home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 13

Кутерьма с криками и бранью, которая происходила в усадьбе в момент отъезда компаньонов, словно раскаты глухого грома, слышалась им в след. Совещание с Призоровым прервала делегация властей, наконец уведомленных о страшных происшествиях и ужасных находках последнего дня. Первым к ним ворвался товарищ местного прокурора Балабакин. Человек с холеной внешностью, рассчитанной на успех среди уездных барышень и за карточным столом, высоким тонким голосом попытался взять верх над Призоровым. Но по сравнению с ним «курица» Призоров оказался прямо-таки орлом. На фоне столичного лоска и презрительного тона чиновника по особым поручениям местная звезда юриспруденции сильно потускнела. Помощники, взятые им на подмогу, тоже показали себя не с лучшей стороны.

Губернский тюремный инспектор Сироткин, подкаблучник и уставший от всего «земного» чиновник, наблюдал за столпотворением с видом человека, которому все равно, на чьей стороне будет победа, он же сам был готов присягнуть хоть черту. Штольц, пьяный шутник и любитель анекдотов из канцелярии губернской жандармерии, если и говорил что, то невнятно и «независимым» тоном, будучи в «нетвердом» состоянии. Он махал перед носом покрасневшего от злости Призорова ордером, полученным в губернском управлении жандармерии. В соответствии с этим документом, требовалось арестовать Зимородова и почему-то Тюрка, как подозреваемых в убийстве горничной. Только высокий кряжистый мужчина с наружностью Петра I, никак не представившийся, но имевший военную выправку и носивший старомодные подусники, быстро разобрался, что они все здесь лишние. Это был штабс-ротмистр жандармско-полицейского управления железных дорог. Спокойно выслушав возражения Призорова, он невозмутимо отдал ему честь и стал оттирать своих спутников из картинной галереи в сторону дверей, в которых незыблемой скалой стояла Домна Карповна.

Она воззвала к справедливости и защите сирот от произвола чиновника, прямо и с ненавистью глядя в глаза Призорову. Видимо, удача в деле похорон старца внушила ей ложные надежды на то, что так же благополучно сможет разрешиться и дело с арестом племянника и брата. Однако здесь каша оказалась куда круче и сложнее, и бывалый многоопытный Петр I быстро унюхал, чем пахнет в «высших сферах». Он развел руками и пожал могучими плечами, дескать, сие выше сил человеческих. Против вывоза тел, найденных в озере, и трупа горничной притухшие чиновники и сами не возражали, так как, по их чистосердечному признанию, патологов, специалистов по вскрытию, в их краях отроду не водилось. Так что дело, бурно начавшись, как-то слишком быстро кончилось само собою.

Все дальнейшие хлопоты с телеграммами и телефонными звонками в железнодорожное управление с просьбой выделить товарный вагон для тел, поиски льда, по случаю чрезвычайно жаркого лета в этом тысяча девятьсот шестом году, Призоров взял на себя и, надо отдать ему должное, организовал все это профессионально быстро и без всевозможных проволочек. Очень кстати оказалось и собственное почтовое отделение, учрежденное Зимородовым прямо в усадьбе.

Чиновники с приличествующим их положению видом, хотя и несколько заискивающе улыбаясь, быстро ретировались в свои пыльные конторы несолоно хлебавши. Они даже оставили, по приказу Призорова, стражников из нижних чинов для охраны и препровождения арестованных в Петербург.

Грушевский еще обменялся парой слов с Домной Карповной. Сурово сложив губы, она со строгим прищуром выслушала неловкие благодарности за гостеприимство и молча приняла соболезнования по поводу ареста родных. Но помочь ей в данных обстоятельствах Грушевский ничем не мог. Он только видел, что гигантская машина неведомого механизма затянула их всех в свои бездушные шестеренки, и в этом нет ничьей вины, даже самого Зимородова, как это ни странно. Домна Карповна выразила все это по-своему:

— Все в руках провидения, и нам остается только молиться о том, чтобы чашу сию пронесли мимо. Прощайте, Бог вам судья.

На станции Максим Максимович заметил и дядюшку с детьми Ангеловых. Сам князь с княгиней, по словам дядюшки, не решились оставить дорогое им тело и поедут в Петербург в глухом товарном вагоне вместе со старшей дочерью. Двенадцатилетняя Мариам и десятилетний Эсса робко прислушивались к торопливому шепоту дядюшки и клевали деревянными лопаточками кружочки мороженого, которое выпросили у своего воспитателя. Видно было, что это строжайше им запрещено, но уж так умильно они выпрашивали сладости у своего дядюшки, и уж так сильно тот их любил, что не смог отказать. Он вернулся к мороженщику с голубой тележкой и выбрал на вкус детей фисташковое и земляничное по большой пятикопеечной ложке. Грушевский, едва сдерживая слезы, смотрел на малюток, которые еще вряд ли в точности понимали, что случилось с их сестрой. Пока же они пребывали в благословенном неведении о причинах того, почему их родители не с ними, и где их сестра. Собственно о смерти как таковой дети вряд ли знают хоть что-то сверх евангелия.

Между прочим, перед самым отбытием поезда произошел один неприятный случай. Когда поезд еще стоял у перрона, а пассажиры третьего класса рассаживались в вагонах или торопливо покупали семечки и старые газеты, на станцию спешно вбежали два человека. Один из них был журналист Животов. Как хищник на охоте, он раздувал ноздри и, выпучив глаза, обозревал пассажиров. Заметив детей с гувернером, он встрепенулся и, оглянувшись на своего спутника, ринулся к ним. Максим Максимович мгновенно приказал старичку забрать детей и закрыться в купе. А сам пошел навстречу журналисту.

— Куда это вы так спешите, или не узнаете старых знакомых? Ай-яй-яй! — осуждающе покачивая головой, Грушевский широко развел руки и схватил Животова в охапку.

Явно раздосадованный тем, что дядюшка с детьми Ангеловых ускользнул и, видимо, предупрежден о том, какую опасность представляет его персона, журналист недобро прищурился и решил раскручивать хотя бы того, кто добровольно попал в его лапы. Как заметил краем глаза Грушевский, его подозрительный товарищ тоже был несколько огорчен. Правда, косоглазый сутулый блондин, видимо, и в обычном состоянии отличался довольно кислым и неприятным выражением лица. Он зыркнул на благодушную физиономию Грушевского и встал поодаль, изображая пассажира, раздосадованного медлительностью машинистов.

Животову не удалось выудить из упорно отшучивавшегося и молчавшего о деталях дела Грушевского ни полслова, полезного для статьи или даже заслуживающего быть занесенным в раскрытый блокнот. Журналист иронично распрощался с визави и, наконец, отпустил его восвояси. Благо, уже и резкий свисток об отправлении поезда грубо вспорол утренний день, облачко пара поплыло над перроном. Сам журналист оставался здесь, чтобы «подышать свежим воздухом», как он заявил. Посвистывая, Животов отошел от поезда и проводил пристальным взглядом Грушевского. Как заметил Максим Максимович в окна уже отъезжающего поезда, бытописатель подошел к хмурому блондину и принялся о чем-то с ним спорить.

В вагоне Грушевский нашел Тюрка, абсолютно равнодушного и к детям Ангеловых, и к волнениям Грушевского. Он склонился над мятым листком бумаги и изучал его в свою лупу.

— Ну что вы скажете о письме Зимородова? — поинтересовался Грушевский у Тюрка, когда они уже приближались к городу на том же самом поезде, в таком же купе, в каком отбыли из него всего пару дней тому назад. Только в тот раз они ехали в светлый радостный день в тихое сельское гнездо. А теперь возвращались с грузом темных тайн и неразрешимых загадок. Позади кипело море порока и бесовских страстей, и темным облаком висело ощущение смерти.

— Думаю, что любопытно будет его передать по адресу, — пожал плечами Тюрк.

— Вот уж не уверен. Видимо, девица себе на уме, раз крутит шашни с женихом своей кузины прямо перед алтарем. Хотя… вам не кажется странным, что несчастную княжну так много раз пытались убить? И такими все разными способами. Сдается мне, это разные люди. Яд — орудие убийства, которое предпочитают женщины. У Ольги этой, как ее там?..

— Мещерская.

— Да-да, у нее ведь есть причина, а? Что скажете? Нельзя также и Зимородова списывать со счетов. По крайней мере в том, что пытался задушить княжну, он сам признался. Да и с женой его, умершей так скоропостижно, чуть не за две недели перед свадьбой, не все ясно. Столько лет болела-кашляла, а тут вдруг раз и скончалась, и именно тогда, когда Зимородов познакомился с княжной Саломеей. Сестра ее утопленница тоже… Хотя здесь все более или менее ясно. Призоров разыскал акушерку, которая принимала роды у несчастной. Она подтвердила, что женщина была, как бы это сказать, не в себе. Послеродовая горячка, и все такое. Хотя могли ей и помочь, чего уж там, сложно разве этакому демону, как Зимородов?

— Он действительно способен на убийство. И даже, вполне возможно, убивал. Но не в этот раз. Не в этот раз… А вот другое письмо написано как раз убийцей. Более того, отравителем.

Тут выяснился один очень неприятный и щекотливый момент, один из тех, которых так стал опасаться с недавнего времени, то есть с момента знакомства с Тюрком, Грушевский. Оказалось, что речь идет о письме, которое тот «нашел» в комнате княжны.

— То есть как это — нашел?! — изумился Грушевский. — Случайно, что ли?

— Напротив, специально, — немного подумав, ответил Тюрк.

— Может, вы хотите сказать, что проходили мимо комнаты княжны (хотя я не представляю, что вы там вообще могли делать!), и оно бросилось вам в глаза, просто валяясь на полу?

— Нет, никто на меня не бросался, — спокойно, с полным присутствием духа заверил Грушевского Иван Карлович. — Мне понадобился образец почерка княжны, чтобы подтвердить кое-какие догадки. Я зашел в комнату, обыскал ее и нашел это письмо.

— Обыскали?.. — Грушевский не верил своим ушам. — Да вы хоть понимаете, что совершили преступление? Мало того что вы обыскивали комнату несчастной девушки, так вы еще и укрыли от полиции и следователей улики, тогда как мы с вами буквально поклялись помочь найти убийцу! Вы препятствуете следствию и самому правосудию, понимаете вы это, невозможный вы человек!

— Это да, укрыл, — легко сознался Тюрк, но быстро увлекся и начал рассказывать о своей находке или, вернее, краже. — Но помилуйте, вряд ли Призоров обратил бы внимание на этот клочок бумаги, он скорее посчитал бы его за мусор. А если бы и принял его всерьез, то не смог бы увидеть то, что вижу я.

Это верно, подумалось мельком Грушевскому. Чиновник по поручениям везде искал тайнопись только в виде текста, написанного лимонным соком, разглядывая чуть не каждую бумажку над горящей свечой. То, что видел между строк Тюрк, мог разглядеть только Тюрк.

— Почерк просто уникальный. Удивительное пренебрежение к крючкам в строчных «а» и «к»… — начал смаковать истязатель.

— А ну, дайте его мне! — Грушевский вырвал бумагу из рук своего компаньона. Сил и терпения выслушивать графологические очерки Ивана Карловича он в себе не наблюдал, а тот вряд ли дойдет до сути дела в ближайшие полчаса.

В письме некто угрожал княжне всеми возможными и невозможными карами и страданиями. За что именно, понять было сложно. Какие-то древнегреческие богини, эринии и адские псы якобы грозились испепелить Саломею в «голубом пламени Клеопатры». И все эти страсти должны были постигнуть княжну за то, что она не преклонила колена перед Афиной, а злодейски отняла у той часть божественного мирра, амброзии и нектара…

— Что за чушь? — с трудом дочитав, возмутился Грушевский. — Такое ощущение, что это бред умалишенного! Клеопатры, богини…

— Да нет, судя по почерку, человек вменяем, в твердом уме и памяти. Вот с нервами у него не все в порядке, и есть некоторые сбои в морали. Но, возможно, это объясняется артистическими наклонностями.

— Хм… артистическими, говорите? — задумался Грушевский. — А ведь Ольга эта, разлучница наша, — актриса.


Глава 12 | Дело княжны Саломеи | Глава 14