпущенные им зеленые трассирующие пули сначала заплясали по воде, взбивая белые фонтанчики пены, а затем растворились в темной людской массе. Оба двигателя «мессершмитта» оглушительно гудели, однако еще мгновение — и самолет исчез в ночной тьме. Пройсс полагал, что евреи поднимут крик, но они хранили молчание.

Именно тогда он увидел ту самую женщину. Она стояла на краю дамбы в том места, где начинался склон, ведущий к воде. Она стояла к нему спиной и тоже смотрела на лодки. Боже, как просто было взять и, шагнув к ней, прижать дуло «вальтера» к ее затылку, тем более что грохот перестрелки мог скрыть шорох его шагов по траве.

— Еврейка! — обратился он к ней по-голландски. — Не оборачивайся и не двигайся.

Он только сейчас заметил, что она держит за руку ребенка.

Ее ответ поразил его.

— Хорошо, мы не будем, — ответила она, и голос ее прозвучал на удивление спокойно.

— Разумеется, — ответил Пройсс.

Он поступит с ней точно так же, как и с ранеными евреями рядом с составом. Выстрел в затылок. Genickschuss. Ни один еврей не уйдет отсюда живым. И он нажал на спусковой крючок.

Женщина пошатнулась вперед, словно хотела опереться на руки, и упала лицом вниз, причем голова ее лежала ниже ног, которые несколько мгновений дергались, и лишь потом затихли. Ребенок заплакал.

Тогда он нагнулся, чтобы взять за руку крошечную, темноволосую девочку, но в этот момент что-то холодное прикоснулось к его собственному затылку, и к нему на голландском обратился старческий голос. Правда, зажатый в руке старика пистолет даже не дрогнул.

— Ну, как тебе это ощущение?

Щелкнул курок, но раздался лишь негромкий хлопок. Однако прежде чем Пройсс успел повернуться и выхватить из рук старика пустой пистолет, в глазах неожиданно потемнело, а внутри черепа словно прогремел взрыв.


Не будь ее, он бы никогда не вскарабкался на дамбу. Всякий раз, когда он останавливался, чтобы перевести дыхание, — пусть его задело лишь рикошетом, но все равно было больно, — Река тянула его за рукав и говорила, что сейчас не время ныть, и нужно через «не могу» двигаться вперед.

— Леонард, — шепнула она, когда они поднялись на верх дамбы.

Ни черта себе!

Одна лодка, качавшаяся на волнах примерно в ста ярдах от берега, полыхала. Но две другие стояли возле длинного деревянного пирса, который вдавался в море подобно тонкому пальцу. Рядом с водой, но еще не на пирсе, собралась толпа. С этой высоты люди казались сплошной массой. Они стояли, застыв на месте, словно в ожидании дальнейших распоряжений.

— Что нам делать? — спросила Река. Она по-прежнему поддерживала его за руку, хотя в этом уже не было необходимости. Впрочем, он не счел нужным сказать ей об этом.

— Не знаю.

— Ты не знаешь? Ты всегда все знаешь!

Интересно, неужели это она обо мне, мысленно удивился Леонард.

А потом он понял, что нужно делать. Нужно посадить людей в лодки, причем как можно быстрее. Он зашагал по мокрой траве туда, где склон полого уходил вниз. Именно здесь он и обнаружил Симона с маленькой девочкой на руках. Рядом в траве лежало два тела. Одно женское — это была мать девочки, убитая в упор выстрелом в затылок. Так обычно убивают своих жертв трусы. Второй труп — мужской, в лунном свете его военная форма отливала серебром. Немец. Он тоже лежал лицом вниз.

Парик Симона куда-то исчез, и его практически лысый череп поблескивал в свете последней осветительной бомбы. Он больше не разговаривал сам с собой.

Стоя наверху дамбы, они по-прежнему слышали выстрелы, их треск долетал до них, как вода, текущая каким-то чудом вверх по склону. Немцы были близко. Леонард прикоснулся к руке Симона и поторопил его. Старик кивнул и принялся спускаться по крутому склону, держа в руках темноволосую девочку. Маус с Рекой следовали за ним.

Работая локтями, они пробрались сквозь толпу у берега. Их никто не остановил, и они наконец оказались у пирса. Доски прогибались и скрипели под весом тех, кто уже ступил на шаткий деревянный настил. Две лодки, всех людей в них не посадить. Он бросил взгляд назад, на берег и застывшую там толпу. Затем снова на две лодки. Человек триста — это самое большее, сколько они смогут взять на борт. И еще неизвестно, смогут ли лодки отойти от берега с таким количеством народа. Ведь лодок по идее должно было быть раза в три, если не в четыре больше.

Треск выстрелов с той стороны дамбы на мгновение стих. Маус вновь посмотрел на пирс, и в тусклом свете догорающей осветительной бомбы увидел, что Каген стоит на борту лодки, причалившей к левой стороне пирса. Он и Вресье. Ее тощую фигуру невозможно было не узнать. Каген их опередил. Он прибежал сюда, как только немцы начали последнюю свою атаку.

В эти мгновение Маус ощутил себя едва ли не песчинкой, крошечной и слабой, чтобы взвалить на себя груз ответственности.

— Что нам делать, Леонард? — повторила Река свой вопрос.

Пару секунд он молчал, но затем произнес:

— Отведи Симона в лодку, в ту, где Каген, видишь? И садись в нее сама.

Он не осмеливался посмотреть ей в глаза.

Но она заставила его, положила ему на щеку ладонь и развернула его лицом к себе. Осветительная бомба с шипением упала в море, и вокруг снова стало темно, если не считать тусклого света луны и отблесков горящей лодки. Ее лицо показалось ему темной тенью, но он все равно его видел, по памяти. Он знал, где начинается, а где кончается шрам, знал, как сужаются ближе к уголкам рта ее губы, то, как в первый раз ее лицо показалось ему даже некрасивым, а теперь, когда она стала его женщиной, Маус точно знал, что оно прекрасно.

— Нет, только вместе с тобой, и ни минутой раньше, — сказала Река.

Маус кивнул, хотя в темноте его кивок наверняка не был ей виден, и зашагал вдоль глинистого берега, держа наготове «вельрод» и заглядывая в освещенные луной лица. Шагая, он отсчитал некоторое количество слева, которые сядут в эту лодку. Затем, помахав огромным дулом пистолета, сделал знак остальным перейти вправо. Никто не стал спорить, никто не стал возражать, все покорно выполнили то, что им было приказано.

Маус не проронил ни слезинки. Он не плакал с тех самых пор, как отец его пятнадцать лет назад перестал цепляться за жизнь в Бруклинской больнице. Но, раз за разом повторяя по-английски «Простите, так надо», ибо не знал, как это сказать по-голландски, он вскоре возненавидел эту фразу. Всякий раз, когда он произносил эти слова, ему казалось, что он клочок за клочком рвал внутри себя уверенность в том, что сам Господь Бог предначертал ему быть в этот час в этом месте.


Услышав гул мотора, который с каждой минутой рокотал над дамбой все громче и отчетливее, Река с трудом поборола в себе желание забиться под скользкие доски пирса.

Но вместо этого она бросилась на помощь Леонарду. Он был занят тем, что делил толпу на две части, и ей было понятно, зачем. А затем у нее на глазах, словно пронзив воду, к небу устремились сначала четыре, затем шесть, затем восемь остро заточенных желтых карандашей. Следом загрохотали пушки, и это не был самолет.

Луны и желтых линий хватило, чтобы разглядеть силуэт лодки. Но это была не лодка Бурсмы. Длинная и обтекаемая, в два раза длиннее рыбацкого баркаса, она сужалась спереди, и ее нос напоминал иглу.

По мере приближения самолета лучи задвигались, — ей было видно, как они упали на пропеллер, — а затем сошлись в конус. Кончик этого конуса прополз по всему брюху самолета, и во все стороны полетели снопы искр. Но дольше всего они задержались на левом двигателе, который начал плеваться пламенем. Часть пропеллера отлетела прочь.

Немецкий самолет закашлялся, как будто ударился о сук невидимого глазу высокого дерева. Гул двух двигателей неожиданно сделался вдвое тише. Самолет резко сбросил высоту, однако так и не коснулся брюхом прибрежной воды, а устремился в сторону моря. И хотя Река еще несколько мгновений видела пламя, охватившее один из двигателей, не успела она перевести дыхание, как самолет полностью скрылся из вида.

— Слава богу, — прошептала она и посмотрела в ту же сторону, что и Леонард, на катер, который только что отогнал от них самолет люфтваффе. Он шел курсом прямо к пирсу.

Леонард посмотрел на силуэты людей на его палубе.

— Не будем торопиться, — произнес он.

В глубине души он уже знал, кто это такие, еще до того, как моторка пристала к пирсу в шестидесяти футах от них. Еще до того, как на пирс из нее выпрыгнули шестеро мужчин. Но вот голос одного из них, высокого и крупного, с большой круглой головой, явился для него полной неожиданностью.

— Признайся, ты ведь не ожидал, какие неприятности я навлеку на твою задницу? — трубный глас Джека Спарка громыхал даже здесь, на открытом пространстве, где океану, казалось, не было конца и края.

— Джек! — произнес Маус всего одно слово, борясь с охватившим его ступором. Позади и чуть в стороне от Спарка стояли пятеро ганефов. Кто-то топал ногами, чтобы стрясти с ботинок налипшую грязь, кто-то просто застыл со «стэном» наизготовку. Поверх брюк на них были свободные свитера, и лишь Спарк по-прежнему щеголял в дешевом костюме. Даже в лунном свете было видно, что тот сидит на нем мешком. Рука бандита была на перевязи. Значит, тогда на поле близ Бигглсвейда он все-таки не промазал. Что ж, это неплохо.

Маус опустил «вельрод», который вскинул в тот самый миг, когда Спарк сошел с пирса на берег. В принципе ему ничего не стоило всадить в англичанина пулю, но прежде чем он успел бы сделать второй выстрел, как его самого уложили бы на месте. И хотя у Реки есть «стэн», она вряд ли в курсе, что означает для них присутствие Спарка.

— Эй, приятель, что они все тут у тебя делают? — спросил Спарк, помахав рукой в сторону людской массы на берегу. — И где, скажи, тюки, которыми снабдил тебя твой лилипут?

— Леонард, что происходит? — спросила Река.

— Томми, будь добр, забери у них цацки.

— Слушаюсь, Джек, — и Томми осторожно шагнул вперед по грязи, как будто боялся испачкать ботинки. Маус отдал ему «вельрод» и посмотрел на другого ганефа, стоявшего слева, который мог в два счета уложить их с Рекой на месте. Томми потянулся за «стэном», который она держала в руках, но Река не собиралась разжимать пальцы.

— Леонард, кто эти… — начала было она, но Томми, сбив ее с ног, толкнул в грязь, и, не теряя времени, вырвал у нее из рук автомат.

Маус подался вперед, вернее, сжав пальцы в кулак, сделал всего один шаг. Джек покачал головой.

— Она что, твоя зазноба? — спросил он. — Твоя единственная? Она ведь только что назвала тебя Леонард? Значит, вон оно как! А мне казалось, что ты Маус, и этим все сказано.

В этот момент пулеметы на моторном катере заговорили снова, четыре пары, по две пары с каждой стороны невысокой рубки в центре палубы, принялись поливать дамбу за их спинами свинцом. Что ж, даже восемь пулеметов на какое-то время смогут удержать немцев на расстоянии. Увидев, как Река упала, толпа отшатнулась назад.

— Я, кажется, спросил у тебя. Где тюки, которые дал тебе лилипут?

— Тюки? — уточнил Маус. Да, похоже, родного дома ему теперь никогда не увидеть.

Спарк вытащил из кармана пиджака клочок бумаги и помахал им, словно флагом.

— Жду не дождусь, когда получу тысячу тюков господина Эйтхейзена. Тчк. Эта сделка Джека не касается, — процитировал Спарк по памяти. Телеграмма, которую ему прислал Лански. — Нашел эту бумажку в твоем логове на Кингс-Кросс. И кучу других вещей. Карты, например. Списки и графики. И сразу понял, где и когда тебя искать. А еще маленькую коричневую книжечку, а в ней цифирки — количество денежек. Если ей верить, то у тебя имеется двадцать пять тысяч, приятель.

С этими словами Спарк смял телеграмму в комок и бросил ее в грязь.

— Скажи, что замышляет твой лилипут? Какой навар он хочет получить здесь, в Голландии, раз он заявил, что это не моего ума дело? Он что, контрабандой решил заняться? Говорю тебе, мне причитается мой кусок, и я за ним приплыл. А что мне причитается, я знаю.

— Евреи, — ответил Маус, отлично понимая, что в любой момент может превратиться в труп.

— Евреи?

— Мы приехали за евреями. Их здесь целая тысяча, — Маус помахал рукой в сторону безликой толпы. Впрочем, ее уже трудно было назвать безликой, после того, как он был вынужден решать, кому идти налево, а кому — направо.

Река успела подняться на ноги.

— Леонард. Что…

В следующее мгновение пулеметы вновь дали по дамбе очередь, заглушив ее слова.

— Евреи, — задумчиво произнес Спарк и покачал головой.

— Никакого навара, Джек. Никакой «капусты». У меня есть только евреи, и больше ничего, — произнес Маус, а сам ждал, как на это отреагирует Спарк.

Джек Спарк обвел глазами берег, словно только сейчас заметил толпу народа.

— Джек, нам некогда разводить разговоры, — произнес крайний слева ганеф.

— То есть я притащился в эту вонючую Голландию, пустил на ветер три тысячи фунтов, чтобы встретить моих старых друзей из УСО, дружков Гарри О'Брайена, надеюсь, ты помнишь Гарри, а, Леонард? Он так и не вернулся домой, наш добрый Гарри. Три тысячи фунтов я потратил и приехал сюда, чтобы получить то, что мне причитается, и что я вижу? Евреев? — произнес Спарк, с нотками сомнения в голосе.

— Я бы не советовал тебе ввязываться в это дело, Джек, — произнес Маус. — Потому что, стоит тебе попробовать, как Лански этого никогда не забудет. Подумай, как следует, надо ли тебе это.

Спарк ответил не сразу. Он думал.

— Твой лилипут хочет быть героем, верно я говорю? — спросил он наконец. — Считает, что может стать героем, чтобы потом попасть на свои жидовские небеса?

— Джек, — снова подал голос ганеф слева. — Если нам здесь ничего не светит, то пора сваливать.

— Заткнись, Барри! — рявкнул на него Спарк. Пулеметы на палубе катера застрочили снова.

— Он считает, что может размазать меня по стенке, этот твой лилипут, — продолжал тем временем англичанин. — Но на этом берегу лужи король я, а не он. Здесь он никто. Так что ты, Леонард, и этот твой лилипут допустили ошибку.

— Я предупредил тебя. Не пори горячку. Если Лански узнает, будешь кусать локти, но поздно, — ответил Маус. — А он точно узнает.

— Ты пытался продырявить меня насквозь, ты и твой чертов фриц! — словно труба иерихонская прогромыхал Спарк, и его трубный глас заглушил собой даже пулеметную очередь.

Маусу всегда не давал покоя вопрос, сумеет ли он в последние мгновения жизни держать глаза открытыми или все же зажмурится. Глаза его оставались открытыми, хотя и слегка прищуренными. Но секунды шли, а Спарк так и не запустил руку в карман пиджака, и не дал сигнала своим подручным. Он снова задумался, и, похоже, мысли как пчелы роились в его круглой, как котел, голове.

— Джек, нам пора сваливать, — напомнил ему ганеф по имени Барри. — Парни из УСО сказали, мол, всего двадцать минут, или ты забыл? В этой луже полно немецких подлодок.

— Я, кажется, сказал тебе, заткнись! — снова рявкнул на него Спарк, а сам повернулся к Маусу. — Немчура сейчас не осмеливается сунуть сюда нос, но стоит нам свалить отсюда, как они будут тут как тут. Верно я говорю?

— Что… — вновь подала голос Река.

— Томми, помоги ей заткнуться, если она снова откроет рот, договорились?

— Понял, Джек, — отозвался Томми и нацелил на Реку свой «стэн».

— Что тебе нужно, Джек? — спросил Маус.

— Ты думаешь, я просто так притащился в такую даль? Я здесь потому, что хочу получить мои законные три тысячи за это путешествие плюс причитающийся мне кусок.

И Маус понял. За эти три недели он совершил столько сделок, что все моментально понял.

— Все, что ты хочешь, Джек, — ответил он.

— И сколько же у тебя, Маус, осталось деньжат твоего лилипута? Признавайся, — Спарк улыбнулся своей противной улыбочкой.

— Двенадцать тысяч фунтов, — честно признался Маус. — Они твои, при условии, что мы посадим этих людей в лодки, — он помахал рукой в сторону пирса.

— Сколько ты даешь за каждого жида? — уточнил Спарк. И когда Маус не ответил, повернулся к Барри. — Лично ты сколько бы дал?

— Ну и вопросы ты задаешь, Джек. Не знаю. Фунтов пять, не больше. Да и вообще зачем мне эти жиды, — ответил тот.

— Пять? Нет, эти куда дороже, скажу я тебе. Ведь так, Леонард? Каждый по сотне, на меньшее я не согласен, — Спарк посмотрел на Мауса. — За каждого жида ты даешь мне по сотне фунтов. Итого, — англичанин вновь умолк, из чего Леонард сделал вывод, что Спарк снова мысленно производит подсчеты. — Итого девять тысяч фунтов, после того, как ты возместишь мне мои расходы. То есть всего девяносто. Можешь забрать девяносто евреев.

— Ты не можешь бросить их здесь, Джек, — произнес Леонард, как можно спокойнее, чтобы не перейти на умоляющий тон. Иначе Спарк никогда к нему не прислушается. — Мы можем посадить в лодки больше трехсот человек.

— Заплати сотню, и получишь еще.

Маус задумался. Впрочем, мозги его как будто уподобились грязи у них под ногами.

— Лански тебе заплатит. Обещаю, я сделаю все для того, чтобы он тебе заплатил оставшуюся часть.

— Послушай, сынок, мы здесь не жиды и не работаем в кредит. Так что, сколько у тебя есть, столько ты и посадишь. Надеюсь, что денежки при тебе, иначе здесь никто даже с места не сдвинется.

— Джек, пожалуйста, — произнес, вернее, на этот раз взмолился, Маус. — Ты не можешь бросить их здесь. Немцы…

Но он не договорил. Взывать к милосердию англичанина — бессмысленное дело. Он стащил с плеч плащ и передал его Спарку, а тот, в свою очередь, Томми.

— Деньги в подкладке, — пояснил Маус, радуясь тому, что успел часть денег оставить себе, и одновременно досадуя, что оставил слишком мало. Та тысяча, которую он бросил тогда О'Брайену и которая сгорела дотла, сейчас бы помогла ему выкупить еще десять человек.

— Знаешь, что я тебе скажу, Леонард. Я человек щедрый и разрешаю тебе взять для ровного счета сотню.

Спарк на минуту умолк, и вновь стало слышно, как пулеметы поливают дамбу свинцом.

— Ну вот, мы с тобой и порешили. Но скажи, это все денежки, что тебе дал лилипут? А как же ты сам? Сколько лично ты заплатишь мне за все неприятности, которые ты мне доставил? За то, что сунул мне прямо в лицо свою «пушку»?

Маус посмотрел в крошечные глазки-бусинки, едва различимые в лунном свете. До его слуха донесся треск выстрелов у него за спиной. Значит, немцы уже на дамбе. Они смотрят прямо на них, и некоторые решили рискнуть и бросить вызов пулеметам на катере.

Постепенно до него начало доходить, к чему клонит Спарк.

— Ты хочешь сказать, что бросишь меня здесь?

Спарк расхохотался.

— Нет, Леонард, я отправлю тебя домой, чтобы ты растолковал своему лилипуту, что и как. В качестве урока. На этой стороне лужи хозяин я, и если он хоть раз посмеет сунуть сюда свой жидовский нос, считай, что он жмурик. Это я обещаю. Нет, ты вернешься домой и все ему растолкуешь.

Домой. У Мауса отлегло от души.

— Но ты ведь не такой богатый, как твой лилипут. Сколько ты мне заплатишь?

— Джек, пора, — подал голос Томми.

Спарк посмотрел на него и кивнул, после чего повернулся к Маусу.

— Слушай мои условия. Как и в той лавке на Уайтчерч. Вспомни, как ты тогда обошелся со мной. Сказал, мол, выбирай, Ричи или «вельрод», а сам приставил дуло к его голове. И вот теперь выбор за тобой. И то и другое сразу не получится, кажется, так ты тогда сказал.

Спарк умолк, и когда пулемет заговорил снова, Маус успел заметить его ехидную улыбочку.

— Выбирай, или ты, или твоя зазноба, — произнес Спарк и указал здоровой рукой на Реку. — Или твои евреи. Вот и весь выбор. Решай сам.

Его улыбка сделалась еще омерзительнее.

— Выберешь ее, и мы свалим отсюда, как будто нас здесь никогда не было, и тогда немчура спустится сюда, не успеешь ты и глазом моргнуть. Или брось ее, и мы останемся здесь, пока ты не заберешь отсюда свою жидовскую сотню. Выбирай, что хочешь, в любом случае твой лилипут будет рад тебя видеть. Лично мне все равно, мне главное положить себе в карман денежки твоего Лански. Согласись, что мне причитается, — и Спарк жестом указал на берег. — Итак, она или сотня?

— Ты мерзавец, — прошептал Маус. Он все понял, и все же услышанное не укладывалось у него в голове. — Или сумасшедший.

— Мерзавец? Сумасшедший? Да это ты, можно сказать, обоссал меня с ног до головы, ты пархатый жидяра! — Голос Спарка сделался еще громче. — Я просто плачу тебе той же монетой, тебе и твоему лилипуту. Вы решили, что можете нагреть Джека Спарка, и это вам сойдет с рук.

— Я ничего не понимаю, — произнесла Река, но Маус ей не поверил. Он посмотрел на нее, затем снова перевел взгляд на англичанина. В это мгновение он меньше всего думал о Лански, о том, что тот ему скажет, если он вернется домой всего с одной сотней вместо целой тысячи.

Он посмотрел на людей, которым еще десять минут назад он дулом «вельрода» велел отойти влево.

Впрочем, до выбора дело может и не дойдет. В конце пирса был Каген, Каген, этот чертов мамзер, который держал команду английского катера на прицеле, всех пятерых. И руки каждого были подняты вверх.

И хотя Маус ожидал, что Каген вот-вот увеличит счет своим трупам, как он сделал тогда рядом с составом и с подножки поезда, его надежды не оправдались. Каген не сделал ни единого выстрела.

— Мистер Спарк, — сказал он вместо того, чтобы скосить очередью англичанина и его подручных. — Что тут происходит?

— А что забыл наш фриц в одной компании с Лански? — спросил тот.

Каген соображал быстро. Он понял, что к чему, еще в Ист-Энде.

— Я не гангстер, мистер Спарк, — произнес он. Впрочем, ствол его «стэна» не сдвинулся в сторону ни на дюйм, ни с команды катера Спарка, ни на него самого.

— Мы ждем, когда Леонард сделает свой выбор, — ответил англичанин. Почему-то он не приказал своим головорезам, чтобы те скосили немца очередью. Впрочем, понятно почему, потому что между ними находилась команда катера. И все-таки Маус не оставлял надежды, что Каген сообразит, что к чему, и освободит его от необходимости сделать навязанный ему Спарком выбор.

— Я с вами не ссорился, мистер Спарк, — сказал Каген. — Если хотите, можете его убить.

И Маус понял, что он ему мстит, причем мстит за все разом. Спарк расхохотался, и его утробный хохот громким эхом прогрохотал вдоль берега.

— Нет, бош, он поедет со мной.

— И я тоже, — заявил Каген, и дуло его «стэна» медленно переместилось в пространство между двумя членами команды и теперь смотрело прямо на Спарка. Маус не сомневался, что Спарк это видел. — Вы не бросите меня здесь. Тем более, после того, что я сделал.

— А на кой черт ты мне сдался? Бош он всегда бош, — произнес Спарк. — Значит, ты решил меня укокошить? Томми, Барри! — рявкнул он.

— Джек, я не могу, между нами матросы, — возразил Томми.

— Да мне наплевать, между они или где-то еще! — рявкнул Спарк. — Делай, что тебе велено, слышишь?

— Джек, — произнес Томми. Похоже, что ганеф был поумнее своего босса или по крайней мере не такой сумасшедший. Он не стал стрелять.

— Мексиканская дуэль, Джек, — сказал Маус. — Вот что мы имеем.

Он все еще не оставлял надежды, что сумеет найти выход из этой ситуации и посадит людей в лодки. Ведь разве он не мастер находить выход из любых ситуаций?

— Чем дольше мы тянем резину, тем ближе к нам немцы, — произнес Каген. Маус тоже обратил внимание, что треск выстрелов по ту сторону дамбы сделался громче. — Времени на погрузку у нас нет. Так что давай-ка поскорее свалим отсюда. Ты и я, на твоем катере.

— Чертов бош, да ссал я тебе в глотку, — огрызнулся Спарк и неожиданно умолк. Маус посмотрел туда, куда был устремлен его взгляд.

С пирса сошел силуэт, едва ли не тень, такой тонкий, что в тусклом свете луны его можно было принять за темную линию, и сделал пару шагов в сторону Кагена. Тот стоял спиной, но тень шагала неслышно, наверно, потому, что была такой легкой и тонкой. Затем от темной линии отделилась другая, и Маус понял, что это рука.

— Je hebt mijn Rachael achtergelaten,[36] — сказала Вресье. В руке у нее был тот самый допотопный «люгер», который ей в поезде дала Река, сказав, что он предназначен для немцев.

Раздался выстрел, и Каген рухнул в грязь. Вресье бросила пистолет. Томми подошел к ней, поднял «люгер», поддел Кагена мыском ботинка и перевернул. На немецком мундире расплылось темное пятно. Каген был жив, впрочем, жить ему осталось недолго, подумал Маус. Все, твой счет окончен.

Река не проронила ни слезинки. Она стойкая. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. В отличие от нее Маус почувствовал на глазах предательское пощипывание. Ну, кто бы мог подумать!

Впрочем, она не собиралась облегчать ему жизнь, но с другой стороны, в этом была она вся.

— Я хочу увидеть Америку, — сказала Река негромко. Она поняла его выбор, поняла, несмотря на всю околесицу, которую нес Спарк. Еще бы, с ее-то мозгами.

Он вновь посмотрел куда-то ей через плечо, на столпившихся у пирса людей, на Симона, которого было несложно заметить по блестящей лысине и темноволосой девчушке, которую он держал на руках. Причина. Ему нужна причина. Он ждал, как в тот день на Канале, когда он приставил «смит-и-вессон» к лицу Тутлса, но на курок так и не нажал. Но сейчас это было другое ожидание. Сейчас он тянул время, чтобы придумать причину. Оправдание тому, почему он должен пожертвовать сотней, ради спасения всего одной.

Одна или сто? Сто или одна?

— Джек, нам пора! — напомнил боссу Томми.

Он посмотрел на Реку, и слезы в его глазах превратились в крупные капли, готовые вот-вот скатиться по щекам. Тягостные мысли безжалостно разрывали ему сердце на части. Так ему никогда еще не было тяжко.

— Давай, решай поживее! — поторопил его Спарк.

Он не смел посмотреть ей в глаза. Река взяла его за руку и, сомкнув пальцы вокруг его запястья, крепко сжала.

— Прошу тебя, не бросай меня, Леонард. Я не хочу… — она не договорила, и он почувствовал, как дрожат ее пальцы.

— Эй, жид, кому говорят! — крикнул Спарк.

— Берите ее, — произнес он, обращаясь к Спарку. — А я остаюсь, Джек. Лански даже не узнает, что произошло здесь. И не будет тебе мстить.

— Да ты ничего не понял, я смотрю. Мне как раз таки хочется, чтобы он узнал. Какой же это урок, если он ничего не значит?

Маус посмотрел на берег. Он пытался сказать ей, что выходит из игры, именно поэтому ему и нужны были деньги. Когда-то нужно начинать другую жизнь. Но, боже, как это нелегко, и от этой мысли у него разрывалось сердце.

— Прости меня, слышишь, прости, — произнес он, обращаясь к Реке, как можно тише, чтобы Спарк его не услышал.

— Да или нет, еврей, говори, да или нет! — прогромыхал трубный глас Спарка.

— Ты любишь меня, Леонард? — спросила она еле слышно.

— Да, — произнес он в ответ на оба вопроса. Слово сорвалось с его губ, и он едва не подавился им словно твердым комком, и даже испугался, что его сердце на мгновение прекратило биться.

Он посмотрел ей в глаза, и на этот раз не смог солгать.

— Я люблю тебя.

— Барри, Альф, Регги! Помогите им сесть в лодки, всего одной сотне. Смотрите, перечитайте по головам, — прогремел у него за спиной голос Спарка, и Маус увидел, как три ганефа направились в сторону людей на берегу.

— Пусть твоя мама прочтет за меня кадиш, хорошо, Леонард? — попросила его Река. — Если ты ей обо мне расскажешь, она наверняка захочет это сделать. Потому что больше некому…

— Я сам прочту, — прошептал в ответ Маус. — Каждый день, обещаю тебе.

Она дотронулась до его щеки и смахнула с нее слезу.

— Не плачь, Леонард, — ее голос звучал гораздо тверже.

— Называй меня Маус, — тихо произнес он и прикоснулся к шраму у нее на виске.

— Я люблю тебя, Маус, — сказала она и положила свою руку поверх его. На какой-то миг она оказалась в его объятьях, и он прижал ее к себе, вдыхая ее запах, и ее темные волосы все еще были влажными от дождя.

А затем ганеф по имени Томми схватил его за рукав и потащил прочь от женщины, которая стоила ста человек.


Он — гауптштурмфюрер Пройсс, офицер отдела IV B-4 службы безопасности, отдела по делам евреев, повелитель жидов, вождь их амстердамского племени. Он все это помнил, когда пришел в себя. В голове, в такт биению сердца, пульсировала жуткая боль. Сначала он поднялся на колени, а когда нащупал рядом с собой в мокрой траве свой «вальтер», то встал и на ноги. Его брюки были сырыми, а мигрень давала о себе знать со всей яростью.

По мере того как в голове слегка прояснилось, Пройсс бросил взгляд через дамбу и увидел, как на воде, за пирсом, качаются две рыбацкие лодки. Рядом с ними шла еще одна, длиннее и более изящных очертаний, издали похожая на субмарину, моторный торпедоносный катер, какие имелись в распоряжении кригсмарине и которые по идее уже давно должны были быть здесь, но так и не появились. Эти три уходили в море, вместе с его евреями.

Впрочем, нет, не со всеми. Пройсс бросил взгляд на основание дамбы, и увидел там черную людскую массу, как минимум несколько сот человек. Они ждали его. Он сам, если нужно, поведет их за собой, туда, где им полагается быть.

Не обращая внимания на редкие выстрелы у себя за спиной, Пройсс, зажав в руке «вальтер», начал спускаться вниз по дамбе. Как только он дошел до евреев, те расступились, дав ему проход. Словно море перед Моисеем, подумал Пройсс и улыбнулся этой мысли.

Ему не было страшно. Эти евреи были безоружны. Он обвел стволом «вальтера» образовавшееся вокруг его пространство.

— Живо назад на дамбу! — скомандовал он по-голландски и помахал пистолетом. — Грузовики доставят вас назад в Вестерборк.

Он не привык разговаривать с евреями, и, возможно, подумал он, это была одна из причин, почему они не сдвинулись с места. Тогда он нацелил на них свой «вальтер» и нажал на спусковой крючок. Темный силуэт покачнулся и, отделившись от остальной массы, упал на землю.

Тогда он выстрелил еще раз, и это привело их в движение. Те, что стояли ближе, отшатнулись назад, и кое-кто с самого края принялись карабкаться на дамбу.

— Вам нечего бояться! — кричал Пройсс. — Вас всего лишь перевозили в Германию, где вам предстояло трудиться во славу великого рейха! Вот и все! — добавил он для пущей убедительности. Нет, он конечно же лгал, но ложь всегда срабатывала.

Из круга ему навстречу выступил невысокий мужчина, в пальто и без шляпы, это все, что Пройсс смог разглядеть в тусклом свете луны.

— На место! — скомандовал Пройсс, но человек его не послушался. Вместо этого он сделал шаг, затем еще, и Пройсс разглядел узкое лицо и очки на тонкой переносице. Он повторил свой приказ, на этот раз по-немецки. — Zuruck, bleib zuruck, du Saujude![37]

Но даже это не остановило еврея, и Пройсс нажал на спусковой крючок. Сначала он промахнулся, но второй выстрел попал в горло еврею в очках. Взмахнув руками, тот повалился на землю.

Кто-то швырнул в Пройсса комок грязи, и та заляпала ему мундир и забрызгала щеку. Какой-то еврей наклонился, чтобы зачерпнуть пригоршню земли, и Пройсс выстрелил. Однако в него тут же попал еще один ком грязи, на этот раз в плечо и в лицо, почти в рот. Грязь воняла морем и была солоноватой на вкус словно протухшая устрица.

В следующую секунду, совсем как в тот раз, когда он стоял перед де Гроотом, скопившаяся внутри него ярость вылетела вон подобно струе шампанского из бутылки. Он навел пистолет на стену евреев и выстрелил.

В следующее мгновение ему в руку попал камень и выбил из нее пистолет. Тот полетел в грязь. Плотная людская масса придвинулась ближе, и в него полетел еще один камень. Удар пришелся по голове, почти в то же самое место, куда его стукнул тот жид на дамбе. Пройсс рухнул на колени, и в его черепе взорвалась ослепительная вспышка. Он не мог сказать, что тому причиной, мигрень или удар.

Казалось, он оглох. Впрочем, нет. Не совсем так. Ему было слышно, как под их ботинками чавкает грязь, он слышал их приглушенные голоса, когда на него обрушились те, кто стоял в первых рядах. Он отказывался верить, что это происходит с ним, и попытался встать, в надежде, что если поднимется на ноги, они его послушаются. Увы, вместо этого его, наоборот, еще глубже вдавили в грязь. Они молотили по нему кулаками — по голове, спине, ногам. Били до тех пор, пока мир вокруг него не погрузился во тьму, такую же черную, как и их сердца.


На глазах у Реки англичане вырвали Мауса из ее объятий и, толкая в спину, повели вдоль пирса. Затем грубо затолкали в присланные Бурсмой лодки совсем немного народу, хотя могли взять гораздо больше. И еще несколько человек — на палубу своего узконосого катера.

Все это время, пока шла посадка, пулеметы продолжали поливать дамбу свинцом, не давая немцам подойти ближе, и стреляли еще какое-то время спустя, когда заурчал мотор катера и тот отвалил от пирса.

Две рыбацкие лодки и катер, на борту которого, как она знала, находился Маус, покачиваясь на волнах, направились в сторону открытого моря. Она проводила их взглядом, пока они не скрылись из вида, растворившись в темноте ночи. В следующее мгновение произошло настоящее чудо, ей стало легко и спокойно на душе. Призрак материнской ладони в ее руке дрогнул в последний раз и исчез.

Она повернулась спиной к Ваддензее и зашагала по грязи, чтобы быть вместе с теми, кого Маус заставил отойти вправо, прочь от пирса. Откуда-то из середины людской массы донеслись выстрелы, и она, не обращая внимания на крики и визг, проложила себе дорогу к пятачку посреди людской массы.

Там она нашла мужчину, вернее, скорее корку грязи, чем человека, свернувшего калачиком у самой кромки воды. Рядом с его сапогами плескались волны. Вокруг него застыл кружок мужчин, юношей и женщин. Юноша, который стоял всего ближе, сжимал в руке камень. Корка грязи простонала, и Река остановила руку парня. По черному ромбу на рукаве, что виднелся в просвете слоя грязи, она поняла, что перед ней немец.

Она наклонилась, чтобы рассмотреть его поближе. Он снова простонал и повернул к ней лицо, круглое грязное лицо, слегка одутловатое, с маленькими глазками и широким ртом, который в эти минуты был набит грязью и еще чем-то черным. Это лицо было ей знакомо: тот самый немец из СД.

— О, моя еврейка, Деккер, — прошептал он по-голландски сквозь выбитые зубы, и ей показалось, будто она снова стоит на плацу на утренней перекличке в Вестерборке. Вот и сейчас происходит то же самое.

Река прикоснулась к пальто и, нащупав желтую звезду, потянула и вырвала ее вместе с нитками. Больше она ей не нужна. Взяв лоскуток ткани, она засунула его немцу в горло, Она старалась запихнуть тряпку как можно глубже, до тех пор, пока протолкнуть ее дальше было невозможно.

Маус, подумала она, украдкой взглянув на Ваддензее, но лодки уже растворились в темноте. Моя любовь. Мой предатель. Мой учитель.

Она нагнулась над немцем, чтобы посмотреть, как он извивается и корчится от боли. Его руки, заметила она, были сломаны. Так что он лишь негромко скулил и извивался, лежа посреди грязи. Она придержала его мокрые кисти, чтобы не дать ему вытащить изо рта желтую звезду, и они дрожали в ее ладонях, словно призраки.

Она пригнулась еще ниже, вспомнив то, что когда-то объяснил ей Маус, когда написал на стене подвала, а потом нацарапал на боку локомотива.

— Mouse Weiss doet je de groeten, ktootzak,[38] — прошептала она.


Катер носом резал волны. Его пулеметы были повернуты к берегу, однако молчали. Берег остался далеко позади.

Палубы не было видно, ее скрыли подошвы и колени тех, кого он подталкивал к пирсу. Всех тех, кого он смог найти за несколько отпущенных ему минут. Тех, чьи лица он запомнил, когда помогал выйти из вонючего товарного вагона. Симон и темноволосая девочка. Мальчишка, чье имя он не запомнил и который раненый лежал в грязи, куда его принес Альдер, который потом сам погиб. Жена Альдера. Мать с двумя маленькими мальчиками и старуха, которая от избытка чувств бросилась ему на шею. Ему даже повезло отыскать машиниста с морщинистым лицом, он был единственный, на ком не было желтой звезды, но он и его взял с собой. И, конечно, Вресье, с которой все началось и которой все закончилось.

Восемьдесят, девяносто, сто. Он пересчитал их, причем на всякий случай даже дважды, не обращая внимания на Барри и прочих ганефов, которые пытались сделать это вместо него. Он пересчитывал их точно так же, как Каген, чокнутый Каген, который остался лежать в грязи рядом с пирсом, и все были вынуждены идти мимо него или даже переступать, а может даже и наступать на его труп. Он считал, и пересчитывал, как Каген. Впрочем, нет.

В небо над дамбой взлетела звезда и расцвела ослепительным цветком, который осветил удаляющийся берег за их спинами. Он обернулся и посмотрел, долго смотрел, но увидел лишь пятно, черневшее на фоне темной дамбы. И частью этого пятна была Река.

Катер, подпрыгивая на волнах, летел дальше. Взяв из рук Симона, которого шатало от усталости так, что он плохо держался на ногах, темноволосую девочку, Маус прижал ее к себе. Вресье подошла и встала с ним рядом.

Девчушка, чье имя было ему неизвестно, расплакалась, как и он сам, и что-то говорила по-голландски. Единственное, что он смог придумать, это погладил девочку по темноволосой головке и негромко произнес:

— Не плачь, все будет хорошо. Вот увидишь, все будет хорошо.

Ощутив покалывание в затылке, он вновь обернулся к берегу, но ничего не увидел, кроме темноты. Катер продолжал вести за собой две рыбацкие лодки по холодной воде Ваддензее. Леонард поудобнее взял девочку и повернулся, чтобы защитить ее от ветра.


Река нашла пистолет примерно в метре от мертвого офицера СД. Чьи-то подошвы вдавили его в грязь, и потому никто из тех, кто избивал немца, его не заметил. Она соскребла со ствола и рукоятки грязь. Пистолет был похож на допотопный «люгер», которым ей однажды довелось воспользоваться. Чтобы нащупать защелку магазина, ей потребовалось не больше секунды. Металлический магазин упал в ее грязную ладонь, и она повернула его к луне, чтобы посмотреть, что внутри.

Пусто. Она затолкнула магазин обратно в рукоятку и, положив палец на курок, слегка сдвинула его вперед. Затем стерла грязь с затвора и, осторожно оттянув его, заглянула в патронник. В лунном свете она разглядела одну-единственную пулю. Ее медная головка сияла чистотой, как и латунная гильза.

Перегнувшись через немца, она положила руки ему на мундир и ощупала карманы, Увы, она ничего не нашла, ни полного магазина, ни одного патрона. Один только клочок жесткой бумаги.

Слева от нее в небо устремилась звезда и, прочертив в темном небе яркую полосу, ослепительной вспышкой осветила берег. Плотный клочок бумаги оказался фотографией. Она поднесла его к глазам. На нее смотрело ее собственное лицо, хотя сейчас оно было, наверно, уже не такое.

Скатав фотографию в трубочку, Река вставила ее в рот мертвому немцу. Почти как сигарета, подумала она.

Затем потянулась, чтобы размять онемевшую спину, которая затекла, пока она сидела, склонившись над немцем, и услышала голоса. Крики доносились с дамбы.

Дым. Нет, она не даст превратить себя в дым.

Как-то раз она сказала Давиду, что единственное, что им оставили немцы, это самим выбрать, где умереть и когда. Тогда она оказалась права, хотя и не совсем так, как ей думалось.

Вытащив из кармана сложенный рисунок, она расправила его и посмотрела на сделанный собственной рукой портрет. Она нарисовала его в поезде, когда глаза Леонарда еще не смотрели так печально. Звезда с шипением упала в воду и погасла, а она стояла и все никак не могла решить, что ей делать с портретом. Бросить его в воды Ваддензее или же снова положить в карман.

В конце концов она положила рисунок в карман.

Еще одна звезда осветила небо, на этот раз слева от нее. Оттуда же донесся свист. Но справа по-прежнему было темно, и оттуда не доносилось никакого свиста и никаких голосов.

Они сейчас спустятся с дамбы и схватят нас, потому что им ничего не стоит это сделать. Мы сами позволим им это сделать. Но Маус учил ее другому. Она не станет ждать, пока они явятся за ней. Независимо от того, что это значит.

Река подняла глаза на усыпанное звездами небо. Звезд было так много, что луна не могла затмить их своим тусклым светом. Затем она посмотрела на пистолет в своей руке.

Жаль только, что она не такая храбрая, как Маус, который спас целых сто человек.

Толпа вокруг нее сжалась в плотное кольцо, однако не сдвинулась с места. Люди ждали. Река посмотрела на берег, затем снова на запад, где было темно и пусто, и сделала первый шаг.

Она спасет всего одного.


Глава 22 | Самая долгая ночь | От автора