home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Выводы

Средняя и младшая дочери Гейл очень общительны и спокойны. Им семнадцать и четырнадцать лет. Да, порой они становятся невыносимы, но в них явственно чувствуется любовь к маме. Утром они тихо сновали по кухне, без всяких жалоб и конфликтов выполняя свои утренние обязанности.

А еще у Гейл есть Мэй. Мэй сидела с нами на кухне. Мэй — очаровательная девушка, настоящая роза, как и ее сестры. Но атмосфера вокруг нее буквально вибрирует. Я чувствовала в ней определенную напряженность и беспокойство, словно она уже знает, как тяжела будет ожидающая ее дорога.

Честно говоря, мне всегда нравились такие девочки. Я всегда с симпатией отношусь в детям, которые заранее предчувствуют жизненные трудности. Я сама была такой.

— Я пойду?

Мэй поворачивается к маме спиной. Она, как и ее сестры, в майке. В носу у нее блестит сережка. Мама ее не отпускает.

Мэй всегда была другой. Гейл чувствовала ее тревожность еще в пять лет. В пятом классе, когда в школе начинают формироваться группировки, у Мэй произошел конфликт с лучшей подругой, дочерью Саманты, Каллиопой. И Гейл не удалось разрешить эту ситуацию.

— Мэй почувствовала, что Каллиопа злится на нее, но не понимала, за что, — вспоминает Гейл. — Она собиралась пойти к ней и спросить, что не так. Я посоветовала ей этого не делать.

Гейл явно переживает. Ей тяжело вспоминать страдания дочери и понимать, что тогда она предоставила Мэй самой себе.

В восьмом классе Мэй начала наносить себе порезы. Гейл не знала родителей, дети которых столкнулись с аналогичной проблемой. Но она слышала и даже читала об этом — она же была просвещенной мамой и жила в просвещенном обществе. И Гейл сделала, что смогла: она нашла дочери психотерапевта, с которым девочка могла поговорить, научилась слушать ее и когда это было допустимо, давать советы. Мэй явно почувствовала себя лучше.

Сегодня это очаровательная, очень вдумчивая девочка, которая уверенным шагом движется к престижному университету.

Но, глядя на Мэй, я очень точно понимала, что имел в виду Адам Филлипс, когда писал в книге «Равновесие» о том, что несправедливо требовать от ребенка счастья. Ожидания превращают детей в своеобразные «антидепрессанты» и делают родителей «более зависимыми от детей, чем детей зависимыми от родителей».

Кроме того, Мэй — прекрасный пример того, почему несправедливо требовать от родителей, чтобы их дети были счастливы. Это прекрасная цель — я и сама готова ее перед собой поставить, — но, как указывает доктор Спок, воспитание счастливых детей — цель слишком неопределенная в сравнении с более конкретными целями прошлого. Тогда родители стремились вырастить детей, конкурентоспособных в определенной рабочей сфере, и морально ответственных граждан, исполняющих все общественные обязательства.

Сегодня эти прошлые цели кажутся более конструктивными — и достижимыми. Не все дети вырастут счастливыми, какие бы титанические усилия ни прикладывали к этому родители. Все дети в той или иной степени несчастны, сколь бы теплая атмосфера ни царила в доме и сколь бы тщательно ни защищали их родители. В конце концов, у любых родительских усилий по защите своих детей от суровых и неприятных сторон жизни (с которыми подростки сталкиваются довольно регулярно) есть свои пределы.

«В процессе взросления, — пишет Филлипс, — жизнь преподносит ребенку массу сюрпризов. Взрослые стараются сделать так, чтобы сюрпризы эти не превратились в травмы. Но адекватный родитель всегда чувствует, что может защитить ребенка далеко не от всего. Он понимает, что запрограммировать жизнь можно лишь в малой степени».

Мэй до сих пор осознает собственную жизнь более остро, чем ее сверстники. Гейл, с ее среднезападным спокойствием и уверенностью, не винит себя в этом, как на ее месте сделали бы другие родители. Она сочувствует себе и понимает, что сделала для своей дочери все, что было в ее силах.

— Не то чтобы я чувствовала себя плохой мамой, — говорит она. — Я просто понимаю, что решить любые проблемы другого человека невозможно. Можно лишь помочь этому человеку в меру своих сил.

Но и это нелегко. Когда я спрашиваю, научилась ли Гейл справляться с проблемами своей не в меру тревожной дочери, она отвечает, не задумываясь:

— Нет!

И все же, как Гейл гордится Мэй! Как восхищает и изумляет ее эта девочка! Во время нашего разговора я упомянула имя Эрика Эриксона и спросила, слышала ли Гейл о нем. Она ответила, что имя ей знакомо, но не более того. Мэй, которая тихо возилась за кухонным столом, вышла из комнаты, поднялась наверх и вернулась с книгой Эриксона, которую им поручили прочесть по курсу психологии. Она положила книгу перед матерью и молча вышла из кухни. Гейл улыбнулась.

— Вот ради этого и живешь! — сказала она. — Всегда хочется, чтобы они были лучше тебя. Хочется, чтобы они были умнее, добились большего и больше знали.

Гейл взяла книгу и стала рассматривать обложку. Она уже говорила мне, что ей нравится, как пишет Мэй, нравится ее образ мышления.

— Надо же, — говорит она. — Я в двадцать лет такого не читала.

И это именно так. Несмотря на все наши ошибки, рядом с нами вырастают умные и сосредоточенные люди. Мы замечаем в них наши черты и жесты и понимаем, что дали им старт в жизни.


Вернемся в дом Саманты. Настал момент, когда она вслух заговорила о том, что уделяла недостаточно внимания Уэсли, когда он был маленьким.

— Я помню, когда маленькой была Каллиопа, — сказала она. — Уэсли постоянно приходилось будить, запихивать в детское сиденье и везти куда-нибудь. У Уэсли было гораздо меньше требований. Он был счастлив, когда его просто кормили. Сама не знаю, почему я так поступала. Но я смотрю на его отца, и он точно такой же. Не знаю, что ты чувствуешь, Уэсли…

Саманта посмотрела прямо на сына — такого талантливого, такого восприимчивого, но такого порой занудного и причинившего ей так много горя. И это был не взгляд отчаяния, призывавший сына подтвердить, что она правильно сделала свой выбор.

Саманта очень храбрая. Она действительно хотела знать, что чувствует Уэсли. Он посмотрел на нее, потом куда-то в пространство… Руками он обхватил гриф гитары. Прошло несколько секунд, потом еще несколько. Это были единственные секунды, когда фоном нашего разговора не звучала гитара.

— Скажешь, когда будешь готов, — сказала Саманта.

Но время понадобилось не ему. Оно было нужно ей.

— Я чувствую, что дети — главное дело моей жизни, и я…

Голос Саманты дрогнул, на глазах появились слезы.

— Я так ими горжусь. Я так их люблю. Прошлым вечером я вспоминала время, когда Каллиопа была еще маленькой, и подумала: надо же, как много времени уже прошло…

Дети, пораженные таким проявлением эмоций, неловко переглядывались и перешептывались.

— А потом я подумала: а когда-нибудь у них будут собственные дети…

Саманта шмыгнула носом.

Уэсли по-прежнему ничего не говорил. Каллиопа, которая никогда не испытывала недостатка в словах, молчала, зажав рот рукой. А другой рукой она гладила руку мамы, лежавшую на столе.


Воспоминания, мечты и размышления | Родительский парадокс | Глава 6 Радость