home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 23

Призоров метался по комнате письмоводителей, как тигр в клетке. Арестованных все больше и больше (камер в конторе уже не осталось), результатов, как едко и холодно заметил во время срочного рапорта Борис Георгиевич, ровным счетом ноль. Действительно, арестованный Зиновий Радлов, несмотря на драматическую историю задержания, когда солнце свободы едва не забрезжило над его головой, да к тому же еще и раненный в кисть правой руки, простреленной жандармами во время поимки преступника, категорически отказывался говорить. За все время «знакомства» Призоров не услышал от Зиновия ни слова, ни стона, ни даже звука. Но зато какие презрительные взгляды он бросал на Призорова! Как на подчиненного, провалившего очередное дело.

— Максим Максимович! — почти обрадовался чиновник Грушевскому. — А профессор?..

— Занят по службе. Могу я пройти к арестованному?

— Сначала потрудитесь объяснить, что это за деньги. — Чиновник указал на опечатанный пакет с рапортичкой от пристава, оформлявшего находки во флигеле на Калашниковской набережной.

— Ах, это ерунда. Самое главное вот, — и Грушевский высыпал на стол шесть патронов с клеймом.

— А эттта што еще?! — взревел Призоров. Пока он, как жалкий курьер, мотался в Ревель за молчуном, здесь дело развернулось, как меха на гармошке у лихого гармониста! Опять несчастный чиновник на шапочный разбор попал.

— Мы с Иваном Карловичем обнаружили труп в одном занятном доме, куда, по словам Животова, часто наведывался ваш Хмурый. Ну, вот мы с Тюрком и решили осмотреть его.

— Вы что, английский турист, чтобы архитектурные достопримечательности осматривать, милостивый государь? — снова не сдержался и вспылил Призоров.

— Вы были в отъезде, а осматривать квартиры, сдающиеся в наем, имеет право каждый свободный гражданин, — обиделся Грушевский. Но доля правды имелась и в словах Призорова. — Ну, будет вам, Владимир Дмитриевич, вас не было в городе, кого мы еще могли ставить в известность? Не господина же Керна, ей-богу, от государственных забот отрывать. Мы сами не ожидали найти там кадавра[12] и сокровища Монте-Кристо.

— Пули из трупа? — скрипя зубами, проскрежетал Призоров.

— Да, его осматривал Вася… профессор Копейкин. Подозреваю, что это не кто иной, как Яков Радлов. Надо бы опознание произвести. Говорите, Зиновий молчит?

— Как булыжник, — отмахнулся Призоров и полез в сейф. Он достал пистолет и положил его рядом с пулями. — Оружие, с которым задержали Зиновия Радлова.

— Браунинг, — взял со стола пистолет и повертел в руках Тюрк. — А пули?

— Не нашли ни одной. Он стрелял в воздух. Расстрелял все патроны, пистолет пустой. Однако приглядитесь, ничего странного не видите?

— Щеки отвинчены, номера спилены, — видимо, Тюрк был близко знаком с оружием и посолиднее дамского пистолетика.

— С такими игрушками террористы идут на убийство.

— Так вы считаете… — Грушевский все же не мог согласиться с предлагаемой версией. Но ведь он знал немного больше, чем Призоров. А может, и намного больше, так как прожил на целую жизнь дольше, да и к людям был внимательней.

— Это ясно как белый день. Зиновий собирался убить княжну, но сердце не камень, рука дрогнула. А вот братца своего он, тасскать, пришил, ни минуты не колеблясь. Трупу дня два, не меньше, говорите? Прекрасно! Зиновий проваливает убийство княжны, едет в город, убивает брата и возвращается в Свиблово докончить дело. Выманивает ее из дома и топит в озере. Затем он едет в порт и пытается скрыться во Франции.

— Не верится мне, что влюбленный юноша так…

— Это кровожадный террорист-убийца, вы его еще не видели! Просто зверь в человеческом обличье, — заверил компаньонов Призоров.

— И все же пока нет никаких доказательств связи Зиновия с «Карателями», да и то, что именно он убил брата и возлюбленную, тоже, знаете…

— Я читал донесение одного частного сыщика, который следил за Зиновием Радловым по просьбе… не важно чьей. В общем, убийство брата вполне вписывается в его историю. Братья они с Яковом сводные. Всю жизнь ненавидели друг друга, дрались чуть не с пеленок смертным боем. В последней такой стычке, произошедшей из-за одной местной фам-фаталь, тасскать, нижегородского розлива, Зиновий выбил Якову глаз. Тот, не будь дурак, побежал строчить донос в полицию. Но отец, Мойша, предупредил Зиновия о засаде околоточных, карауливших его в доме. Тогда он и сбежал. В Арзамас, к революционному писателю, от которого вся наша интеллигенция сейчас в таком восторге, что на руках чуть не носит. К этому беллетристу, сосланному в Арзамас за некоторые свои произведения, как раз приехал погостить знаменитый режиссер, который ставит пьески этого самого господина Пешкова. Там Зиновий отличился в домашнем чтении, Немирович-Данченко пригласил его в Москву, к себе в театр. Но поскольку в Москве и Петербурге представителям одной распространенной национальности без особой надобности делать нечего, Пешков, щедрая душа, усыновил Зиновия, дал ему свою фамилию и отеческое благословение. Но в театре у новообращенного Зиновия Пешкова не сложилось, так что он в скором времени перебрался в Петербург, а тут ему как раз и подвернулась юная и неопытная княжна, у которой в ее модном салоне их и представили друг другу. Попытавшись добром заполучить девушку из хорошей фамилии, наш выкрест разозлился неудачей и… стрелял в нее.

— А брат?

— Брат, скажем, приехал за ним по поручению несчастного отца, решившего простить блудного сына и принять обратно в свои отеческие объятия.

— И поэтому послал за Зиновием человека, которого тот ненавидел всю жизнь? — недоверчиво закончил фантазию Призорова Максим Максимович.

— Как бы то ни было, Зиновий убил брата. Такова официальная версия на данный момент, — непреклонно постановил Призоров.

— В таком случае следует немедленно освободить остальных подозреваемых, — тут же воспользовался ситуацией Грушевский.

— Исключено. Зимородов и сын пока еще мне нужны здесь. А слуга подозревается в убийстве горничной. С таинственным ядом пока еще не все понятно.

— Вот, кстати, о яде! — хлопнул себя по лбу Грушевский. — Мы с Тюрком раздобыли нечто любопытное. Кое у кого имелся мотив отравить княжну (бедная Феня оказалась случайной жертвой, я вам объясню, каким образом). Вот как раз сейчас Василий Михайлович выясняет, совпадает ли яд, принадлежащий одной нашей новой знакомой, с тем, что фигурирует в деле.

И он вкратце рассказал о госпоже Чесноковой-Белосельской, не преминув по пути еще раз поразиться практическому применению гипнотических способностей. На протяжении рассказа Призоров несколько раз менялся в цвете и совсем спал с лица к тому моменту, когда речь зашла о ловкости рук Ивана Карловича.

— Да вы что? Совсем меня сгубить хотите? Вы же меня под монастырь подводите своей инициативой! Это незаконно, как я объясню прокурору, откуда у меня кинжал? Да надо мной смеяться будут все безусые товарищи прокурора и пьяницы-письмоводители от Самары до Тамбова! — орал Призоров, хватаясь за голову, наподобие актера в новой драме.

— Мы… — начал было Тюрк.

— Молитесь, чтобы яд был не тот, и чтобы вы могли вернуть кинжал этой Чесноковой с извинениями в придачу. У нее отец генерал! Он может такую веселую жизнь мне устроить…

— Ну, успокойтесь, Владимир Дмитрич, ничего страшного не случилось. Если Ивану Карловичу удалось незаметно вынуть кинжал, то, уж будьте уверены, он сумеет его и вернуть так же незаметно. Ведь правда же, Иван Карлович? — с надеждой обратился к Тюрку Грушевский, незаметно подмигивая ему, мол, подыграй, успокой беднягу!

— Такой возможности может не представиться, — честно покачал головой Тюрк.

— Аааа… — простонал в ответ Призоров, совсем упав духом.

— Может, позволите все же мне осмотреть арестованного. Авось с врачом заговорит? — предложил Грушевский, укоризненно взглянув на Тюрка.

— Хм… — всерьез задумался Призоров. А если арестант действительно начнет давать показания? Тогда дело может выгореть, шайка будет схвачена, а все почести достанутся ему, Призорову. — Ну, хорошо. Хотя он ни на что не жаловался, осмотреть руку не позволил, может, у него там просто жалкая царапина, а мы вас только зря побеспокоили.

— Разберемся, — кивнул Грушевский. — Где он тут у вас?

— В моем кабинете… В моем бывшем кабинете, пришлось оборудовать его под камеру, больше специальных помещений нет. У нас же здесь не тюрьма.

— Хм-хм, — помычал в свою очередь Максим Максимович, который продолжал считать бессмысленным, ошибочным и, более того, незаконным арест и Зимородова, и его сына, и тем более несчастного Кузьмы Семеновича.

В кабинете Призорова, единственном помещении с решетками на окнах, на лавке лежал молодой человек в русской косоворотке, мятом пиджаке и дорогих ботинках. Всю остальную мебель из комнаты вынесли, обнажив давно не крашенные стены с облупившейся краской, почерневшей на захватанных углах. Вечная российская безалаберность казенных помещений! Арестованный не шевельнулся, когда к нему вошли Тюрк с Грушевским. Вопреки ожиданиям Максима Максимовича, юноша был не бледным — из-за усталости, например, или волнения, а красным, как вареный рак. Волосы на лбу слиплись от пота, ручьями стекавшего по лихорадочному лицу.

— Здравствуйте. — Грушевский представился сам и назвал своего компаньона.

Ни слова в ответ, ни взгляда. Грушевский покачал головой, дело оказалось хуже, чем он предполагал. Он подошел к заключенному и осторожно прикоснулся к руке. Она была такой горячей, что едва не обожгла его. Юноша вздрогнул и чуть приоткрыл глаза. Из-под полусомкнутых век он внимательно наблюдал за тем, как Грушевский, осторожно отодвинув грязную, сымпровизированную еще ревельскими жандармами повязку, осматривает рану.

— Дело дрянь. Похоже на гангрену, — проворчал он себе под нос и озабоченно покачал головой. — Вы можете умереть, молодой человек, если начнется сепсис. Откровенно говоря, он уже начался, и, боюсь, без решительных мер не обойтись.

Максим Максимович отчетливо понимал, что раненый не заговорит с ним, даже если ему прямо сейчас начнут ампутировать раненую руку без наркоза. Грушевский обернулся к Ивану Карловичу и знаком попросил у него помощи, потому что самому ему в голову ничего не приходило, а обстоятельства оказались еще более серьезными, чем он предполагал. Тюрк глубоко задумался, и Грушевский разочарованно вздохнул — чуда не свершилось. И почему он только надеялся на своего бесчувственного компаньона!

— Пульса де-нура, — вдруг медленно и раздельно, без всякой интонации, как это ему было свойственно, проговорил Тюрк. Максим Максимович живо обернулся:

— Что такое?

— Розги праведника, — усмехнулся Зиновий. Грушевский едва не подпрыгнул, когда молчаливый «булыжник» вдруг заговорил. Ай да Тюрк, просто волшебник какой-то!

— Гнев праведника, кфида, — пояснил далее Максиму Максимовичу Тюрк, — он может наслать Божью кару на святотатца и отступника. Превратить врага веры в груду костей, натравить на скверных мальчишек медведя, чтобы он их разорвал. И все в таком роде. Например, отнять огнем руку, подписавшую документ об отречении от иудаизма.

— Вы думаете, Мойша Радлов и есть тот праведник?! — изумился Грушевский и воззрился на Зиновия, как на восьмое чудо света.

Молчание. Тут снова вступил Тюрк:

— Княжна мертва.

Юноша сел и выпрямился на своей деревянной лавке, на которой раньше ожидали приема посетители, посему она отличалась крайним неудобством и твердостью.

— Я видел ее портрет, — задумчиво сказал Грушевский, вспоминая колыхание кисеи на картине, из-за которого казалось, что живая девушка стоит за окном.

— А я видел ее, — резко сказал, словно плюнул, молодой человек, поднял голову и прямо взглянул на Грушевского.

— Значит, вы не убивали ее?

— Я любил ее. Но если она предпочла другого, то что ж… Все люди свободны. Я так же, как она.

— Шекспировские страсти, — кивнул Максим Максимович. — Ваша последняя встреча, что произошло между Ромео и Джульеттой?

— Мы встретились в ночь перед венчанием. Она говорила, что приняла решение выйти замуж ради денег. Что я волен ждать ее или уехать. В нас стреляли. Она вскрикнула, нападавшие сбежали. Рана в плече. В больницу? Нет, пустяк. Все.

Телеграфный стиль раненого как нельзя лучше передавал и его лихорадочное состояние, и горечь последнего свидания с любимой.

— Вы преследовали ее. Зачем? Приехали за ней в Свиблово после объяснения в последней надежде или, может, чтобы отомстить?

— Зачем? Нет, глупо. Проводил. Удостоверился, что доехала, что все в порядке, — пожал плечом и тут же скорчился, каждое движение причиняло невыносимые страдания.

— О смерти княжны вы узнали из газет? — снова вступил Тюрк. Перемена темы не понравилась Грушевскому, он подавал отчаянные знаки прекратить, однако Иван Карлович только непонимающе посмотрел на него.

— Думал, ошибка. Писали, что пропала. Это следствие ранения? — мрачно предположил Зиновий.

— Рана была легкой. Маленький шрам после выздоровления, да ревматические боли в старости, доживи княжна до нее, — попытался смягчить удар Максим Максимович. Он укоризненно покачал головой компаньону, что, однако, не произвело на Тюрка никакого впечатления, и тот снова прокаркал:

— Это не все, что довелось пережить княжне перед смертью.

— Говорите! — приказал раненый.

— Ее отравили редким ядом, не оставив никакого шанса выжить. Случайная жертва того же самого яда скончалась в муках и страданиях на следующий день после того, как он проник в ее организм. Еще княжну пытались задушить, правда, не желая смерти, но в этом деле рассчитать силы крайне сложно. Но умерла она иначе.

— Говорите!!! — страшным голосом, тихим и мрачным, будто из могилы, снова прошептал истязуемый.

— Она утонула в озере. Зачем она туда пошла, неясно. Видимо, когда она оказалась в воде, силы ее уже были на исходе. Она все осознавала, все чувствовала, но ничего не могла сделать, чтобы защитить себя. Вода постепенно заполняла ее легкие вместо воздуха, говорят, это мучительно больно.

Зиновий, застонав, откинулся на лавку и с силой стукнулся о дерево затылком. Грушевский кинулся к нему, пытаясь удержать от конвульсий, но раненый ударил его забинтованной рукой и тут же впал в благословенное забытье от боли.

— Иван Карлович! — гневно закричал Грушевский. — Как вы можете быть столь жестоки с несчастным?! Вы изверг без капли жалости и сострадания.

— Зато теперь вы можете осмотреть его, — пожал плечами Тюрк. — А он, возможно, захочет с нами сотрудничать.

— Блестяще! — с восторгом ворвался в кабинет подслушивавший за дверью Призоров. — Наверняка он захочет отомстить.

— Не понимаю причин для такой бурной радости, — недовольно проворчал Максим Максимович, осторожно осматривая раненую руку. — Незаконно добывать улики — это почему-то плохо, а применять недостойные методы допроса — хорошо!

Но его никто не слушал. Осмотр показал, что необходима немедленная ампутация. «Немедленная!» — пригрозил Грушевский, если они не хотят отправить на тот свет единственную свою надежду на раскрытие дела. Призоров всполошился. Он и не подозревал, что ранение может быть настолько серьезным. Срочно запрягли служебную конку, единственную в каретном сарае довольно небогатой конторы. Грушевский, утомленный событиями этого бурного дня, попросил Тюрка отвезти его домой на «Серебряном призраке». Не будет же он ссориться с несчастным идиотом, из-за того что тот такой, какой он есть. В конце концов, именно из-за этой особенности Ивана Карловича Грушевского и пригласили в компаньоны к этому больному аристократу, чудаку и миллионеру. Но всю дорогу Максим Максимович горько пенял Тюрку за отсутствие душевности, элементарных понятий человечности и откровенную жестокость.

— Как вы не понимаете, — горячился раздосадованный Грушевский, — юноша только что потерял любовь всей своей жизни, проклят родными. Страдает от невыносимых болей из-за раны. В перспективе останется навеки инвалидом, если вообще выживет, а серьезность своего положения, поверьте мне, оценит любой человек, у которого началось заражение крови. А тут вы с этими ужасными подробностями и предположениями о муках, которые испытала его любимая перед смертью! Откуда у вас, кстати, столько красноречия и воображения взялось, я затрудняюсь объяснить!

— Иначе его невозможно было вынудить заговорить, склонить к сотрудничеству или просто дать согласие отвезти в больницу, — невозмутимо пояснил в ответ Иван Карлович.

— Так он и не давал!

— Он не возражал, — резонно заметил Тюрк.

— Нет, вы бесчувственный чурбан, а не идиот, уж простите меня за вольность интерпретации вашего диагноза! Если бы кто-нибудь рассказал мне про страдания моей милой Пульхерии Ивановны!..

— Вы уверены, что она не страдала?

— Да… что… — оторопел Максим Максимович, жестоко пораженный в самое сердце. — Что вы себе позволяете?!

— Просто о том, что чувствует человек, может знать только он сам. Вы можете быть уверены только в том, что чувствовали вы по отношению к вашей супруге. О том, что чувствовала она, знает лишь один человек, она же. По-моему, все предельно просто.

Грушевский испепелил шофера ненавидящим взглядом и не счел необходимым отвечать на такое ужасное оскорбление. Благо, они уже подъехали к нужному дому. Он гордо встал, величественно вышел из мотора и, не удостоив ни словом своего оппонента, удалился. На этом свое недолгое и бурное компаньонство он посчитал категорически законченным.


Глава 22 | Дело княжны Саломеи | Глава 24