home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 30

— Бог с вами, Иван Карлович, — испугался Грушевский. После всех пережитых волнений с этим нездоровым человеком, того и гляди, приступ падучей мог приключиться. — Господа, князь Тюрк болен, не обращайте внимания на то, что он говорит!

— Потрудитесь объясниться, милостивый государь! — Лаурсаб Алексеевич как раз не обратил внимания на взволнованный лепет Максима Максимовича. Казалось, именно эти возмутительные слова, произнесенные монотонным голосом, трескучим и малоприятным, как голос самой судьбы, он ожидал услышать с того самого ужасного утра, когда исчезла его дочь.

— Нет, умоляю, — прошептала княгиня, обнимая своих детей и словно заслоняясь от жестоких слов слабой рукой.

— Судя по почерку, этот человек — своего рода клещ. — Тюрк говорил тихо, словно болтая сам с собой. — Маленький, незаметный, слабый настолько, что, убей его кто невзначай, никто бы и не заметил. Он затаивается и ждет, когда рядом с ним окажется человек с горячим сердцем и страстной натурой, который мог бы стать его хозяином. У кого есть то, чего нет у клеща, по принципу замещения — например, благородство, семья или, в конце концов, просто деньги. Паразит незаметно приручает хозяина и заставляет его делать то, что ему нужно, вести себя определенным образом. Присваивает через подчинение себе его чувства и желания, его жизнь.

Князь взглянул на княгиню и твердой рукой вынул из кобуры револьвер. Призоров всполошился бы, не будь он всецело поглощен тем, что говорил Тюрк. Княгиня деревенела все больше и больше с каждым новым утверждением Ивана Карловича. Она лишь слегка вздрагивала от каждого слова, как человек в бессознательном состоянии вздрагивает от ударов плетью.

— Клещ по-своему заботится об организме-носителе. Делается постепенно необходимым ему, жизненно важным. Но в действительности он приносит не только вред, но зачастую приводит к гибели. Скажите, ваше сиятельство, — обратился Тюрк к полумертвой княгине, — как случился пожар, в котором погиб ваш брат?

— Огонь вспыхнул от упавшей на ковер лампы! — вскричал взволнованный князь. — Зачем вы мучаете ее, заставляя вспоминать столь болезненные…

— Но сначала вы гневались, не так ли? Из-за какой-нибудь мелочи, ерунды, как это обычно бывает у несдержанных детей. У вас, например, отобрали любимую игрушку, — предположил Тюрк. — Да, именно так, вероятно, и было. И лампа не сама упала, это вы сбросили ее на пол. В вашем почерке есть чувство вины, огромный груз сожалений, который вы несете с детства. Вас вытащили из огня, может быть, спасли чудом. И таким же чудом дверь за вами закрылась, обрекая оставшегося ребенка на страшную смерть. Крики, шум, треск пылающего дерева.

— Это был несчастный случай, — взвизгнула княгиня, испугав детей, которые, как ни пытались, не могли вырваться из ее объятий, потому что мать держала их мертвой хваткой. — Я уронила лампу нечаянно, я не хотела…

— Успокойтесь, ваше сиятельство, — вскричал Призоров, — никто не смеет вас в этом обвинять!

— Но могли и нарочно, — жестко возразил Тюрк. — Чтобы избавиться от того, кто доставлял вам столько неприятностей, к тому же перетягивал на себя значительную часть внимания, которое по праву должно было доставаться вам.

— Нет, нет!..

— Прекратите немедленно, разве вы не видите, как она страдает! — возмутился Грушевский. — Она тогда была невинным ребенком.

— Ваша старшая дочь, я имею в виду от первого брака, — продолжал инквизитор далее, не обращая ни на кого внимания, — вы знали, что она хотела сделать карьеру оперной певицы?

— Что? Откуда…

— Я просто сделал предположение. Вы сами расписывали ее голос, упоминали похвалы, расточаемые педагогами. В этом случае было бы лучше, если бы она умела, что и случилось в действительности, чем опозорила имя Мещерских и Кернов.

— Как вы можете? — качая головой, шептала ошеломленная княгиня.

— А младшие дети? Разве их смерть не была самым ужасным наказанием для вашего бесчувственного супруга за его холодность и черствость, проявленные к тому горю, которые испытывали вы? Признайтесь, вы ведь сами это говорили, и не раз. Миф о Медее недаром сохранился до наших дней со времен Древней Греции, раз в сто лет рождаются женщины, способные на такую месть. Да, вы пережили боль и принесли страшные жертвы, но благодаря этому вы возродились к новой жизни. Феникс только из пепла и рождается. Вычеркнуть прежние страдания, перевернуть страницу, вот какие возможности открыло перед вами искупительное жертвоприношение. И конечно, месть. Последний и самый сильный удар вы нанесли первому мужу, уйдя от него к другому, не оставив после себя ничего и никого, лишь полную пустоту и одиночество.

— Немедленно замолчите! — закричал сам не свой Грушевский.

— В сущности, то, что случилось с княжной Саломеей, это лишь повторное обыгрывание уже совершенного когда-то, — кивнул и невозмутимо продолжил Тюрк. Грушевский следил за ним с не меньшим ужасом, чем все остальные, хотя он-то помнил, как Иван Карлович вызвал из небытия графа Панина той жуткой грозовой ночью в картинной галерее старинной усадьбы. Снова это преображение, этот адский огонь в тихих и спокойных обычно глазах Тюрка. Снова кипение чужих страстей и пороков на невыразительном прежде лице. Верно, только такой непорочный, почти ангельский синеокий лик и мог служить экраном, на котором отражалось то, что скрывали время и тайный умысел. На мгновение приступ острой жалости к Ивану Карловичу пронзил Грушевского.

— Убью! — Князь подскочил к Тюрку и, не будь совсем рядом Грушевского, застрелил бы его.

— Она тоже собиралась опозорить вас, ваше имя. Сделать вас посмешищем в глазах света, как хотела когда-то та, другая, — невозмутимо продолжал Иван Карлович, словно ничто земное уже не могло причинить ему вред, словно его окружали бессильные тени, а не люди, мучимые страхами, ненавистью, ужасом самого высокого накала.

— Вы смеете обвинять княгиню во всех этих страшных смертях?! — Призоров тоже повысил голос на Ивана Карловича. Чиновник встал между жертвой и теми жестокими обвинениями, которые бросал ей мучитель.

— Именно княгиня и есть причина этих смертей. Все это случилось по ее вине… Но и она лишь жертва. Да, причина в ней, но источником опасности она была невольно. Главный виновник этих трагедий — Клещ. Он исполнял то, что, как ему казалось, хочет княгиня, его хозяйка. Это тот, кого вы называете дядюшкой, — наконец закончил Тюрк, и взгляды присутствующих медленно обратились к тому, на кого они меньше всего обращали внимания до этого момента.

— Записка, которую вы искали и не нашли, но которую увидел я, написана рукой клеща, — снова вступил Тюрк. — Человека, который способен годами преследовать одну только ему ведомую цель. Полностью контролировать хозяина. Подчинить своей воле. Вас, княгиня, такую своенравную и своевольную, блестящую, гордую и недоступную ему, простому слуге, необразованному, невзрачному, серому…бесу.

— Бес, тот самый бес! О нет, — из последних сил пролепетала княгиня.

— Да, — неожиданно для всех заговорил вдруг дядюшка. На лице его блуждала все та же неопределенная рабская улыбка, он все так же был похож на портрет Суворова в детской книжке, щуплый, маленький, сутулый, бесцветный. — После того как я спас вас, вытащив из пожара, ваш милый батюшка дал мне вольную и даже послал учиться. Но куда мне! Единственное, что я хотел, это всегда быть подле вас, исполнять любое ваше желание, матушка моя, княгинюшка. В этом вся моя жизнь, вся моя воля.

— Я не желала смерти своим детям! — вскричала с ненавистью княгиня.

— Вы желали, чтобы имя Мещерских всегда было чистым и гордым, как вы, — с мягкой улыбкой возразил дядюшка. — И чтобы муж ваш, Борис Георгиевич, страдал так же, как вы…

— Ложь, ложь!.. Мою дочь убил каторжник, который умер в тюрьме от удара, не дожив до приговора, помните, — как утопающий, хватающийся за соломинку, женщина обратилась к Грушевскому, — я вам рассказывала, господа!

— Да, когда он рассказал про меня, называя бесом, я было подумал, что мне конец, — обрадовано закивал дядюшка. — Но бог меня миловал. Никто не принял слова пьяницы и каторжника всерьез. А вскоре я как-то заметил одно место на набережной. Каменщики ремонтировали мостовую, разобрали ограждение. Осталось лишь остановить лошадей в нужном месте да отослать кучера. Небольшой булыжник, брошенный мною, и вот лошади понесли и тут же оказались в реке вместе с коляской и детьми. Правда, того, что случилось потом, я не мог предвидеть, что вы познакомитесь с князем и уедете с ним. Но ведь вы забрали меня с собой! — Он торжествовал больше, чем Люцифер, возвращенный на небо. — Вы не смогли уехать без меня, своего старого раба и верного слуги. Вы взяли меня в свою новую жизнь, если бы вы знали, как я был счастлив! Я был единственной вещью, которую вы забрали с собой в чужую страну. И я бесконечно благодарен вам за это. Если бы Саломея испытывала хоть маленькую толику этой благодарности! Но нет, она решила опозорить своих родителей, свое имя. Хотела обесчестить вас, сбежав с этим проходимцем, жалким никчемным бедняком, который даже не хотел жениться на нашей милой Саломее. Вор, вор хотел унести яхонт из нашего дома. И она с радостью согласилась на это, вместо того чтобы выйти замуж за купца-миллионера и поправить положение семьи, дав княгине средства, которые достойны ее, ее имени. Вы могли бы выкупить старое имение вашего батюшки, в котором мы когда-то резвились детьми. Помните, мы собирали вместе малину и ели ее губами с одной веточки, как голуби в раю.

— Дети, ко мне, сюда, отойдите от него, — с гримасой отвращения скомандовала княгиня детям, словно отзывая их от паршивого и шелудивого уличного пса.

Дети, испуганные истерикой матери, как только руки ее ослабли, перебежали к дядюшке и уже несколько минут стояли, прижимаясь к своему воспитателю. Большую часть из того, о чем говорили взрослые, они не понимали. Они лишь видели страдания матери, и она пугала их больше, чем все остальные в гостиной. Нехотя повинуясь призыву княгини, они пошли было к ней. Но дядюшка мягко остановил их и поцеловал в лоб. После чего девочку подтолкнул к матери, а мальчика придержал.

— Не смей прикасаться к моим детям! — воскликнула с отвращением княгиня, обнимая дочь. — Яссе, немедленно подойди ко мне!

Мальчик дернулся, но дядюшка схватил его за воротник и не выпустил. В другой руке его оказался пистолет.

— У старика оружие?! — не веря своим глазам, воскликнул Призоров.

— Причем то самое, которым я застрелил вашего филера, прежде чем спрятать в склепе, — довольно заявил дядюшка. — И я воспользуюсь им еще раз. Нет, князь, Яссе останется со мной, — мягко добавил он, прижимая дуло оружия к виску ребенка.

— Негодяй, — прорычал князь и направил на дядюшку свой револьвер.

— Погодите, — попросил Тюрк. — Вы помогли обработать рану от пули на плече княжны, когда она вернулась той ночью. Но почему вы не пришли ей на помощь, когда господин Зимородов душил ее?

— Да, вы угадали, я действительно подслушивал, о чем они говорили. Слышал, как она сказала, что не намерена выходить за него замуж. Что вообще не собирается венчаться, а сбежит со своим любовником в Америку. Поэтому, когда ушел Зимородов, я вернулся. Она уже ослабела, стала похожей на котенка, но все равно пыталась защищаться. Пришлось связать ее и заткнуть рот. Я ведь не знал тогда про яд. Никто не мог этого знать! — оправдываясь, будто это была самая большая его ошибка, вскричал дядюшка. — Наверное, не стал бы тогда тащить ее к озеру, класть в лодку и плыть, плыть… Я долго выбирал место. Не хотел, чтобы она мучилась. Поверьте, та, первая, тоже не страдала. Все случилось очень быстро, это я особенно разъяснял тому каторжнику. Чтобы без мучений. Она пыталась ухватиться за борт лодки, когда я осторожно опустил ее в воду, совсем как лишнего котенка. Кухарка в детстве часто поручала мне топить котят, мне нравилось, а она сама не могла. Стоило всего лишь несколько минут подержать ее лицо под водой, не давая глотнуть воздуха. Руки ее отпустили лодку, и она ушла под воду. Она еще долго смотрела на меня из воды, не осуждала, только немного грустная была. Может, мне показалось, ведь была ночь, но я видел ее глаза. Она все понимала, как во время крещения, хотя была тогда совсем еще крошкой.

— Убийца, — прошептала княгиня.

— А напоследок я преподнесу вам свой прощальный подарок, матушка моя, княгиня. — Он улыбнулся все той же своей жалкой улыбкой. — И вам, князь, если захотите принять его. У вас будет возможность доказать княгине, что вы достойны ее, что вы способны так же страдать, как страдает она. Не бойся, Яссе, не дрожи так. Это совсем не страшно и не больно. Я спрашивал у одного солда…

В полной тишине оглушительно прогремел выстрел. Максим Максимович вздрогнул и даже как бы ослеп на мгновение, так ужасно было то, что предстало в следующую секунду его глазам. У виска маленькой головки вдруг взвилось легкое облачко сизого дыма, с другой стороны взорвался фонтанчик такого же, но розоватого дымка, и убитый упал как подрубленный. Князь Ангелашвили изумленно взглянул на свое оружие. В руках Ивана Карловича дымился маленький револьвер.


Глава 29 | Дело княжны Саломеи | Эпилог