home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




8

К двум часам того дня Милли Кэмпбелл только-только управилась с домашними делами. Одуревшая от запахов пыли и мастики, а также от детских криков во дворе (хоть и пару дней, но одной вожжаться с шестью малолетками — это чересчур), она присела на пуфик отдохнуть и потом говорила, что «весьма четкое предчувствие» у нее возникло по меньшей мере за минуту до его звукового подтверждения.

Раздалось басовитое и потрясающе громкое урчание автомобильной сирены — Пожар! Убийство! Полиция! — какое издает эта вестница несчастья, когда водитель тронется с места, но притормозит перед поворотом, а потом рванет на полной скорости. Милли подскочила к окну как раз вовремя, чтобы за верхушками деревьев увидеть силуэт «неотложки», которая выехала с Революционного пути и, сверкнув на солнце, устремилась по шоссе № 12; вой сирены забирал все выше и выше, превращаясь в нескончаемый, непереносимый вопль, еще долго висевший в воздухе, после того как сама карета скрылась вдали. Мили стояла у окна и нервно жевала губами.

— Нет, я понимала, что на той улице живет много людей, — позже говорила она. — Беда могла случиться с кем угодно, но я просто чувствовала — это Эйприл.

Кинулась ей звонить, но остановилась, сообразив, какой буду выглядеть дурой, если она прилегла отдохнуть.

Не зная, что делать, Милли сидела подле телефона, когда тот вдруг взорвался звонком. От голоса миссис Гивингс трубка вибрировала:

— Вы не знаете, что там с Уилерами? Я случайно оказалась рядом и увидела «неотложку», отъезжавшую от их дома. Я ужасно встревожилась, пыталась прозвониться, но у них не отвечают…

— Я обмерла, — рассказывала Милли. — Меня замутило, и тогда я сделала то, что делаю всегда, если происходит что-то страшное. Позвонила Шепу.


Взбаламученный раздумьями, Шеп Кэмпбелл потирал загривок, глядя в окно лаборатории. Всю неделю с того невероятного вечера в «Хижине» от него не было проку ни на работе, ни дома, ни для себя. На другой день он, словно ошалевший от любви пацан, позвонил ей из телефонной будки: «Когда я тебя увижу, Эйприл?» — но она ясно и многословно дала понять, что никаких встреч не будет, а ему стоило бы пошурупить мозгами, прежде чем звонить. Воспоминание о том разговоре терзало его всю ночь и весь следующий день (господи, каким же придурком он выглядел в ее глазах!), заставив шепотом сочинять спокойные, зрелые и разумные слова, какие он произнесет, позвонив ей в следующий раз. Но он все испоганил, едва зашел в телефонную будку. Тщательно отрепетированные фразы звучали совсем не так, голос по-дурацки дрожал, он опять стал объясняться в любви, и все кончилось тем, что Эйприл вежливо, но твердо сказала: «Шеп, я не хочу бросать трубку, но придется, если ты сам не закончишь этот разговор».

Он увидел ее лишь раз. Вчера Эйприл привезла к ним детей, и он, спрятавшись в спальне, из-за канифасовых штор подглядывал, как она, усталая беременная женщина, выходит из машины; его так трясло и сердце так колотилось, что он даже нечетко ее разглядел.

— Вас к телефону, мистер Кэмпбелл, — позвала лаборантка, и Шеп кинулся к аппарату, вопреки разуму надеясь, что звонит Эйприл. Нет, не она.

— Привет, милая… Погоди, успокойся… Кто в больнице?.. Когда?.. Боже мой…

Удивительно, но впервые за всю неделю Шеп почувствовал в себе уверенность. Плюхнувшись на войлочную подушечку стула, он расставил ноги, одной рукой прижал трубку к уху, а другой взял механический карандаш — собранный и спокойный, готовый к бою десантник.

— Помолчи секунду, — сказал он жене. — В больницу звонила? Дорогая, вначале надо связаться с больницей, а уж потом извещать Фрэнка… Ладно, ладно, я понимаю, ты растерялась. Я все выясню и позвоню ему. Не волнуйся, слышишь? — В блокноте карандаш прочертил решительные линии. — Ну вот и хорошо. Только, ради бога, смотри, чтобы дети ничего не узнали… наши, их, любые дети… Ладно… Ну пока… Я тебе позвоню.

Быстро пробившись сквозь неразбериху больничного коммутатора, Шеп отмел бесполезные голоса и взял верный допрашивающий тон с нужными:

— …срочная операция?.. Я спрашиваю, что за операция?… А-а… то есть выкидыш… Скажите, как она сейчас?.. Понятно… И сколько продлится?.. Доктор — как? — Карандаш вскочил и записал фамилию. — Хорошо, еще одно: мужу сообщили?.. Ладно, спасибо.

Согнувшись над телефоном, Шеп дозвонился в нью-йоркскую фирму:

— Мистера Фрэнка Уилера, пожалуйста… Где он?.. Так вызовите с совещания. Дело чрезвычайное. — Лишь сейчас, пока он ждал, живот свело тревогой.

Потом к аппарату подошел Фрэнк.

— Господи боже мой… — ошеломленно произнес он ломким голосом.

— Погоди, Фрэнк, не паникуй. Насколько я знаю, с ней ничего страшного. Все так сказали. Теперь слушай: хватай первый же поезд на Стамфорд, я тебя встречу на вокзале, и через пять минут будем в больнице… Да… Я выхожу прямо сейчас. Пока, Фрэнк.

Шеп рванул на парковку; на бегу надевая пиджак, трепетавший под свежим ветерком, он чувствовал, что оживает. К нему вернулось старое боевое чутье, в непредсказуемой ситуации помогавшее действовать быстро, точно и безошибочно.

Дожидаясь поезда, он позвонил домой (Милли успокоилась) и в больницу (новостей не было). Потом он взад-вперед расхаживал по залитому полуденным солнцем перрону и, позвякивая мелочью в кармане, пришептывал: «Давай, давай». Нелепое убаюкивающее присловье тоже напомнило войну — паузу между перебежками. А затем платформа задрожала от вдруг подошедшего поезда, встрепанный Фрэнк на ходу соскочил с подножки и, едва не грохнувшись ничком, побежал к Шепу; запомнились его безумный взгляд и развевающийся галстук.

— Порядок, Фрэнк… — Поезд еще не остановился, когда они уже мчались к парковке. — Машина рядом…

— Она… там еще…

— Все без изменений.

Весь недолгий, но в скоплении машин медленный путь в больницу они молчали, и Шеп не был уверен, что голос ему подчинится, попробуй он заговорить. Было страшно от глаз Фрэнка, от того, как он, скорчившись, дрожал на сиденье. Шеп понимал, что скоро вся его активность будет исчерпана; едва они въедут на последний холм, где высилось уродливое бурое здание, он окажется в зоне полной беспомощности.

Когда они пронеслись сквозь певучие двери с табличкой «Вход для посетителей», потом, запинаясь, что-то просипели в регистратуре и походкой спортсменов-скороходов пустились по коридору, мозг Шепа милосердно отключился, что, рано или поздно, всегда происходило в бою, и только слабый голосок в черепе увещевал: ничему не верь, все это понарошку.

— Кто? Миссис Уилер? — переспросила пухлая конопатая сестра, сверкнув глазами над краем хирургической маски. — Говорите, поступила по «скорой»? Точно не знаю. Боюсь, я не смогу…

Она беспокойно посмотрела на красную лампочку над закрытой дверью, и Фрэнк рванулся в операционную. Сестра грудью встала на его пути, готовая применить силу, если понадобится, но Шеп удержал его, схватив за руку.

— Нельзя ему войти? Он муж.

— Разумеется нельзя. — Глаза медички возмущенно расширились.

Наконец она неохотно согласилась зайти в операционную и переговорить с врачом. Через минуту оттуда вышел худой растерянный мужчина в мятом хирургическом халате.

— Кто из вас мистер Уилер? — спросил он и, взяв Фрэнка под руку, отвел его в сторонку.

Шеп тактично держался в отдалении, позволив голоску убедить себя, что Эйприл не может умереть. Так не умирают — средь бела дня в тупике сонного коридора. Черт, если б она умирала, уборщик так безмятежно не возил бы шваброй по линолеуму, мурлыча под нос песенку, и в соседней палате не орало бы радио. Если б Эйприл Уилер умирала, на стене не висело бы отпечатанное объявление о танцевальной вечеринке для персонала («Будет весело! Закуски и напитки!») и плетеные стулья не окружали бы столик с разложенными журналами. На кой хрен они здесь? Чтобы сесть и, закинув ногу на ногу, листать «Лайф», пока кто-то умирает? Конечно нет. Здесь принимают роды и вычищают заурядные выкидыши, здесь ты ждешь и переживаешь, пока не скажут, что все в порядке, и тогда, пропустив стопаря, ты отправляешься домой.

На пробу Шеп сел на плетеный стул. Поборов искушение пролистать «Американское фото» — нет ли снимков голых женщин, он вскочил и взад-вперед зашагал по коридору. Мучительно хотелось отлить. Пузырь разрывался, и Шеп прикидывал, успеет ли он отыскать туалет и вернуться.

Но врач уже снова ушел в операционную, и Фрэнк стоял один, ладонью потирая висок.

— Господи, Шеп, я и половины не понял из того, что он сказал. Мол, когда они приехали, плод уже вышел. Понадобилась операция, чтобы удалить… эту, как ее… плаценту, они все сделали, но кровотечение продолжается. Говорит, еще до приезда «скорой» она потеряла много крови, сейчас они пытаются остановить кровь, и еще что-то говорил про капилляры, я не понял, говорит, она без сознания. Господи…

— Может, присядешь, Фрэнк?

— Вот и врач тоже… Какого черта мне сидеть?

Они стояли, прислушиваясь к тихому мычанью уборщика, ритмичным шлепкам его швабры и мягкому перестуку микропористых подошв пробежавшей медсестры. Глаза Фрэнка обрели осмысленное выражение, и он попросил сигарету, которую Шеп подал ему с чрезмерно учтивым дружелюбием:

— Сигаретку? Изволь, старина. А вот спичечка… Ободренный собственной живостью, он продолжил:

— Знаешь что? Сгоняю-ка я за кофе.

— Не надо.

— Пустяки, одна нога здесь, другая там.

Шеп ринулся в холл, свернул за угол и пересек еще один холл, прежде чем нашел мужской туалет, где, дрожа и поскуливая, освободил готовый лопнуть пузырь. Потом, неоднократно спросив дорогу, он отыскал столовую под названием «Хлебосольная лавка», расположенную за сотню ярдов в другом конце здания. Миновав стойки с безделушками, кексами и журналами, Шеп заказал два кофе и, осторожно прихватив бумажные стаканчики, грозившие обварить его пальцы, двинул обратно в операционное отделение. Но заблудился. Все коридоры были похожи, один он прошел до конца и лишь тогда понял, что идет не в ту сторону. Шеп еще долго плутал и навсегда запомнит, что в тот миг, когда умерла Эйприл Уилер, он с двумя стаканчиками кофе в руках и глупой вопрошающей улыбкой колобродил в больничном лабиринте.

Он понял, что это произошло, едва свернул за угол и очутился в длинном коридоре, в конце которого над дверью горела красная лампочка. Фрэнк исчез, коридор был пуст. До двери оставалось ярдов пятьдесят, когда она распахнулась, выпустив стайку медсестер, деловито разбежавшихся в разные стороны; за ними показалась группа из трех-четырех врачей, двое поддерживали Фрэнка под руки, точно заботливые официанты, помогающие пьяному выйти из салуна.

Шеп дико огляделся, куда бы деть стаканчики с кофе, затем поставил их возле плинтуса и бросился к врачам, которых воспринимал как массу из белых одеяний, качающихся розовых пятен и разноголосицы:

— …конечно, ужасное потрясение…

— …очень сильное кровотечение…

— …пожалуйста, сядьте…

— …удивительно, что она еще столько продержалась…

— …нет-нет, сядьте и…

— …такое случается, ничего тут…

Врачи пытались усадить его на плетеный стул, который от их усилий скрипел и елозил по полу, но Фрэнк, молча уставившись в пустоту, упрямо оставался на ногах и лишь загнанно дышал, чуть дергая головой на каждом вдохе.

Последующие события в памяти смазались. Видимо, прошло много времени, потому что домой они попали только к вечеру; видимо, накатали сотни миль, потому что Шеп все время был за рулем, но понятия не имел, где они едут. В каком-то городке он притормозил у винной лавки, купил бутылку виски и, откупорив, сунул Фрэнку: «Глотни…» — и тот присосался к ней, словно грудничок. Где-то еще — или там же? — он зашел в придорожную телефонную будку и позвонил Милли; та запричитала, и он велел ей заткнуться, чтобы не услышали дети. Приглядывая за неподвижным Фрэнком в машине, Шеп дождался, когда жена утихнет, и сказал:

— Нельзя его привозить, пока дети не уснут. Уложи их пораньше и, раДи бога, не подавай виду. Он переночует у нас. Не отпускать же его домой, в самом-то деле…

Все остальное время они ехали неизвестно куда. В памяти остались светофоры, мелькавшие за окном провода деревья, дома и магазины и бесконечная череда холмов под блеклым небом; Фрэнк либо молчал, либо тихонько стонал и бормотал одно и то же:

— …утром она была такая милая… надо же, как назло… утром она была такая милая…

Шеп не помнил, сколько они накатали, когда Фрэнк вдруг сказал:

— Она сама это сделала. Она убила себя.

Мозг сделал обычный финт «обдумаем это позже», и Шеп ответил:

— Успокойся, Фрэнк. Не пори чепуху. Такое случается, вот и все.

— Не такое. Она хотела это сделать, когда еще было безопасно, но я отговорил… Отговорил… а вчера мы поругались, и она… боже мой, боже мой… утром она была такая милая…

Шеп следил за дорогой, радуясь, что есть чем отвлечь насторожившийся мозг. Как знать, сколько правды в этих словах? Как знать, насколько все это связано с ним?


Милли сидела в темной гостиной и жевала носовой платок, чувствуя себя паршивой трусихой. До сих пор она держалась: сумела притвориться перед детьми, которых уложила на час раньше, задолго до приезда Шепа; оставила в кухне бутерброды на случай, если кто оголодает («Жизнь продолжается», — говорила мать и делала бутерброды, когда кто-нибудь умирал); нашла время по телефону известить миссис Гивингс, которая в ответ только охала, и собралась с силами для тягостной встречи с Фрэнком. Она была готова сидеть с ним всю ночь и… читать ему Библию, что ли… была готова дать ему выплакаться на своей груди и все такое.

Однако ничто не подготовило ее к устрашающей безжизненности его взгляда. Когда Шеп ввел его в кухню, Милли охнула, расплакалась и, зажимая платком рот, убежала в гостиную, где с тех пор и сидела, абсолютно бесполезная.

Не сделав ничего из задуманного, она прислушивалась к неясным звукам в кухне (заскрежетал стул, что-то звякнуло, голос Шепа: «Держи, старина… выпей…») и пыталась собраться с духом, чтобы пойти туда. Потом в гостиную на цыпочках вошел Шеп, от которого пахло виски.

— Дорогой, прости, — зашептала Милли, уткнувшись в его рубашку. — Я понимаю, от меня никакого толку, но не могу… мне страшно на него смотреть.

— Ладно, все хорошо, милая, успокойся. Я за ним пригляжу. У него просто шок. Ох, ну и дела… — Язык его слегка заплетался. — Надо же… Знаешь, что он мне сказал? Мол, она сама это сделала. Представляешь?

— Что — сама?

— Сама сделала аборт или пыталась сделать.

— Ой! — Милли вздрогнула и зашептала: — Какой ужас! Думаешь, правда? Но зачем?

— Откуда мне знать? Я все знаю, что ли? Говорю, что он мне сказал. — Шеп обеими руками потер голову. — Ладно, извини, дорогая.

— Все в порядке, иди к нему. Потом я с ним посижу, а ты отдохнешь. Будем по очереди.

— Хорошо.

С тех пор минуло больше двух часов, но она не находила в себе сил выполнить обещание. Только сидела и боялась. Из кухни уже давно ничего не доносилось. Что они там делают? Просто сидят, что ли?

В конце концов любопытство придало отваги, чтобы покинуть гостиную и подойти к освещенной кухонной двери. Помешкав, Милли заранее сощурилась от яркого света, глубоко вдохнула и вошла в кухню.

Уронив голову на руки, возле тарелки с нетронутыми бутербродами похрапывал Шеп. Фрэнка в кухне не было.


Революционный Холм не был рассчитан на то, чтобы приютить трагедию. Как нарочно, здесь даже ночью не бывало нечетких теней и мрачных силуэтов. В этой сказочной стране неукротимо радостные, белые или пастельных тонов дома ласково подмигивали сквозь желто-зеленое кружево листвы яркими незашторенными окнами. Прожектора горделиво высвечивали лужайки, опрятные парадные входы и крутые бока припаркованных авто цвета мороженого.

На этих улицах охваченный горем человек был бестактно неуместен. Шарканье его башмаков по асфальту и его хриплое дыхание нарушали гармонию покоя, в которой обитали одни телевизионные звуки, доносившиеся из сонных домов: приглушенные вопли комедиантов, сопровождаемые глухими волнами идиотского смеха, аплодисментов и вступительных аккордов джаз-банда. В безумном намерении срезать путь человек сошел с тротуара, пересек чей-то задний двор и нырнул в лесок на покатом склоне, но не укрылся от огней поселка, которые радостно сияли сквозь хлеставшие по лицу ветки. Оступившись, он съехал в каменистый овраг, откуда выбрался, сжимая в руке детское расписное ведерко.

Выйдя на асфальтовую дорогу у подножья холма, он позволил сумбурным мыслям окунуться в жестокую грезу: все это лишь кошмар, и за следующим поворотом откроется его сияющий огнями дом, где она стоит у гладильной доски или с журналом свернулась на диване («Что случилось, Фрэнк? Ты весь вымазался! Разумеется, со мной все в порядке…»).

Но потом он увидел свой дом с черными окнами — единственный на всей улице темный дом, смутно белевший в лунном свете.

Она очень старалась не запачкать его кровью. От двери ванной к телефону и обратно протянулась дорожка из крохотных капель, все другие следы были замыты. У ванного слива лежали два тяжелых полотенца, насквозь пропитавшихся красным. «Я подумала, так будет проще с ними управиться, — услышал он ее голос. — Можно завернуть их в газету и отнести на помойку, а потом хорошенько ополоснуть ванну. Правда?» На дне бельевого шкафа он нашел спринцовку с остывшей водой — наверное, она спрятала ее от бригады «неотложки». «Я решила, лучше убрать ее с глаз долой; не хотелось отвечать на дурацкие вопросы».

Голос ее все звенел в голове, когда он принялся за работу. «Ну вот, это сделано», — сказал голос после того, как он затолкал газетные свертки в мусорный контейнер у кухонной двери, и не покинул его, когда на четвереньках он отскребал кровавую дорожку. «Милый, на влажную губку посыпь немного моющего средства… возьми в шкафчике под раковиной. Должно отчистить. Ну вот, что я говорила? Чудесно. Посмотри, я на ковре не накапала? Вот и хорошо».

Разве она может быть мертвой, если здесь живет ее голос, если он всюду чувствует ее присутствие? Он закончил с уборкой, больше дел не осталось, кроме как ходить по комнатам, включать и выключать свет, но и тогда она была реальна, как запах ее одежды в платяной нише. Он долго стоял, обнимая ее платья, и лишь потом в гостиной нашел ее записку. Едва он успел ее прочесть и выключить свет, как увидел машину Кэмпбелла, сворачивавшую на подъездную аллею. Он быстро вернулся в спальню и спрятался в нише среди одежды. На улице заглох мотор, потом скрипнула кухонная дверь, послышались неуверенные шаги.

— Фрэнк! — хрипло окликнул Шеп. — Ты здесь?

Было слышно, как он, спотыкаясь, бродит по комнатам и ругается, нашаривая на стене выключатель. Потом Шеп ушел, вдали растаял шум его машины, и тогда он выбрался из своего убежища и сел возле темного венецианского окна, сжимая в руке записку.

После того как его перебили, голос Эйприл больше с ним не разговаривал. Он долго пытался его вернуть, подсказывал ему слова, опять залезал в нишу и рылся в ящиках туалетного столика, уходил в кухню, надеясь, что в шкафчиках или сушилке с тарелками и кофейными чашками непременно отыщется ее тень, но голос исчез.


предыдущая глава | Дорога перемен | cледующая глава