home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Бесполезный подросток

Давайте поговорим об истории. Возможно — лишь возможно, — что подростки реже бросались бы яйцами в дома, ездили с безумной скоростью и делали другие глупости, если бы у них были более позитивные и интересные способы проявить свое готовое на риск эго. Такова теория философа и психолога из Беркли Элисон Гопник.

Сегодня переходный возраст связан с огромным количеством «странностей» (ее выражение), потому что наша культура практически не дает детям старшего возраста идти на конструктивный и осознанный риск.

Она сказала об этом не первая. В 1960-е годы Маргарет Мид писала о том, что спокойная и защищенная жизнь современных подростков лишает их импровизационного периода, когда они могли бы безопасно экспериментировать с тем, кем станут в будущем. Результатом такой депривации становятся необдуманные действия.

Прекрасно сформулировал ту же мысль в недавнем интервью Джей Гидд, который занимается изучением мозга подростков в Национальном институте психического здоровья: «Тенденции каменного века вступают в конфликт с современными чудесами, которые порой могут оказаться не просто забавными анекдотами, но иметь весьма серьезные и долгие последствия». Вождение мотоцикла без шлема, катание на крышах скоростных поездов — все эти безумные глупости они совершают, потому что считают (справедливо, но печально), что это будет весело.

Не романтизируя и не переоценивая преимущества прошлого, стоит отметить, что в свое время были более осмысленные варианты выхода неуемной энергии подростков.

Стивен Минц пишет: «В начале существования нашей республики поведение, которое мы сегодня считаем необыкновенным и ценным, было совершенно обычным». Он говорит об Эли Уитни, который открыл собственную фабрику по производству гвоздей в шестнадцать лет, до поступления в Йель. Он говорит о Германе Мелвилле, который в двенадцать лет бросил учебу и пошел работать «в банк своего дяди, потом стал клерком в шляпном магазине, учителем, сельскохозяйственным работником и юнгой на китобойном корабле — и все это он успел до двадцати лет».

Джордж Вашингтон в семнадцать лет стал официальным землемером графства Калпеппер, а в двадцать — майором ополчения. Томас Джефферсон потерял обоих родителей в четырнадцать лет, а в шестнадцать поступил в колледж.

«В середине XVIII века, — пишет Минц, — у талантливых и амбициозных подростков была масса возможностей оставить свой след в мире».

Но к XX веку, когда уровень смертности снизился, появилось гораздо больше родителей, готовых обеспечивать своих детей. И детей, которые пережили младенческий возраст, тоже стало больше. Семьи стали меньше. Прогрессивная эпоха породила более гуманную политику. Были приняты законы, которые запрещали различные формы детского труда, а среднее образование стало обязательным и всеобщим. (В период с 1880 по 1900 год количество публичных школ в Соединенных Штатах выросло на 750 процентов.)

Несомненно, эти сдвиги были позитивными. Ни один человек не сожалеет об описанных Диккенсом ужасах детского труда. Но даже в то время некоторые либералы говорили о том, не лишат ли эти новые законы детей их смелости и независимости.

В декабре 1924 года в журнале «Женщина-гражданин» была опубликована статья, автор которой писал: «Вряд ли характер Линкольна сформировался бы в системе, которая не требовала от него ничего, кроме игры в футбольной команде после школьных уроков». А ведь этот журнал никогда не проявлял враждебности по отношению к прогрессивным начинаниям. В том же году в нем был опубликован очерк Маргарет Сэнджер «О контроле над деторождением».

Все это совершенно не важно. После Второй мировой войны дети старшего возраста перестали играть значимую роль на рынке рабочей силы. Разнообразные пути к американской взрослой жизни слились в один суперхайвэй, по которому почти все дети с одной и той же скоростью двигались в соответствии с одной и той же программой: детский сад и публичная школа до 12-го класса.

Можно возразить, что школа дает подросткам возможность риска. Но это будет натяжкой. (В большей степени это относится к внеклассным занятиям — спорт или музыкальный театр, — чем к самой школе.)

Не все дети успевают в школе. У всех разные оценки по разным предметам. Американские школы с их маниакальными тестами и стандартизованной программой не слишком хорошо справляются с индивидуальными особенностями учеников. Сегодня школьное образование настолько строго и болезненно регламентировано, что в нем не остается ни малейшей возможности для проявления гибкости, не говоря уже о риске.

Можно высказать и противоположную точку зрения: исчезновение «пробного» периода объясняет неожиданное возникновение того, что социологи называют «ранней взрослостью» — временем, когда выпускники колледжей совместно снимают квартиры и переходят с одной низкооплачиваемой работы на другую, пытаясь понять, как им хочется жить и чем заниматься.

Это время стало своеобразной заменой прежнего «пробного» периода, заменой времени безопасных экспериментов. Некоторые критики называют этот период «продолженной взрослостью». Но задумайтесь над этим: так называемая «ранняя взрослость» — это обычный переходный период. Именно в это время дети впервые получают возможность экспериментировать и искать себя — то есть заниматься тем, что раньше было делом совершенно обычным и само собой разумеющимся.


Когда детям установили строгий распорядок и заперли их по домам, начало происходить нечто иное. Подростки стали формировать собственную культуру. Подкрепляют эту культуру средства массовой информации и реклама, которые бурно развивались после Второй мировой войны.

Вокруг подростков начал расти коммерческий рынок, который подхватил тенденции поп-культуры. Неудивительно, что слово «тинейджер» появилось в американском лексиконе именно в 1940-е годы, а в печати впервые встретилось в 1941 году — одновременно и в «Ежемесячнике популярной науки», и в журнале «Лайф». («Они живут в буйном мире уличных банд, игр, фильмов и музыки» — так говорилось в журнале «Лайф».)

Именно в этот момент зародились и современное детство, и массмедиа.

«Подростки впервые ощутили общность жизненного опыта и смогли создать собственную культуру, свободную от надзора взрослых», — пишет Минц. Социологи сосредоточили свое внимание на старших классах. В 1961 году увидела свет классическая книга по социологии «Подростковое общество» — портрет старшеклассников Среднего Запада.

XX век шел дальше, и вместе с ним развивался парадокс. Чем больше времени дети проводили в обществе друг друга, тем более мощной становилась их независимая культура. Чем более мощной становилась эта культура, тем больше слабело влияние родителей на подростков. Подростки начали вести все более отдельную от родителей жизнь.

Но даже те, кто пытался противодействовать влиянию родителей, обнаруживали, что их зависимость от родителей в материальном отношении (машины, карманные деньги), в отношении эмоциональной поддержки и связей в сложном мире постоянно возрастает.

В результате появился современный подросток — человек, которого со всех сторон критикуют одновременно за чрезмерную непокорность и за чрезмерную беспомощность. Подростков одновременно сравнивали и с мустангами, и как бы грубо это ни звучало, со скотом в загоне. Австрийский психолог Бруно Беттельгейм прекрасно сформулировал это в 1970-е годы: «Чем больше мы знаем о том, что их заводит, тем тяжелее нам жить с ними».

В последние годы пропасть между родителями и подростками сузилась. Сколь бы яростно ни защищали американские родители своих детей-подростков, мир детей гораздо более разнообразен и в большей степени заполнен нетрадиционными семейными условностями.

Интернет дал подросткам доступ к сексу, насилию и ужасам реальной жизни (сексуальные скандалы со знаменитостями, расчлененные тела после террористических актов, казнь Саддама Хусейна). Предыдущие поколения ничего такого не знали. Современные подростки прекрасно осознают финансовую нестабильность, хотя далеко не все они происходят из семей среднего класса в традиционном понимании этого слова.

Родители, со своей стороны, несмотря на исключительную агрессивность своей защитной позиции, более склонны к открытости, чем были их собственные родители.

Сегодняшние родители — ветераны эпохи секса, наркотиков и рок-н-ролла. Хотя они не владеют всей информацией о потребительской и поп-культуре в той мере, в какой она подвластна их детям, их окружает то же электронное облако. Все они читали «Голодные игры» и смотрели «В лучах славы».

«Другими словами, — пишет Говард Чудакофф в заключении к книге „Дети за игрой“, — возраст амбиций для детей расширился, а для взрослых сузился. Сегодня одиннадцатилетний ребенок не просит у родителей плюшевого медведя или пожарную машинку. Ему нужен мобильный телефон, iPod, диск Бейонсе или видеоигра. Забавно, что практически то же самое нужно и тридцатипятилетнему мужчине».

Но есть также и определенные отношения, в которых парадокс существования подростка — беспомощного и зависимого и одновременно бунтарского и непокорного — еще более усилился.

Почему? Потому что современные подростки в большей, чем когда бы то ни было, степени превратились в профессиональных учеников. Они живут в строго структурированной среде, в родительском доме и целиком зависят от семейного бюджета — причем зависимость эта кажется вечной. А их родители, которые так долго ждали их появления и сделали их центром своего существования, тратят на защиту и удовлетворение потребностей собственных детей энергии и времени больше, чем в предыдущих поколениях. Такое сочетание настраивает всех против подростковой независимости.

Когда мы наблюдали за тем, как пятнадцатилетний сын Кейт играет в футбол, она сказала мне:

— В их годы мы с мужем были полностью независимы. Нина постоянно советуется с нами практически обо всех своих планах и действиях. Я никогда не советовалась с мамой подобным образом.

— Да, я тоже никогда не советовался с родителями, — согласился с ней Ли.

— И речь идет не о том, чтобы поставить нас в известность, — перебила Кейт, — а о том, чтобы спросить, что делать.

В то же время и в обществе сверстников подростки проводят гораздо больше времени, чем в последние три века. И происходит это в момент кардинальных технологических перемен и усиления влияния средств массовой информации. А это означает, что дети общаются такими способами, которые их родителям кажутся загадочными и таинственными.

И неважно, что родители тоже пользуются «Фейсбук». Когда я спросила у Гейл, мамы Мэй, что дается ей в воспитании подростков труднее всего, она мгновенно ответила:

— Самое тяжелое — это не знать, по-настоящему не знать, что они делают.

Она вспомнила случай, когда ее младшая дочь, которая тогда училась в девятом классе, сказала, что хочет остаться ночевать у подруги. Девочка дважды звонила с мобильного телефона и подтверждала, что все в порядке. На следующее утро Гейл позвонил офицер полиции из порта и попросил подтвердить, что она позволила дочери провести ночь в Нью-Джерси. Естественно, никакого позволения Гейл ей не давала. Но подружки дочери собрались поехать, а лгать после появления мобильных телефонов стало гораздо проще.


Мозг подростка | Родительский парадокс | Технология и прозрачность