home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

Фрэнк Уилер пребывал в столь радостном сумасбродстве и такой ликующей беспечности, что позже и сам не мог вспомнить, сколько же это длилось. Прошло недели две, а то и больше, прежде чем жизнь стала возвращаться в привычное русло, когда замечаешь время, соразмеряя себя с его ходом, но тогда Фрэнк не мог сказать, как долго она была иной. Четко и ярко в памяти запечатлелся только один день — вторник после юбилея.

В поезде он задремал, привалившись головой к пыльному плюшу сиденья и уронив с коленей «Таймс», а затем под темным гулким сводом Центрального вокзала долго стоял над чашкой обжигающего кофе, позволив себе опоздать на работу. Все пассажиры казались ему потешными человечками: у мужчин одинаковая стрижка ежиком, в которой блестит седина, все серьезные, опрятные и наглухо застегнутые, все проворно перебирают ножками. Бесконечным суетливым роем они облетают зал ожидания и устремляются на улицу, чтобы час спустя угомониться в дожидающихся их конторах Манхэттена. Если из башни по одну сторону городского каньона взглянуть на противоположную, та предстанет огромным беззвучным инсектарием, в котором розовые людишки в белых рубашечках бесконечно перебирают бумажки и хватают телефонные трубки, усердно разыгрывая свою пантомиму для равнодушных облаков, величественно проплывающих по весеннему небу.

Меж тем кофе был великолепен, сухие бумажные салфетки ослепительно-белы, а бабуля-буфетчица, явно наслаждавшаяся своей деловитостью («Да, сэр. Спасибо, сэр. Что-нибудь еще, сэр?»), так услужлива, что хотелось перегнуться через стойку и впечатать поцелуй в ее морщинистую щеку. К конторе Фрэнк добрался в состоянии эйфории после чуть отпустившего изнеможения, когда все звуки тусклы, предметы нечетки и все кажется исполнимым.

Но сначала предстояло решить первоочередные задачи, первая из которых ждала за дверями лифта, раскрывшимися на пятнадцатом этаже: встретиться с Морин Груб и вести себя как мужчина. В темном костюме, который, видимо, был самым строгим и наименее соблазнительным нарядом в ее гардеробе, она одиноко сидела в закутке приемной и, увидев Фрэнка, ужасно смутилась. Однако в его искусно сооруженной улыбке не было ни капли хитрости, ни грана самодовольства, но только открытость и дружелюбие, и Морин вновь обрела уверенность, еще до того как он подошел к ее столу. Может, она боится, что он счел ее шлюхой? Что весь день будет перешептываться с приятелями и, поглядывая на нее, усмехаться? Если так, пусть она успокоится, говорила улыбка. Или же ее пугает, что он попытается закрутить роман? Что испоганит ей жизнь суетливыми, назойливыми встречами в углах («Надо увидеться…»)? Улыбка извещала, что и об этом не стоит тревожиться, а других причин для беспокойства вроде бы не имелось.

— Привет, — радушно поздоровался Фрэнк. — Из-за вчерашнего неприятностей не было? В смысле, с миссис Йоргенсен?

— Нет, она ничего не сказала.

Казалось, ей неловко смотреть ему в глаза, и потому взгляд ее не поднимался выше узла его галстука. В пересохшем озере конторы плескалась и гомонила людская суета, никто их не слышал, и все выглядело так, будто улыбающийся Фрэнк остановился поболтать или условиться о распечатке; ничто в его лице и позе не могло вызвать постороннего любопытства.

— Знаешь, если б я считал, что для любого из нас в этом есть какой-то смысл, я бы предложил днем куда-нибудь сходить и поговорить. Но если хочешь, если тебе есть что сказать или о чем спросить, мы так и сделаем. Надо?

— Нет. Я только… нет, ничего. Пустяки. Ты прав.

— Дело не в том, что кто-то «прав». Я не хочу, чтобы ты думала, будто я… ладно, проехали. Понимаешь, в подобных вещах главное — чтобы не было сожаления. Я не жалею. Надеюсь, и ты не раскаиваешься, но если вдруг — скажи.

— Нет. Я не жалею.

— Я рад. Знаешь, ты потрясающая, Морин. Если когда-нибудь я смогу… ну, ты понимаешь… быть тебе полезен и все такое, дай знать. Наверное, это звучит по-дурацки… Я лишь хочу, чтобы мы остались друзьями.

— Понятно. Я тоже.

По проходу между кабинками Фрэнк двигался медленно и уверенно — более зрелым вариантом «ужасно сексуальной походки». До чего все просто! Он мог бы потратить кучу времени, готовя свою речь, извести груду бумаги, исправляя и вычеркивая предложения, но все равно не добился бы ничего более достойного и соответствующего. А тут — с ходу! Разве есть что-нибудь, с чем он не справился бы?

— С добрым утром, папаня, — приветствовал он Джека Ордуэя.

— Фрэнклин, сынок! Как приятно видеть твою сияющую физиономию!

Однако сначала первоочередные задачи, и следующая ждала его в корзине входящих бумаг. Нет, не там, а в груде брошенных на стол папок, которые вчера Морин откопала в архиве, — именно в них скрывалась нерешенная проблема толидского управляющего и брошюры. Разве он позволит, чтобы подобная мелочь его изводила? Конечно нет.

— Служебная записка в Толидо, — сказал Фрэнк в рупор диктофона, откинувшись во вращающемся кресле и пристроив ногу на ящик стола. — Кому: Б. Ф. Чалмерсу, управляющему отделением. Тема: съезд НАНП. Абзац. В ответ на ваше последнее и предыдущее обращения извещаем, что вопрос находится под строгим контролем. Точка, абзац.

Он понятия не имел, как взять дело под контроль и возможно ли это. Фрэнк поскреб пальцем рупор, и тут вдруг возникла идея. Вскоре он уже наговаривал одно предложение за другим, изредка довольно усмехаясь. Оказалось, с толидским управляющим разделаться не сложнее, чем с Морин Груб.

Ф. X. Уилер под псевдонимом «мы» полностью соглашался с тем, что брошюра в ее нынешнем виде никуда не годится. Далее «мы» выражал уверенность, что способ решения данной проблемы встретит одобрение господина управляющего. Разумеется, тому известно, что делегаты съезда получат несметное число соперничающих между собой брошюр, большая часть которых окажется в мусорных корзинах зала заседаний. В том-то и проблема, чтобы создать нечто такое, что привлекло бы внимание делегата и заставило его прихватить брошюру от «Нокс» в гостиничный номер. Именно такое издание, разработанное специально для съезда НАНП, находится сейчас в стадии выпуска краткое и доходчивое обращение, озаглавленное «К вопросу о контроле продукции». Господин управляющий убедится, что сей документ не полагается на глянцевую обложку, цветастые иллюстрации и зазывный рекламный тон. Набранный крупным, легко читаемым шрифтом, он обладает открытостью честной беседы, в нем все сказано черным по белому. Он «даст делегатам НАНП именно то, что им нужно: факты».

Потом Фрэнк заправил в диктофон новую ленту и произнес:

— Копия на линотип. Заголовок: к вопросу о контроле продукции, отточие, абзац. В конечном счете, запятая, контроль продукции — тире, не что иное, как задача по размещению в нужное время и нужном месте нужных материалов, запятая, согласно меняющимся планам. Точка, абзац. Тут простая арифметика точка. Имея все данные, запятая, человек может сделать расчеты карандашом на бумаге, точка. Но электронно-вычислительная машина, кавычки, Нокс-пятьсот, кавычки, сделает это — тире, буквально, тире — в тысячи раз быстрее, точка. Вот почему…

— По кофейку, Фрэнклин?

— Пожалуй, нет, Джек. Лучше я закончу.

И он таки закончил, хотя на это ушло полдня. Пролистав архивные папки, Фрэнк надергал предложений и абзацев и начитал их в диктофон, чем растолковал все преимущества использования электронно-вычислительной машины в координации этапов заводского производства. Он прослушал запись и решил, что получилось весьма внушительно («После разузлования основных операций машина переходит к следующей стадии — исследованию реестра обновленных частей», — вещал его голос). Никто бы не догадался, что сам он не вполне понимает, о чем говорит. Оставалось отшлифовать текст в распечатке и на всякий случай дать глянуть кому-нибудь из технарей, потом переслать его линотипистам, а затем отправить требуемый тираж в Толидо. Для подстраховки один экземпляр надо подсунуть Бэнди, сделав приписку: «Надеюсь, это подойдет — из Толидо запросили что-нибудь коротенькое и ясное для слета НАНП», и тогда, бог даст, он сойдет с крючка. Пока же Фрэнк имел полное право снабдить баламутную корреспонденцию пометкой «В архив» и вместе с брошюрными материалами переложить из стопки, на которую не хватало душевных сил, в корзину с исходящими бумагами.

В результате бедлам на столе удивительно расчистился, что вдохновило после ланча взяться еще за два-три дела, к которым не лежала душа. Для одного из них потребовалось деликатное разъяснение, почему «мы» допустил, чтобы на Чикагскую деловую ярмарку был отправлен арифмометр устаревшей модели, и Фрэнк сотворил шедевр отписки, к которой не подкопаешься. Второе дело — толстая пачка писем, которой он давно избегал, — оказалось сущей пустяковиной и нуждалось лишь в его единоличном решении. Какие призы назначить на разбухшем участниками конкурсе продавцов перфораторов из Миннеаполиса и Сент-Пола: цельнозолотые зажимы для галстуков ($14.49) или цельнозолотые бутоньерки ($8.98)? Зажимы! И дело отправилось в корзину исходящих.

Энергия в нем клокотала, но причину этого он понял лишь в четыре часа, когда устало поплелся к питьевому фонтанчику («Смотри, какой большой пузырь — бумц! Здорово, правда?»). Слова Эйприл о том, что он «годами работает как лошадь», оставили в душе виноватый осадок. Фрэнк хотел возразить, мол, чем бы год за годом он тут ни занимался, едва ли это можно назвать лошадиной работой, но жена не дала ему такой возможности. И теперь попыткой за день избавиться от всех бумаг он хотел компенсировать ее заблуждение. Что за ерунда! Какая, к черту, разница, чем он занимался, что она о том думала и что он думал, будто она думает? Может он наконец уяснить, что все это теперь не важно? Утирая теплой ладонью озябшие губы, Фрэнк заковылял обратно и вдруг стал осознавать, что пройдет немного времени, и он навсегда покинет это место. Вся эта засушливая медленная мука конторы — лампы, стеклянные перегородки, стрекот пишущих машинок — будет вырезана из его жизни, точно мозговая опухоль. И слава тебе господи!

Заключительным аккордом его рабочего дня стало действие, не нуждавшееся в особых усилиях, но потребовавшее известной отваги. Фрэнк открыл нижний ящик стола, осторожно выгреб всю кипу «богачества», весившую как пара телефонных справочников, и отправил ее в мусорную корзину.


На какое-то время контора выпала из его сознания. Все было, как всегда: он перебирал бумаги, обменивался репликами с Бэнди, обедал с Ордуэем и компанией, в коридорах сдержанно улыбался Морин Груб и даже останавливался поболтать с ней в знак того, что они друзья, но все это не имело значения и было лишь подготовкой к вечеру.

Казалось, он окончательно просыпался только на закате дня, когда сходил с поезда и усаживался в машину. Угомоненные телевизором дети вели себя тихо; Фрэнк с Эйприл выпивали аперитив и садились за приятный ужин, который неумолчностью бесед напоминал времена, когда они еще не были женаты. Но по-настоящему день начинался позже, когда детей укладывали в постель и плотно прикрывали дверь в их комнату. Заняв привычные места в гостиной (Эйприл красиво сворачивалась на диване, Фрэнк прислонялся к книжному шкафу, у каждого сигарета и чашка черного кофе по-итальянски), они пускались в свой любовный роман.

Медленно расхаживая по комнате, Фрэнк начинал говорить, а Эйприл, склонив голову на плечо, следила за ним с дивана. После особо меткой фразы он останавливался и торжествующе смотрел на жену; затем наступала ее очередь говорить, и он, покачивая головой, вновь принимался ходить, а когда она смолкала, их взгляды опять встречались в ликующем объятии. Порой в их глазах мелькала смешинка, говорившая: я знаю, что выпендриваюсь, но ведь и ты тоже; я тебя люблю.

Какая разница? Независимо от содержания разговоров сам факт и тон их общения свидетельствовали о том, что отныне и впредь они новые, хорошие люди. Юбка Эйприл изящной волной сбегала от талии к лодыжкам, в мягком свете гостиной белела ее длинная шея, лицо выражало полное самообладание, и ничто в ней не напоминало зажатую оскорбленную актрису на поклоне и уж тем более взмокшую обозленную женщину с косилкой, или издерганную хозяйку, которая высиживала фальшиво дружеский вечер с Кэмпбеллами, или растерянную и удивительно пылкую жену на дне рожденья. Голос ее звучал нежно и тихо, как в первом акте «Окаменевшего леса»; когда она, смеясь, запрокидывала голову или стряхивала пепел сигареты, движения ее полнились классической красотой. Можно было представить, как она покорит Европу.

Фрэнк скромно отмечал, что некоторые перемены происходят и в нем. Появилась манера говорить размеренно, неторопливо и плавно, голос теперь звучал басовитей, пропали спотычные извиняющиеся слова-паразиты («значит… ну вот… понимаешь»), прежде оплетавшие его речь, и он не тряс головой в попытке донести мысль. Отражение в темном венецианском окне говорило, что в наружности еще имеются недоработки — лицо чересчур пухлое, рот вялый, брюки слишком отглажены, а от рубашки за милю несет Мэдисон-авеню, но ближе к ночи, когда уже саднило в горле и воспалялись глаза, когда он горбился и стискивал челюсти, когда ослабленный галстук болтался удавкой, в стекле иногда маячили зачатки новой отважной личности.

Для детей тоже наступило удивительное время. Что все-таки это значит — мол, осенью мы уедем во Францию? Отчего мама без конца говорит, что это будет здорово, словно хочет заронить в них сомнение? И вообще, почему она часто бывает такой странной? То суетится, будто наступил сочельник, тормошит их и засыпает вопросами, а потом вдруг глаза ее делаются чужими и она, не дослушав ответа, говорит: «Хорошо, милые, только не балабольте так, ладно? Дайте маме отдохнуть».

В странностях папа от мамы не отставал: да, вернувшись с работы, он подкидывал их в воздух и до головокружения играл с ними «в самолетики», но все это лишь после того, как нескончаемо долго здоровался с мамой, встречавшей его у кухонной двери, а до того в упор их не видел. А разговоры за ужином! Ребенку словечка не давали вставить! Майкл раскачивался на стуле, монотонно писклявил какую-нибудь идиотскую «бяку-кособаку», набивал полный рот пюре и застывал с отвисшей челюстью — никто его не одергивал. Дженифер сидела навытяжку, изображая громадный интерес к беседе родителей, и на брата не смотрела, но после ужина куксилась и тихонько сосала большой палец.

Одно утешало: можно было засыпать, не боясь, что через час тебя грубо разбудят крики, грохот, пыхтенье и хлопающие двери очередного скандала; видимо, подобное отошло в прошлое. Теперь удавалось задремывать под ласковые звуки голосов в гостиной, которые в сбивчивом ритме взлетали и падали, медленно обретая форму снов. Если случалось проснуться, чтобы улечься на другой бок и ногой отыскать прохладное местечко на простыне, голоса все еще говорили и говорили: один очень низкий, другой мягкий и приятный, они вселяли уверенность и покой, точно синяя горная цепь на горизонте.


— Вся страна прогнила от сентиментальности. — Во время очередной беседы Фрэнк медленно отвернулся от окна и зашагал по ковру. — Точно зараза, она расползлась на целые поколения, и сейчас ею пропитано все, чего ни коснись.

— Верно. — Эйприл не сводила с него глаз.

— И вот тут задумаешься: не в ней ли истинная причина всех бед, а не только в жажде наживы, утрате духовных ценностей, страхе перед атомной бомбой и прочем? Или же она — результат этих пороков? Возможно, так бывает, когда зло наваливается скопом и нет подлинной культурной традиции, которая его поглотит? Нет, что бы ни породило сентиментальность, именно она губит Соединенные Штаты. Разве я не прав? Любая идея, любое чувство неуклонно вульгаризируются до уровня жиденькой кашки, не требующей умственных усилий, насаждается оптимистический и сентиментальный взгляд на жизнь: улыбайтесь, и все образуется. Что, не так?

— Абсолютно точно.

— Чего ж тогда удивляться, что мужчины превращаются в кастратов? А именно это и происходит, и свидетельством тому все эти блеянья о «притирке», «безопасности» и «сплоченности». Господи, примеры повсюду: возьми хоть телевизионную муру, где любая шутка основана на том, что папаша идиот, а мамашу не проведешь; или эти чертовы таблички, что народ повадился вешать на дома. Ты их видела?

— Где фамилия во множественном числе? Вроде «Дональдсоны»?

— Ну да! — В награду за сметливость Фрэнк одарил жену радостной улыбкой. — Нет бы «Дональдсон», или «Джон Дж. Дональдсон», или как там его зовут. Непременно «Дональдсоны»! Сразу видишь семейство кроликов в уютных пижамах: уселись рядком и трескают гренки с кукурузным сиропом. Кэмпбеллы подобной табличкой еще не обзавелись, но все впереди. Судя по всему, ждать недолго. — Он утробно хохотнул. — Боже мой, как подумаешь, что мы с тобой вплотную приблизились к такой жизни…

— Однако не дошли, и это главное, — сказала Эйприл. В другой раз Фрэнк подошел к дивану и присел на край журнального столика.

— Знаешь, на что это похоже? Я имею в виду наши беседы и саму идею сорваться в Европу. — Он чувствовал в себе лихость; даже то, что он сидел на столике, казалось оригинальным и удивительным. — Впечатление, будто выбрался из целлофанового мешка. Словно долгие годы ты, сам того не ведая, был завернут в целлофан и вдруг вырвался наружу. Что-то подобное я чувствовал, когда оказался на передовой. Помню, я хмурился и выказывал нервозность, потому что так полагалось, но это было не искренне. Нет, страх во мне, конечно, сидел, но не в этом дело. То, что я действительно чувствовал, не определялось словами «боишься — не боишься». Было сногсшибательное ощущение жизни. Она бурлила во мне. Все вокруг казалось неправдоподобно реальным: снег на полях, дорога, деревья, невероятно голубое небо в перышках облаков. Каски, шинели, винтовки и шагающие солдаты. Я чувствовал, что всех их люблю, даже тех, кто мне неприятен. Я ощущал в себе каждую клеточку, слышал свое дыхание. Мы шли через разбомбленный город, лежавший в руинах, и он казался мне прекрасным. Наверное, я был оглушен и испуган, как все другие, но в душе неимоверно счастлив. Вот что настоящее, думал я. Вот она правда.

— Со мной тоже такое было, — сказала Эйприл. Ее губы застенчиво дрогнули в преддверии чего-то сокрушительно нежного.

— Когда? — Фрэнк, точно увалень-школьник, боялся взглянуть ей в глаза.

— В нашу первую ночь.

На покачнувшемся столике звякнули чашки, когда Фрэнк пересел на диван и обнял ее; разговоры закончились.


Промелькнуло изрядное число таких вечеров, прежде чем в их беседу закрался первый легкий диссонанс, и было это в ту пору, когда Фрэнк вновь стал замечать ход времени.

Однажды он перебил жену:

— Слушай, чего мы застряли на Париже? Этих официальных учреждений навалом по всей Европе. Почему не Рим? Или Венеция, или даже что-нибудь вроде Греции? Я к тому, что надо смотреть шире, на Париже свет клином не сошелся.

— Разумеется. — Эйприл досадливо смахнула с колен пушинки пепла. — Просто было бы логично с него начать, учитывая твое знание языка и все остальное, ведь так?

Если б Фрэнк посмотрел в окно, он увидел бы в нем отражение испуганного вруна. Язык! Разве он говорил, что знает французский?

— Особо полагаться на это не стоит. — Фрэнк усмехнулся и отошел от дивана. — Наверное, я уж все перезабыл из той малости, что знал… То есть бегло я никогда не говорил, так только, мог пару слов связать.

— А больше и не надо. На месте все сразу вспомнится. Будем вместе учить. И потом, ты же бывал там, знаешь расположение улиц, где какие районы, а это важно.

Вообще-то верно, мысленно убеждал себя Фрэнк. Благодаря нечастым трехдневным увольнениям он знал местонахождение главных достопримечательностей, изображаемых на открытках, дорогу от них в кварталы, где тогда располагались гарнизонная лавка и клуб Красного Креста, и дальнейший маршрут на Пляс-Пигаль; еще он знал, как выбрать проститутку получше и чем будет пахнуть ее комната. Кроме этого он знал, что лучший район Парижа, в котором обитали люди, умевшие жить, начинается от Сен-Жермен-де-Пре[19] и простирается на юго-восток (или юго-запад?) до Кафе-дю-Дом.[20] Впрочем, последние сведения он почерпнул из романа «И восходит солнце»,[21] прочитанного еще в школе, а не из личных рискованных прогулок по безлюдным кварталам, в которых сотрешь все ноги, пока их обойдешь. Он любовался изяществом старинных зданий и светом уличных фонарей, сквозь листву деревьев мерцавших зелеными вспышками, его восхищали длинные яркие тенты кафе и море умных лиц, ведущих беседу; но от белого вина болела голова, а умные лица при ближайшем рассмотрении оказывались устрашающе бородатыми физиономиями мужчин и мордашками женщин, чьи взгляды в долю секунды его оценивали и отвергали. Возникало чувство, что здесь парит недосягаемая мудрость, а за углом поджидает невыразимая благодать, и Фрэнк до изнеможения бродил по бесконечным голубым улицам, но те, кто умел жить, соблазнительные секреты держали при себе, и каждый раз все заканчивалось тем, что он вдрызг напивался, а потом блевал через задний борт тряского грузовика, увозившего его обратно в часть.

«Я еду, ты едешь, — вспоминал Фрэнк. — Мы едем, вы едете, они едут».

— …лучше, когда мы обживемся, — говорила Эйприл. — Как по-твоему? Ты не слушаешь?

— Нет-нет, слушаю… Извини, я задумался. — Он вновь сел на журнальный столик, изобразив обезоруживающе открытую улыбку. — Ведь все это совсем не просто — сорваться в чужую страну, с детьми и так далее. В смысле, возникнут проблемы, каких сейчас мы даже не представляем.

— Конечно возникнут. И легко не будет. А у тебя есть предложение лучше?

— Да нет. Ты права. Видно, я сегодня подустал. Выпить хочешь?

— Нет, спасибо.

На кухне Фрэнк взбодрился стаканчиком, и недоразумения больше не возникали до следующего вечера, когда Эйприл сделала потрясающий отчет о том, как она провела день.

Фрэнк полагал, что днем жена тоже вялая и рассеянная; он представлял, как она подолгу лежит в ванне, затем в спальне часами вертится перед зеркалом, примеряя платья и выдумывая новые прически, и под воображаемые скрипки вальсирует по залитой солнцем комнате, через плечо улыбаясь своему раскрасневшемуся отражению, и лишь к его приходу спешит заправить постель и прибрать в доме. Но оказалось, что нынче сразу после завтрака она поехала в Нью-Йорк, где прошла собеседование и заполнила длиннющую анкету для работы в зарубежных учреждениях, затем отправилась хлопотать о паспортах, после этого приобрела три брошюры с расписаниями полудюжины пароходных компаний и авиалиний, купила две чемодана, французский словарь, путеводитель по Парижу, детскую книжку «Слоненок Бабар»,[22] учебник «Освежите свой французский» («Для толковых людей, которые уже что-то знают») и потом сломя голову помчалась домой, чтобы вовремя отпустить няньку, заняться ужином и смешать коктейли.

— Ты не устала?

— Не особенно. Даже встряхнулась. Я уже сто лет не ездила в город. Хотела устроить тебе сюрприз и в обед заскочить в твою контору, но не было времени. В чем дело?

— Ни в чем. Просто я ошарашен тем, сколько ты всего успела за один день. Впечатляет.

— Ты злишься. О, я тебя понимаю! — Эйприл скорчила жеманную рожицу супруги из телевизионной комедии. — Тебе неприятно, что я за все хватаюсь сама.

— Да нет, что за глупости? — возразил Фрэнк. — Я вовсе не злюсь. Пустяки.

— Нет, не пустяки. Это вроде моих поползновений стричь газон и всякого такого. Конечно, паспорта и бюро путешествий надо бы оставить тебе, но я оказалась в тех местах, и было глупо не зайти. Все равно, извини, пожалуйста.

— Слушай, хватит, а? Сейчас я и впрямь начну злиться. Все, проехали.

— Ладно.

Фрэнк листал учебник.

— Вряд ли он нам подойдет. В смысле, это не для начинающих.

— Бог с ним. Я второпях схватила, а уж потом увидела, что книжонка выпендрежная. Вот тоже — надо было оставить тебе, ты в этом лучше разбираешься.

На следующий вечер Эйприл виновато сообщила, что у нее плохие новости:

— То есть не совсем плохие, но неприятные. Нынче прикатила миссис Гивингс и с жутким официозом пригласила нас завтра на ужин. Естественно, я отказалась — мол, нет няньки. Тогда она попыталась захомутать меня на следующую неделю, и я все отбрехивалась, а потом сообразила: нам же все равно с ней встречаться насчет продажи дома; и тогда говорю: может, вы к нам придете?

— О господи!

— Не волнуйся, они не придут. Ты же ее знаешь: все бубнила, что не хочет нас обременять, — вот же зануда! — а я говорила, что нам все одно надо повидаться по делу, и так битых полчаса, пока я не уломала ее на завтрашний вечер. Она придет одна, после ужина, только ради делового разговора, и тогда, бог даст, мы ее больше не увидим до продажи дома.

— Чудесно.

— Вот тут и закавыка. У меня совершенно вылетело из головы, что на завтра мы приглашены к Кэмпбеллам. Я позвонила Милли, снова наплела про няньку, и она, похоже, искренне огорчилась. Тебе известно, какой она бывает — точно ребенок. Я опомниться не успела, как согласилась прийти сегодня. Вот такие выходные — нынче Кэмпбеллы, завтра Гивингс. Мне ужасно стыдно, Фрэнк.

— Ладно, ничего. Это и есть твои плохие новости?

— Ты вправду не сердишься?

Фрэнк ничуть не сердился. Умывшись и сменив рубашку, он даже почувствовал, что ему не терпится поведать Кэмпбеллам о своих планах. Подобные затеи всегда кажутся нереальными, пока о них кому-нибудь не расскажешь.

— Слушай, Эйприл, — говорил он, заправляя рубашку в брюки, — мы сообщим миссис Гивингс о своих намерениях, но ей вовсе не обязательно знать, что именно мы собираемся делать в Европе, правда? По-моему, она и без того считает меня прохиндеем.

— Разумеется нет. — Эйприл будто даже удивилась возможности оповестить миссис Гивингс о чем-то еще, кроме желания продать дом. — Какое ее собачье дело? Если уж на то пошло, можем и Кэмпбеллам ничего не говорить.

— Нет, им-то мы скажем… — поспешно возразил Фрэнк; он чуть было не сказал «ведь они наши друзья», но вовремя прикусил язык. — Конечно, мы не обязаны им что-то рассказывать, но почему бы и нет?


предыдущая глава | Дорога перемен | cледующая глава