home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 16

Спектакль, предпоследний в этом театральном сезоне, прошел с аншлагом. После завтрашнего представления вся труппа отправлялась на гастроли в Нижний и Саратов, так что Грушевский мог считать, что ему повезло. Юная изящная красавица играла роль старушки со склерозом, из-за которой по сюжету на сцене происходит масса забавных водевильных поворотов. «Я Путаница, я маленькая веселая искра, мистическая душа водевиля!» — щебетала со сцены воздушная экзотическая птица. Актриса все время неподражаемо пела, весьма пластично танцевала, грациозно порхала, парила и сверкала…

Если бы Грушевского попросили пересказать сюжет, то он бы затруднился даже сразу после спектакля. Над чем он хохотал два часа? Чем обворожила его Путаница в костюме середины восемнадцатого века? Что такого в этой зеленой шубке, отороченной горностаем, кудряшках, вьющихся из-под бархатной шляпы? Вся она была похожа на веселую рождественскую елочку, занесенную блиставшим, как бриллианты, снегом. К концу спектакля Грушевский, как и вся остальная публика, был решительно покорен старомодным очарованием, лукавым простодушием и манерным кокетством прелестной актрисы, подарившей заурядной театральной вещице господина Беляева то, что сам драматург, может, и не вкладывал в свою пьеску, — настоящее очарование и тепло живой души.

Гром аплодисментов и неоднократные вызовы на поклон были достойны самых знаменитых артисток своего времени, блиставших в лучших театрах империи. Коля похвастал, что Ольга Николаевна вместе с самой Карсавиной как-то в «Привале комедиантов» станцевала на зеркале номер, специально поставленный Михаилом Фокиным, и неизвестно еще, кто был лучше. Публика неистовствовала, и, как Коля и боялся, нашим друзьям было крайне сложно протолкнуться за кулисы. Когда же они наконец туда попали, то в гримерной Ольги Николаевны Мещерской не застали никого. Вся комната утопала в корзинах с цветами, аромат их был так силен, что костюмерша предпочла оставаться снаружи гримерки и поворачивала восвояси всех поклонников Путаницы кратким «уехали-с».

Немного поразмыслив, Коля решил, что если им повезет, то они застанут ее на вокзале.

— На вокзале? — удивился расстроенный Грушевский. — Почему?

— Да потому что Сергею Спиридонову предложили рисовать декорации во МХАТе, верно, она поехала его провожать.

И поклонники таланта Ольги помчались на Николаевский вокзал. Витрины магазинов погасли в двенадцать, фонари еще горели, но ни ощущения праздничности, ни чувства безопасности они уже не внушали. Чем ближе к вокзалу, тем опаснее казался Невский. Пьяные поодиночке и группами вываливались из боковых улиц и ресторанов. Стали попадаться проститутки и сутенеры — сказалась близость вокзала и гостиниц. Развязно сновали подростки хулиганского вида с манерами парижских апашей, какими их живописуют в газете «Матен».

Как по пути объяснил Коля, Сергей — один из самых востребованных и талантливых художников современности. Очень удачными считались почти все его декорации, написанные для лучших спектаклей страны. Так вот этот самый Сергей и есть жених Оленьки Мещерской. Она сама от него без ума, поэтому он и пользуется ее добротой, все откладывая и откладывая свадьбу. Конечно, ссылается на творчество и профессиональную занятость. Вообще он Коле не особенно нравится. Задавака, переоцененный модной публикой и режиссерами с громкими именами. Евреинов его хвалил, конечно, но для своего спектакля заказал декорации другому мастеру, поэтому Сережа и едет сейчас в Москву.

На вокзале царила всеобщая суматоха, не зависящая от времени суток или сезонов года. Здесь всегда носились угорелые носильщики, прохаживались взволнованные дамы, сновали деловые господа, работающие на два города — купеческую деловую Москву и светский чиновный Петербург. За несколько копеек выяснили у мальчишки-газетчика, с какой платформы отправляется ближайший поезд на Москву, и со всех ног кинулись туда.

— Вот они, вот, — первым заметил нужных людей Коля среди толпы отъезжающих и провожающих. — Видите голубое облако? Это она, наша Оленька!

Тут Максим Максимович и сам увидел диво дивное, чудо чудное. На серый грязный перрон у дымного закопченного вагона словно упал волшебный луч прямиком с летнего голубого неба ясным утром. И не было больше грязно-серой ночи в центре душного пыльного города. Не было вокруг грустных или раздраженных людей, утомленных дорогой или предчувствием ее. Волшебная фея в нежно-голубом облаке парила над всем шумным, неприятным, обыденным. У нее в ногах с громким лаем прыгала малюсенькая левретка, безрезультатно стремясь завладеть вниманием хозяйки. Грушевский даже протер глаза и, казалось, стал хуже слышать, когда Коля представлял его Ольге Николаевне.

— Ах, здравствуйте, здравствуйте и будьте счастливы! — пропела она мелодичным голосом, чувственным и сочным, странным у такой хрупкой, неземной феи. — Фиделечка, милая, поди, тебя поцелует Коля, ты счастлива, моя милая! И ты, Николязд, ты тоже непременно должен быть счастлив и выпить за здоровье Ольги Николаевны Мещерской-Спиридоновой!

— Что?! — воскликнул обрадованный и изумленный Коля, так же как Грушевский, моментально попавший под волшебное обаяние дивной чаровницы. Мальчик, словно верный паж, бережно принял из рук королевы левретку. — Поженились! Где, когда?

— Сегодня, — радостно откликнулась Ольга Николаевна. — В церкви Вознесения. Но вот Сереженька уезжает в Москву оформлять спектакль этого противного, как его там… Уезжает на целую вечность! Как, ну как я проживу эти два дня?.. Когда я так счастлива, что хочется кружиться и петь!

Она действительно схватила за руки Максима Максимовича и закружилась с ним. Ему показалось, что теплый нежно-голубой вихрь подхватил его и приподнял над асфальтом. Ее манто из безумно дорогой по виду ткани взметнулось невесомой дымкой и медленно опустилось, лебяжий пух, которым оно было оторочено, затрепетал, как крылья живых птиц. Весь ее крайне необычный наряд был словно соткан из цветов и сшит из крыльев бабочек и стрекоз. Под манто на ней было необыкновенное платье из белого и розового тюля, расшитое гранатовыми бабочками и усеянное россыпями мелких жемчужин.

Да и сама Ольга Николаевна была чудо как хороша, это Грушевский отлично разглядел, еще когда она выступала на сцене, спасибо Тюрку за первый ряд. Теперь же он как завороженный любовался дивными золотыми кудрями. Громадные серо-зеленые глаза русалки сияли и искрились драгоценными опалами на матовом бледном лице. Фарфоровые плечи и безупречная грудь в довольно смелом декольте казались мраморными. И все же летучие, легкие движения оживляли эту совершенную греческую статую, волновали ее и всех окружающих. Эта фея обладала какой-то непонятной магией, благодаря которой вещи и люди вокруг зажигались внутренним светом.

— Примите поздравления, — просипел Грушевский, улыбаясь во весь рот глупой мальчишеской улыбкой.

— Ах, спасибо, спасибо, выпейте шампанского, где бокалы? — прямо из воздуха вдруг сгустился официант в повязанном на талии белом фартуке, и вот уже в руках у Грушевского, Коли и даже Тюрка оказались ледяной хрусталь с золотистым Аи. Они чокнулись и выпили за здоровье молодоженов.

Из окна купе международного вагона выглянул молодой человек с тщательно уложенной прической.

— Сережа! Поздоровайся с Колей, он пришел поздравить нас!

Через минуту новоиспеченный муж вышел из вагона. Одет он был как настоящий денди, острые жесткие углы накрахмаленного воротника белоснежной рубашки, великолепный галстук, невиданный жилет и лимонные гамаши на нестерпимо сияющих ботинках. Он принял бокал у подскочившего человека и поздоровался с Колей довольно высокомерно. При знакомстве с Грушевским он держался одновременно доброжелательно, ласково, снисходительно и презрительно. Подивившись такому редкому умению, Грушевский заметил еще и то, что Тюрк произвел на художника сильное впечатление, он сразу прищурился и стал присматриваться к Тюрку уже как к модели.

— Любопытно… занятный профиль и скулы…

Но уже через минуту он потерял интерес к знакомым Коли и опять скрылся в купе. Хотя по тому, какой взгляд он бросил напоследок на свою жену, становилось ясно, что Ольгу Николаевну он любит почти так же сильно, как себя.

— Ольга Николаевна, — опомнился Грушевский, — у меня к вам просьба, простите за бестактность… В общем, вы ведь уже знаете, верно, о несчастии?..

— Что? Какое несчастье? — Фея положительно не знала даже слова такого.

— Трагически погибла ваша кузина, княжна Саломея Ангелашвили, — выпалил Тюрк, поскольку Грушевский и Коля долго набирались решимости испортить настроение волшебнице и вернуть ее на грешную землю, в этот жестокий мир.

— Да, знаю, знаю. — Фея взгрустнула и отпила крохотный глоток шампанского для пополнения сил. — Она приходила ко мне, вчера. Плакала, слезы ее, как алмазы…

— Вчера?! — хором ахнули трое мужчин.

— Во сне. Ее убили, вы знаете? Она сказала. Она так любила, а ее убили…

— Кто? — Грушевский даже открыл рот от удивления, он мог поверить сейчас во что угодно, буквально в чудо. — Может, она сказала кто?

— Тот, кто ее любил, она так сказала, я должна это передать… кому-то, забыла право, кому.

— А сама Саломея любила кого-то?

— Конечно! Без любви нельзя жить. Это не-воз-мож-но! Ее возлюбленный — тот, против кого были ее родители, Зиновий. Это так романтично… Я присутствовала при их первой встрече. Его представили в салоне княжны почти сразу после приезда князей из Тифлиса сюда. Я ей шепнула, что вот, мол, идет к тебе интересный человек. Приемный сын Горького, так смешно, она даже не знала, кто это такой. Он совершенно неподражаемо читал роль Васьки Пепла из «На дне», Немирович-Данченко его и вывез из… где он там до этого прозябал?.. — Она поморщилась, но тут же бросила вспоминать. Грушевский слушал, затаив дыхание. — Коля его должен знать! Ну, так вот, он подошел прямо к Саломее и говорит, еду, мол, в Америку, Северную. Поедемте со мной. «Так сразу? В качестве кого?» — улыбнулась милая моя Саломея. (Она вообще, знаете, не из тех, кто часто падает в обморок, так скажем.) Качество выбирайте сами. Хотите жены, хотите…

Грушевский словно оказался в блестящей интеллектуальной гостиной княжны в тот знаменательный вечер. Ольга Николаевна так хорошо изобразила и княжну, и молодого человека, что можно было угадать даже его внешность и голос! Потрясая крупной своей седой головой, Максим Максимович сбросил флер морока и вернулся на вокзал.

— Как его зовут?

— Зиновий Пешков. Странный мальчик, впрочем, все мальчики странные. Сильные страсти, а снаружи кремень. Из таких получаются мужчины с большим и бурным будущим, увы, чаще всего на сцене военной, а не театральной.

— Вы говорите, они любили друг друга, — задумался Грушевский. — Как же они скрывали это? Для князей-родителей это сюрприз.

— О, я им помогала. Это было так увлекательно! Раз они встречались где-то в Озерках, ужасный трактир, странные пьяные люди… Я встретила там Блока, он вечно прячется в таких неприятных местах. Мы весь вечер сидели с ним, а Саломея с Зиновием за другим столиком. Саша тогда и написал свою «Незнакомку» — так его впечатлила наша милая княжна. Помню дату на салфетке: двадцать четвертого апреля. Боже, ведь это совсем недавно было!

Челюсть Грушевского падала все ниже и ниже. Спасибо, рядом был Тюрк, чуждый поэтических восторгов.

— Где он сейчас?

— Кто, Зина? Ах, его арестовали, не знаю за что. Знаю только, что Саломея хлопотала за него, ходила куда-то в правительство. Господин Керн, какой-то страшно большой начальник, то ли при дворе, то ли в правительстве. Саломея бегала к нему на прием. Не знаю, успешно ли, забыла ее спросить.

— Что вы думаете об этом? — Тюрк сунул ей прямо в лицо мятый листок бумаги. Грушевский закатил глаза, в этом весь Тюрк, ни капли такта, ни грамма впечатлительности!

— Что это? — сначала отпрянув от предъявленного документа, как от ядовитой змеи, Ольга Николаевна затем близоруко прищурилась и попыталась прочесть крупный беглый почерк Зимородова. — Взаимная и страстная… Открой ужасную правду, разбитое сердце… Бред какой-то. Это чье и кому?

— Это Зимородов писал к вам, с просьбой открыть Саломее, что вы с ним… что у вас с ним… — Грушевский все слова позабыл.

— Зимородов! Этот ужасный скучный купец? — передернула драгоценными плечами мадам Мещерская-Спиридонова. — Представьте себе, этот сумасшедший преследовал меня. Из-за него я не смогла поехать на свадьбу, ну, и из-за спектаклей, и своего собственного венчания, конечно, тоже. Но я его просто боюсь, дикий человек, варвар! Как увидит меня, так бух на колени, я уж замаялась его поднимать! Отвратительный тип. Какие-то невозможные фантазии о спасении через истинную Любовь, вернее, как он это называл, «влачить бытие» под гнетом невозможной страсти, ну, и так далее, бред! Бррр…

Тут визгливо и безжалостно просвистел паровозный свисток, из-под колес вагона вырвались клубы пара. Ольга Николаевна взвилась и вскрикнула:

— Сережа! Поезд уезжает, поезд почему-то уезжает!.. Нет, я не смогу, не смогу, — и бросив бокал, она взлетела на подножку вагона, где ее подхватил в свои объятия художник. Как ни пытался он ее успокоить, как ни кричал Коля, что поезд вот-вот тронется, не было никаких сил, чтобы заставить ее выйти из поезда. В конце концов, все махнули рукой, и под ее радостный счастливый смех вагон покачнулся и тронулся.

— А спектакль?! — бежал по перрону вдогонку поезду Коля. — Как же гастроли, как же Путаница?

— Все равно, — радостно смеясь, кричала ему фея. — Я так счастлива, мне все равно!

И она укатила вместе с художником в Москву. Грушевский долго не мог опомниться, все ему чудился то странный ее смех, то головокружительный аромат духов в розово-голубом облаке воздушной пены. Поезд железной волной унес эту пену вдаль, оставив Максима Максимовича на твердом перроне скучного и прозаического Николаевского вокзала. Вздохнув, но все еще улыбаясь и прислушиваясь к легкому звону в ушах, Грушевский вышел под звездное небо.

— Я считаю, она жутко красивая, хотя немного легкомысленная, — рассуждал, оказывается, тем временем Коля, успокаивая осиротевшую Фидельку, которую нес на руках.

— Да, пожалуй, — согласился с ним Грушевский. — Красота — такой же дар, как талант великого певца или художника…

— Или поэта, — подхватил Коля. — Правда, мешают все эти ее финтифлюшки, фидельки… Она мастерит куколок. Рисует, одевает их в театральные костюмы. Мне подарила Пьеро, я его спрятал, конечно, но выбросить не решился, больно тонкая работа. Сологуб, этот кирпич в сюртуке, поддался ее чарам, недаром же написал шуточный стишок про этих ее подопечных:

Куколки, любите

Миленькую Олю,

У нее живите

Смирно, не спешите

От нее на волю…

— Как вы думаете, можно Фидельку кормить печенкой? — задумался Коля. — У моей хозяйки кот, ей разносчик для него приносит печенку по утрам. Два дня продержимся, да, Фиделька?

Грушевский задумчиво кивнул. Думал ли он всего каких-то пару дней назад, что с головой окунется в этот новый странный мир? Здесь, в этой нереальной жизни, словно на страницах фантастического романа, гуляют призраки мертвых невест, актрисы предлагают ему Аи, где-то в тумане неизвестности прячется умный, ловкий и хитрый убийца, которого суждено найти ему — скучному, вышедшему в отставку чиновнику… С какими интересными людьми столкнул его этот роман! Коля, вроде бы простой студент, а поди ж ты, принадлежит к одному дружескому кругу с поэтами с обложек книг милой Пульхерии. Встречается на бесконечных литературных вечерах и в гостях у общих знакомых с известными актрисами и роковыми богемными дамами…

— Постойте, Коля, — опомнился Максим Максимович. — Этот Зиновий, вы же его знаете?

— Ах, этот… Да… Не то чтобы знаю, и уж, конечно, понятия не имел о том, что княжна… Он, и правда, все рвался вот-вот уехать за карьерой в Новый Свет. Наверное, уже уехал, я его не видел где-то с неделю. Но может, Ольга ошибается? Саломея ко всем относилась ровно и…разумно, что ли. Сказала же как-то Ахматова про княжну:

Как спорили тогда — ты ангел или птица,

Соломинкой тебя назвал поэт,

Равно на всех сквозь черные ресницы

Дарьяльских глаз струился нежный свет.

Юноша грустно вздохнул. Конечно, Зиновий, и правда, может увлечь. Женщины любят таких загадочных мужчин, создающих впечатление сильных и волевых. Как Санин. Или как Блок. Вот и Сонечка Колбаскина влюблена в этого Блока, потому что он, как герой Арцыбашева, сдержанно улыбающийся, с непреклонной волей, крепкий и свободный аморалист. А по мнению Коли, так просто кусок льда, холодный и бесчувственный!

Однако друзьям пора было расходиться. Бесценный чичероне[7], Коля обещал познакомить сыщиков еще с одной дивой богемного Петербурга, о которой наслышан был Грушевский. Афина Аполлоновна принимала у себя по четвергам, даже летом, когда в Павловске начиналась музыка, а на дачу манили прохлада зелени и сельские увеселения. У нее принимают запросто, так что в четверг, пообещал Коля на прощание, сказав свое забавное ЧИК (что в переводе означало «честь имею кланяться», как он любезно пояснил пытливому Грушевскому). С тем и расстались.


Глава 15 | Дело княжны Саломеи | Глава 17