home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


История четвертая и последняя: «Первая жена – подружка, вторая – служанка, а третья – госпожа»

Несмотря на неудачные замужества, Марья Петровна Саушкина верила в любовь. И эту веру она пронесла через всю свою жизнь, хотя могла бы бросить на полдороге. Доверие к прописным истинам типа: «Не давай поцелуя без любви», «Любит не тот, кто тратит, а тот, кто бережет», «Любовь всегда права», «Если любит, то вернется» и т. д. – в ней воспитали советские школа, двор и девичьи альбомы, именуемые «Анкетами моих друзей». В них на вопрос: «Кем вы хотите стать?» юная Марья Петровна честно отвечала: «Женой военнослужащего» – и рисовала два проткнутых булавкой сердца. В зависимости от настроения из одного из них могла капать алая кровь, «заливая» нижнюю часть страницы, для пущей убедительности заштрихованную красным карандашом. Это выделенное алым цветом поле не было случайностью, на нем романтичная барышня обязательно оставляла подругам главный совет, которому сама старалась следовать неукоснительно:

В двенадцать лет любовь опасна,

В пятнадцать лет она вредна,

В семнадцать лет любовь прекрасна,

А в двадцать лет любовь поздна.

Этих «двадцати» Марья Петровна боялась как огня. Поэтому, как только она миновала отметку «15», в ее жизни появилась высокая цель, достигать которую коротконогая Машенька – студентка строительного техникума – ходила в гарнизонный Дом офицеров, где каждую пятницу и субботу играла музыка, под звуки которой и должно было состояться ее женское счастье.

Счастье не замедлило себя ждать, представ перед Машей Саушкиной в облике курсанта танкового училища по имени Завен.

– Разрешите пригласить вас на танец? – с акцентом рявкнул симпатичный носатый юноша, пытавшийся перекричать грохот музыки.

– Разрешаю, – с достоинством ответила студентка строительного техникума и сделала шаг навстречу судьбе.

– Завен, – шаркнул ногой низкорослый курсант-второкурсник.

– Марта, – представилась Машенька и тряхнула завитыми локонами с такой силой, что те послушно взлетели в воздух, а потом упали на плечи.

– Парта? – Завен почувствовал, что подвел собственную маму, «выбирая девушку по росту». «Жена не должна быть выше мужа», – звучали в его памяти мамины наставления. И в этом плане девушка, им избранная, целиком и полностью соответствовала выдвигаемым требованиям. Но, к сожалению, Завен не помнил, говорила ли мама о том, что у его возлюбленной может быть столь странное имя.

– Ма-а-арта, – прокричала курсанту в ухо Маша Саушкина. – Ма-а-арта.

– Ма-а-арта! – обрадовался Завен и от волнения сдвинул свои руки чуть ниже талии.

– Не надо, – ответила гордая девушка и качнула бедрами, пытаясь стряхнуть руки своего визави.

– Не буду, – тут же согласился курсант-армянин и по окончании танца отвел девушку на место.

То, что Маша, она же Марта, Завену понравилась, стало ясно буквально к началу следующего медленного танца. А то, что у молодого армянина на эту низкорослую даму серьезные виды, определилось уже к концу вечера. Больше к Машеньке никто из курсантов не подошел, потому что невооруженным взглядом стало видно: место занято!

– С таким же успехом ты могла сходить не на танцы в Дом офицеров, а на городской рынок, – прокомментировала дочерний выбор Машенькина мать, уставшая отвечать каждые пятнадцать минут на телефонные звонки настойчивого юноши. – Ты вообще представляешь, что такое жить с кавказским мужчиной?

– А ты? – не осталась в долгу Марта.

– Я-то представляю, – самонадеянно заверила ее мать. – Хотя и не жила.

– Тогда откуда ты знаешь? – Маше стало обидно за свой выбор.

– Рассказывали…

Но, видимо, рассказывали не то. Потому что, как только Завен впервые оказался в Машенькином доме в качестве ее молодого человека, вместе с ним туда «прибыли» букет хризантем, коробка конфет «Птичье молоко» и странный мясной продукт, называемый юношей «бастурма».

– Это от мамы, – поприветствовал он будущую тещу, и сразу стало ясно: вместе с ним в верейскую хрущевку «вселилась» армянская мама, наблюдавшая из своего далекого Еревана за ходом событий.

– Мартуся, – ласково звал Завен Машеньку и обещал ей золотые горы, как только закончит училище и увезет ее в дружественную заграницу.

– Завенчик, – сюсюкала с ним она, но, как только возлюбленный возвращался в казарму, становилась чернее тучи: не за горами было то время, когда придется предъявить паспорт, в котором черным по белому было написано: Марья Петровна Саушкина, 1955 года рождения.


– Чем тебе не нравится собственное имя? – искренне удивлялась дочерней упертости мать и упрекала в подобострастном отношении ко всему иностранному.

– А что в нем хорошего? – зажигалась с полоборота Маша. – Машка-какашка!

– Марта-парта, – парировала мать.

– И все! – подпрыгивала на месте девушка. – Только парта! А здесь: «Машка-какашка», «Машка-чебурашка», «Машка-промокашка». Ты вообще чем думала, когда мне имя выбирала?

– Нормальное имя, – защищала свой выбор мать и смотрела на дочь с жалостью.

– Ужасное имя! – всхлипывала Маша и вынашивала разные планы: от потери паспорта до дачи взятки должностному лицу.

На деле все оказалось гораздо проще: в соответствии с законом любой гражданин СССР имел гарантированное право изменить имя и фамилию на те, которые бы удовлетворяли его требовательный вкус.

– Только имя! – взмолилась Машенька и подала заявление в соответствующие органы.

– Рассмотрим, – пообещала дама при исполнении и выкрикнула: – Следующий!

Потом, спустя много лет, Марта Петровна прочитает в какой-то эзотерической брошюре, что смена имени означает смену судьбы, и даже попросит соседку-филологиню разузнать значение имени «Марта».

– От древнееврейского «госпожа», – отчитается соседка и робко добавит: – Характер целеустремленный. Материальные блага всегда важнее духовных ценностей. Типичный представитель – Марта Скавронская.

– Это кто? – подозрительно поинтересуется обладательница изучаемого имени. – Святая, что ли?

– Екатерина Первая, – попытается объяснить всесторонне образованная филологиня. – Жена Петра Первого.

– Царица?! – ахнет Марта Петровна и преисполнится гордости за свой выбор: «Как чувствовала!»

Как на самом деле смена имени повлияла на судьбу Марьи Петровны Саушкиной, никому не известно, но то, что она повлияла на ее самооценку, – это факт. Имя Марта нежило ей слух, возвышало над обывателями и давало ощущение собственной исключительности.

Зато армянским родственникам было все равно, какое имя носит возлюбленная Завена. Главное, чтобы она была достойна потомка старинного армянского рода Мамиконянов. «Конечно, достойна», – заверил родителей Завен и объявил, что те вскоре станут бабушкой и дедушкой. «Тебя посадят в тюрьму», – предупредил сына армянский папа и представил, с какой скоростью разлетится эта новость по Еревану. «Нет!» – отказался от такой перспективы Завен и повел свою семнадцатилетнюю избранницу во Дворец бракосочетания, где толстая регистраторша, укоризненно взглянув в глаза влюбленных, изрекла: «Что, до восемнадцати нельзя было потерпеть?» «Нельзя! – строго ответил жених. – Я же мужчина!» «Я вижу», – хмыкнула служительница Гименея, переведя взгляд на выдающийся вперед животик Марты Петровны Саушкиной.

Рожать Марта Мамиконян отправилась в военный госпиталь города Оломоуц, расположенный в дружественной Чехословакии, куда стараниями армянских родственников оказался распределен лейтенант Завен Мамиконян. Мечта Машеньки Саушкиной сбылась: она стала женой военнослужащего, обладательницей бриллиантового кольца и мерлушковой шубы с крашеным песцом.

– Родишь мне сына – озолочу, – пообещал своей Мартусе Завенчик и повесил над супружеской кроватью синтетический ковер, поверх которого водрузил саблю – как символ мужества и отваги.

– Пусть Лейла подрастет, – взмолилась Марта и записалась на прием к гинекологу: рожать второго ребенка следом за первым она не собиралась. Слишком уж соблазнительна была жизнь в этом дружественном зарубежье.

– Чего вы ждете? – торопила сына армянская мама и диктовала список покупок, на которые рассчитывала ереванская родня. – Я мечтаю о внуке.

– А я о сыне, – вторил матери Завен Мамиконян и ломал голову, почему, невзирая на блестящую саблю, не наступает вторая беременность.

– Завенчик, зайка, – ломала язык похорошевшая после рождения дочери Марта. – Давай, кукленок, поживем для себя.

– Давай, – соглашался с женой лейтенант Мамиконян и переходил к решительным действиям.

– Ну что? – интересовалась армянская мама и передавала приветы от ереванской родни.

– Ничего, – вздыхал Завен и наблюдал через стекло переговорной кабины за молодой женой и годовалой дочкой.

– Как ничего? – ахала на том конце провода мама и в сердцах передавала трубку старшему Мамиконяну.

– Старайся! – благословлял отец Завена и рассказывал, что купил белую «Волгу». А лейтенанту хвастаться было нечем, и он сердито смотрел сквозь мутное стекло кабины на низкорослую женщину, не сразу понимая, что это и есть любимая жена.

– Идем! – строго приказывал он ей и, взяв Лейлу на руки, покидал переговорный пункт.

– Завенчик, зайчик! Что случилось? – недоумевала Марта и пыталась взять мужа под руку.

– Ревную, – объявлял лейтенант и подозрительно смотрел на супругу: – Узнаю – убью.

Марте было приятно. Но ровно до тех пор, пока по части не поползли слухи.

– Не верю! – отказалась прислушаться к ним Марта Мамиконян и обняла Лейлу.

– Ну и не верь, – отмахнулась от нее словоохотливая приятельница и, дождавшись подходящего случая, ткнула пальцем в вольнонаемную Мозуль, прибывшую в Чехословакию преподавать химию детям военнослужащих.

– Эта? – Марта замерла как вкопанная.

– Эта, – одними губами повторила приятельница и даже прикрыла глаза, сигнализируя об опасности.

Вольнонаемная Мозуль была на две головы выше Марты Мамиконян, носила короткую стрижку, расклешенные брюки, курила сигареты с ментолом и не скрывала своих матримониальных намерений. Это только в путевке написано: «Учитель химии», а на деле: «Хочу замуж».

– Какая красивая тетя! – замерла в восхищении двухгодовалая Лейла.

– Ты тоже, деточка, – не осталась в долгу вольнонаемная красавица Мозуль. – Вся в папу.

– А откуда вы знаете нашего папу? – внешне миролюбиво поинтересовалась Марта Мамиконян и выставила вперед затянутую в капроновый чулок мускулистую ногу.

– Вашего папу я не знаю, – вывернулась Мозуль. – Просто вижу, что девочка на вас не похожа.

– Похожа! – не согласилась с ней Марта и потащила за собой дочь.

– А ты не верила! – подлила масла в огонь приятельница и выдала все явки.

Марта решила спасать семью.

– Я все знаю, – объявила она Завену и подошла к нему так близко, что почувствовала запах чужих духов. – Чем от тебя пахнет?

– Мазутом, – с сильным акцентом ответил лейтенант Мамиконян, что выдало его с головой. Обычно речь его была более чистой.

– Расскажи об этом своей маме, – поджала губы Марта и выпалила, что все знает, все видела и дойдет до командира части, если это безобразие не прекратиться.

– Не прекратится, – честно признался Завен и повесил голову.

– Я так не думаю. – Марта взяла себя в руки и отбила телеграмму в Ереван. «У Завена женщина», – сообщила она свекрови.

– Не может быть, Марточка. – Армянская мама вызвала невестку на переговоры. – У нас так не принято.

– Я не знаю, что принято у вас, – ледяным голосом ответила Марта, – но у Завена женщина.

– И кто она? – Ереван решил откликнуться на поступивший сигнал.

– Вольнонаемная проститутка.

– Это нам не подходит, – сказала армянская мама и повесила трубку.

Ставить условие «или я, или она» Марта не стала. Просто посадила перед собой Завена и нежным голосом произнесла:

– Ты, конечно, можешь остаться с ней, зайчик. Но…

– Но? – посмотрел на жену изумленный лейтенант танковых войск.

– Но тогда твой сын никогда не будет носить фамилию Мамиконян. Так и передай своей маме.

– Сын? – вытаращил глаза Завен.

– Думаю, что сын, – самонадеянно подтвердила Марта, хотя никакой беременности и в помине не было. Но, видимо, капризная судьба была на стороне этой низкорослой, но страшно мужественной женщины. Спустя месяц Марта Петровна Мамиконян обратилась к гинекологу и получила подтверждение: «Беременна». Оставалось молиться, чтобы на свет появился мальчик. И грозный вид висевшей на ковре сабли позволял на это надеяться.

Эти девять месяцев стали самыми счастливыми днями в жизни трех городов: Оломоуца, Еревана и провинциального Верейска.

– Кто-о-о-о? – кричала в трубку армянская мама, боясь услышать правду.

– Ма-а-альчик! – рыдал в трубку Завен и обещал организовать пятизвездочный потоп всем офицерам воинской части.

– Поздравляем! – откликнулась гарнизонная общественность и принесла дары к ногам лейтенанта.

– Заходите! – суетился счастливый отец и не знал, куда усадить гостей, пришедших разделить его радость.

Когда Марта с сыном вернулись домой, стало ясно: крепость под названием «Мозуль» рухнула. Впереди семью Мамиконян ожидало прекрасное будущее, в которое Завен собирался въехать на относительно новой «Волге» по маршруту Оломоуц – Верейск – Ереван. И въехал. Правда, немного в другом составе: вместо счастливой матери чудесных детей – Лейлы и Маратика – на переднем сиденье расположилась ее словоохотливая приятельница, когда-то предотвратившая распад семьи Мамиконян. Что она там делала, не было секретом ни для сослуживцев Завена, ни для разочаровавшейся в женской дружбе Марты. И только влюбчивый Завен во время трудного перегона радостно изумлялся тому, как быстро меняется его жизнь.

«Не только твоя», – вторила ему коварная приятельница Марты Мамиконян и нежно сжимала острое колено заросшего щетиной лейтенанта. «Подожди!» – начинал нервничать за рулем Завен и торопливо сворачивал на обочину, где при помощи языка тела повторял все то же самое, но немного в другом формате.

«Ничего у них не выйдет! – пообещала Марта общественности части и вступила в борьбу за восстановление справедливости. Репутация брошенной с двумя детьми женщины ее категорически не устраивала. – Кто любит, тот вернется!» – провозгласила Марта одну из прописных истин и уехала в отпуск на Черноморское побережье, предусмотрительно забросив армянских детей к ближайшим ереванским родственникам.

– Где мои дети? – грозно поинтересовался Завен в ответ на сообщение пока еще жены о том, что та рассчитывает на полноценный отдых в целях восстановления подорванной родами и изменами нервной системы.

– Там же, где и ты, – схитрила Марта. – А разве ты не в Ереване?

– Нет, – кротко ответил Завен, и по усилившемуся акценту его чуткая жена поняла, что тот нервничает.

– Мы с Завенчиком у моих родителей, – выхватила из рук любовника трубку словоохотливая приятельница.

– Совет да любовь, – пожелала бывшей подруге Марта и повесила трубку.

Она знала, правда на ее стороне. Но кроме правды на ее стороне оказалась и вся ереванская родня Завена Мамиконяна, давшая слово не бросать Марту и ее детей ни при каких обстоятельствах. И в том, что свое слово ереванские Мамиконяны сдержат, можно было не сомневаться. Это Марта почувствовала на себе сразу же, как только добралась до сочинского курорта: у ворот санатория МВД ее поджидал ни много ни мало главврач с характерной фамилией Жамкачян. «Ты не знаешь, что значит жить с кавказским мужчиной», – усмехнувшись, вспомнила она слова матери.

Жамкачяну Марта понравилась: скуластое лицо, каштановые волосы, не по росту крупная грудь, широкий таз и две выточенные из мускулов ножки. «Полное обследование», – пообещал главврач красавице и запер ее в люксе на двадцать один день.

Надо ли говорить, что после сочинского рая нервная система Марты Петровны Мамиконян стала восстанавливаться с поразительной скоростью? Это было видно невооруженным глазом: на смуглой груди в заветную складочку стекала крупная бриллиантовая капля, а на коротком среднем пальце правой руки приветливо зеленел изумруд в алмазной россыпи.

– Когда ты приедешь? – грустно спросил Жамкачян и достал из кармана белого халата еще одну коробочку. – На память, – шмыгнул носом главврач.

Марта Петровна приоткрыла бархатный ларчик, довольно улыбнулась и ласково пропела:

– А ты хочешь, котенок, чтобы я приехала?

– Хочу, – подтвердил искренность своих намерений местами облысевший котенок.

– А ты на мне женишься? – Марта покрутила пуговицу на халате Жамкачяна.

– Нет, – честно признался главврач. – Но не брошу.

– Я подумаю, – пообещала ему родственница ереванских родственников и нежно поцеловала котенка за ухом.

– Разводись, – проникновенно попросил Жамкачян. – Ни в чем нуждаться не будешь.

«Я и так не буду!» – с нежностью подумала Марта о ереванских родственниках, но вслух ничего не сказала.

В Чехословакию она возвращалась в приподнятом настроении и в гордом одиночестве. Чадолюбивые родители Завена предложили оставить у себя Лейлу с Маратом, потому что «дети должны расти в любви, а не на полигоне».

После встречи с главврачом санатория МВД Жамкачяном Марта о воссоединении с Завеном больше всерьез не помышляла, но из-за непонятно откуда взявшейся стратегической жилки не собиралась отказываться от преимуществ жизни за границей, гарантированной ей еще на целых три года.

– Давай разведемся, – виновато попросил лейтенант Мамиконян загорелую красавицу, нисколько не напоминавшую раздавленную горем обманутую жену.

– Давай, – молниеносно согласилась Марта и достала из косметички чудо-прибор для завивки ресниц.

– Когда? – уточнил Завен.

– Через три года, – ответила неунывающая Мартуся и сжала щипцы для завивки ресниц с такой силой, что левый глаз выкатился наружу.

– Но почему? – Лейтенант Мамиконян еще на что-то надеялся.

– Зайчик. – Марта убрала щипцы, глаз встал на место. – Кто из нас пострадавший?

– Я, – с акцентом пророкотал Завен.

– Нет, моя… Не ты…

– А кто? – глупо поинтересовался влюбчивый лейтенант.

– Я, твои дети и… – Марта презрительно посмотрела на бестолкового мужа, – и твоя мама. Поэтому, Завенчик, если ты хочешь спокойно жить со своей… – она немного подумала, – этой… (имя словоохотливой приятельницы никак не выговаривалось), будь любезен слушать, что говорят…

– Я мужчина, – покраснел Завен, не привыкший к тому, чтобы ему указывала женщина.

– Вот и отлично. Ровно через три года, когда придет замена, мы с тобой доедем до Чопа и сразу же разведемся. Можешь поверить. Только постарайся сделать так, чтобы до этого времени я не испытывала от соседства с тобой никаких проблем.

– Постараюсь, – торжественно пообещал Завен и, прижав руки к груди, подумал, как же все-таки Марта напоминает армянских женщин: мудрая, благородная, почти как мама. «Даже лучше! – догадался Мамиконян, а потом напугался собственной смелости и исправился: – Не намного».

За три года, проведенных в положении соломенной вдовы, Марта поняла многое. Во-первых, не так страшен черт, как его малюют. Во-вторых, ласковая теля двух, а то и трех маток сосет. И в-третьих, терпенье и труд все перетрут.

Прописные истины, подтвержденные жизнью, воодушевили Марту Петровну Мамиконян на новый ратный подвиг. И в Верейск она вернулась завидной невестой, правда, с двумя детьми – и с ощущением, что дальше все пойдет как по маслу и ей ли, в ее-то двадцать три с небольшим, бояться одиночества!

Гордо и весело шагала Марта Петровна Саушкина по жизни, меняя мужей, подруг и профессии. Под чутким патронажем бабок «Верейск – Ереван» дети выросли. Определились. И разъехались в разные стороны: Марат – в Армению, Лейла – в Москву.

– Приезжай, мамочка, – звала Марту дочь. – Поживи у нас с Левоном, пообщайся с девочками, а потом вместе рванем в Черногорию.

– Приеду, – обещала Марта Петровна, но с места не двигалась: все поджидала свою запаздывавшую по всем подсчетам любовь.

– А ко мне? – кричал в трубку вымахавший под два метра Маратик, поклявшийся ереванской бабке помнить о том, что он мужчина.

– И к тебе приеду, – хитрила Марта и переводила разговор на другое.

– Когда? – в два голоса кричали брат с сестрой из разных мест.

– Скоро, – уверяла Марта и мысленно благодарила Завена: «Хорошие дети!»

– Мне кажется, – звонила в Ереван Лейла, – она от нас что-то скрывает.

– Не может быть! – пугался как маленький Марат и требовал, чтобы сестра поговорила с матерью. – Знаешь, как это вы можете, по душам, по-женски…

У Марты от дочери секретов не было. Она подробно рассказывала обо всех событиях своей жизни, но Лейла чувствовала: что-то не так. Голос матери, обычно жизнерадостный, звучал без привычного воодушевления.

– Надоело работать, – заявила Марта и замолчала.

– Тебе же нравилось… – растерялась Лейла.

– Тамадой? – экзальтированно поинтересовалась Марта Петровна, как будто профессия тамады – это моветон.

– А что в этом дурного? – осторожно полюбопытствовала Лейла.

– Ничего. Просто надоело быть клоуном.

– Аниматором, – поправила дочь.

– Я знаю, как это называется. – В голосе Марты послышалось раздражение.

– Мам… – Лейла была предельно тактична. – Еще вчера ты с удовольствием говорила о том, что тебе нравится организовывать свадьбы, приносить людям радость…

– Придумывать идиотские конкурсы типа «Перекати яйцо из одной штанины в другую», ходить с подносом и выбивать деньги… – продолжила Марта Петровна.

– Об этом ты никогда не говорила, – напомнила матери Лейла.

– Можно подумать, ты никогда не была на свадьбах!

– Была, – пожала плечами Лейла и вспомнила свою: ничего подобного там не было.

– Не сравнивай, пожалуйста, армянские свадьбы с нашими! Это даже нескромно! – неожиданно упрекнула дочь Марта и произнесла совсем уж невообразимое: – Знаешь, я не готова дальше обсуждать эту тему. Мне слишком больно.

Как воспринимать слово «больно» – в прямом или переносном смысле, – Лейла не поняла. И чтобы все-таки выяснить этот вопрос, набрала номер матери еще раз. Марта Петровна схватила трубку.

– Ну что?! Что еще?

Лейла отодвинула трубку от уха.

– Лейла! – прокричала Марта. – Ты меня слышишь?

– Мама, – Лейла явно была напугана материнской реакцией, – ты можешь сказать мне правду?

– Могу. – Марта Петровна заплакала. – Но будь готова, что она будет жестокой и страшной.

– Ты больна? – Голос дочери дрогнул.

– Нет. – Марта не стала злоупотреблять ее долготерпением. – Я здорова, слава богу. А ты? – включилась наконец-то материнская сущность.

– Даже не знаю, – промямлила Лейла. – Пять минут назад мне казалось, что у меня все хорошо. А сейчас как-то непонятно.

– Чего тебе непонятно, моя, – засуетилась на том конце Марта Петровна, и до встревоженной дочери донесся звук смс.

– Ты сейчас занята? – тактично поинтересовалась Лейла.

авай, целую… – Лейла минут пять слушала, как мать разговаривает с подругой по сотовому. – Люля! – вспомнила Марта о дочери. – Представляешь, Валюха какого-то мужика подцепила, просит, чтобы я сосватала…

– Мама. – Лейла упорно не сходила с намеченного пути. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – заверила дочь Марта Петровна.

– А с личной жизнью у тебя что?

– Чужая свадьба, – образно ответила Марта. – Смотрю и любуюсь: одна машина за другой, и все мимо.

– Ясно, – сделала вывод Лейла и успокоилась. – Когда приедешь?

– У меня сезон, – повеселев, напомнила Марта Петровна. – К октябрю схлынет – прискачу. Давай, моя. Время дорого. Пока-пока.

В речи Марты Петровны Саушкиной было такое количество словесного мусора, что даже ее собственные дети периодически делали ей замечания. Пришедшая из юности привычка ломать язык под маленькую девочку в поведении пятидесятипятилетней дамы выглядела не столько странно, сколько пошло. Этакий цирковой лилипут с фиолетовыми тенями на веках и морщинистой шеей. Но, похоже, самой Марте это абсолютно не мешало: она бойко направо и налево рассылала немыслимые «чмоки-чмоки», «бай-бай», «офф-кос», «кукляшка», «котик» и называла всех без исключения странным словом «моя». «Ну что, моя?» «Как дела, моя?» «Да ладно, моя!»

Плохо или хорошо, но дело спорилось, и очередная «моя», неважно, мужчина или женщина, считала Марту Петровну Саушкину хорошим человеком, веселым, обаятельным и незаменимым в компании. Ну а то, что пару раз у подруг мужей уводила, так черт его поймет, кто виноват – Марта или тот, кого увели. Может, оно и к лучшему, а то живешь рядом с подлецом и не догадываешься. А так – сразу понятно, кому грош цена, а кому – гривенник.

Что заставляло Марту Петровну разрушать семьи подруг, так до конца и не ясно. Возможно, все тот же негативный опыт первого замужества. Но жажда жизни и вера в судьбоносную любовь оправдывали ее в собственных глазах и заставляли двигаться дальше.

– Я как лягушка, – исповедовалась она дочери. – Меня топят, а я лапами бью. Бью, бью, пока не выскочу. А уж если выскочила, не держи – закусаю: что мне принадлежит, мое будет.

Лейла не всегда соглашалась с материнской философией, считая ее отношение к миру несколько агрессивным, но спорить не решалась, потому что любила свою мать и щедро давала деньги на «апгрейд». Марте очень нравилось это слово, она использовала его к месту и не к месту, подразумевая под ним абсолютно все: от покупки новой стиральной машины до яркого макияжа перед выходом в свет.

– Я, – говорила Марта Петровна, – за ботокс и рестилайн! Резаться не буду. Хочу быть естественной, стареть красиво.

– Так как же естественной, – недоумевали ее подруги, – если ботокс и рестилайн?!

– А чем вам токсины ботулизма не нравятся? – снисходительно интересовалась у них пропагандистка естественного старения.

И те терялись и боялись переходить к рестилайну, и обсуждали Марту у нее за спиной, но дружбы с ней не бросали, просто немного завидовали.

«Ну и пусть завидуют!» – гордо говорила Марта Петровна и смотрелась в зеркало, вытягивая губы в трубочку. Было видно невооруженным глазом, что она себе нравится, а потому мужчин, не обращающих на нее внимания, подозревала в слабоумии. Именно к их числу Марта автоматически отнесла Валюхиного «жениха», выбравшего ее дородную подругу.

– Никакой он не слабоумный, – вступилась за избранника двухметровая Валентина, во всех смыслах доверявшая своей прозорливой подруге.

– Не, моя, – хлопнула ее по плечу Марта, – если мужик до сих пор не женат, он либо больной, либо слабоумный, что, впрочем, примерно одно и то же. И потом, где ты его нашла? На кладбище, что ли?

– Почему на кладбище? – обиделась Валюха. – Женя – сын тети Киры.

О тете Кире Марта Петровна слышала в первый раз.

– А это кто?

– Мамина подруга, – терпеливо объяснила Валентина.

– Ну надо же! – рассмеялась Марта и хлопнула себя по бедру. – Я думала, у твоей мамы все подруги на том свете: зовут – не дозовутся.

– Дура ты, Марта, – рассердилась на подругу Валюха. – Так и скажи, что не хочешь помочь.

– Да что ты, моя! Не вопрос. Я ж сказала: «На раз». Два слова – и твой Кирин у тебя на перинен.

– Он не Кирин, он Вильский.

– Какая разница! Мне его фамилию не носить. Правда, моя?! Че говорит-то?

– Кто? – не сразу поняла Валентина, о ком говорит Марта.

– Ну, этот твой. Кирин-Вильский. Уткин-Задунайский.

– О чем? – бестолковая подруга Марты Петровны Саушкиной никак не могла взять в толк.

– Че предлагает-то? – цинично уточнила вопрос Марта. – Квартиру? Зарплату? К себе зовет? К тебе хочет?

– Да никуда он меня не зовет, – растерялась Валентина.

– Че? Просто так? За здорово живешь: я одинок, ты одинока. Никаких обязательств, сплошное удовольствие? – прищурилась Саушкина.

– Да он вообще ни про что не знает, – насупилась Валя. – Мне мамка говорит: «Вот что ты, Валька, дома сидишь? У Киры-то сын развелся. К ней переехал. Ты б сходила. Глядишь – сговоритесь». Ну, я и думаю: сто лет к тете Кире не ходила, а тут явлюсь. Чего она подумает?

– То и подумает: «Сто лет не ходила, а тут явилась».

Слова Марты Петровны Саушкиной ввергли Валентину в уныние.

– И че делать?

– Сейчас скажу, – заявила Марта и выдала подруге «алгоритм» сватовства, с которым было трудно не согласиться, потому что все шаги были обоснованы богатым женским опытом искушенной в таких вопросах гражданки Саушкиной. – Скажи матери, пусть позвонит этой твоей тете Кире и предупредит, что ты придешь к ней по делу.

– По какому? – заволновалась Валюха.

– Не знаю по какому. Придумайте. Пусть скажет, что ты придешь не одна, а со мной. Мол, близкая подруга, девать некуда.

– Так мы ж вроде по делу, – растерялась Валентина.

– Это понятно, – согласилась с ней Марта. – Но дело-то какое?

– Какое?

– Трудное… тяжелое… – с лукавым выражением лица давала Марта Петровна подсказки бестолковой подруге.

– Тяжелое? – Валя совсем отчаялась понять, что имеет в виду подруга.

– Ну… – Марта снисходительно посмотрела на свою Валюху. – Донести там чего или вынести…

– Что? – Валентина чуть не плакала.

– Ну, откуда я знаю что! Что хочешь!

Решили нести банки с домашними консервами.

– А зачем? – прошамкала беззубым ртом мать «невесты».

– Надо! – прикрикнула на нее Валентина, но потом одумалась, расстроилась и все-таки объяснила: – А с чего я тогда приду-то к тете Кире?

– Ну, просто возьмешь да придешь, – развела руками старушка.

– Просто нельзя, – отказалась принять материнскую версию Валюха. – Надо по делу. Марта сказала.

Авторитет Марты в глазах Валиной матери был непререкаем. Она тут же набрала номер Киры Павловны Вильской и недолго думая поинтересовалась:

– Ки-и-ира! Ты огурцы-то крутила?

– С ума сошла! – возмутилась Кира Павловна. – Это в восемьдесят-то шесть лет? У меня уж ноги не ходят, по дому ползаю, за тачанку держусь, а ты хочешь, чтоб я крутила?

– А Валька моя крутила.

– И чего?

– Вот, хочу тебя угостить. Скажи Евгению-то, пусть зайдет.

– Ага, «скажи Евгению», – передразнила Кира Павловна подругу. – Сама ему скажи. Он меня-то к окулисту записать не может, а ты говоришь: «Скажи Евгению». Нет уж! Не буду я ничего этому змею говорить. Ешьте свои огурцы сами!

– А Валька занесет?

– А Вальке это твоей надо? Чужой старухе банки с огурцами переть?

– Чай, мы подруги. – Валина мать привела в доказательство железный аргумент. – Как не порадовать? Глядишь, в последний раз…

– А чего в последний? – удивилась Кира Павловна, давно наметившая, кого пригласит в гости на свое девяностолетие.

– Чай уж помирать пора, – закряхтела на том конце заботливая подружка.

– Щас! – резво откликнулась Кира Павловна. – Скажи тогда, пусть картошки принесет. Килограмма два. Давно не ела вареной картошки с солеными огурцами.

– Кир… – расплылась в улыбке Валина мать от осознания, что выполнила задание на «отлично». – Одна-то Валька не донесет. Пусть тогда уж с товаркой.

– Да мне-то какая разница! – удивилась Кира Павловна.

– А Женя-то дома? – решилась на импровизацию Валина мать.

– Как же! Дома! Работают они. Раньше семи не приходят, – заискрила Кира Павловна и собралась было сказать все, что думает о неблагодарных детях, но не успела, потому что довольная подруга аккуратно, чтобы не уронить, повесила трубку.

– Идите, – благословила она дочь и вместе с ней и Марту. – Материнское благословение дорогу в рай открывает.

Никогда еще бедная старушка не была так близка к истине и далека от воплощения мечты выдать засидевшуюся в девках дочь замуж.

– Ну как? – встретила она Валентину, вернувшуюся из гостей чернее тучи.

– Никак, – буркнула дочь с порога и опустила голову.

– Дома, что ли, Женьки не было?

– Ну почему же не было? – недобро проговорила Валя. – Был.

– И чего ж? Не понравилась?

– Понравилась! – со злобой выкрикнула разочарованная Валентина. – Только не я!

– Ба-а-а… Не то Марта?! – ахнула подруга Киры Павловны.

Валя не нашла в себе сил ответить матери и ретировалась в ванную зализывать сердечные раны.

– Только не обижайся, моя! – позвонила с утра Марта Петровна Саушкина и чистосердечно призналась, что сама не ожидала такого поворота событий.

– От судьбы не уйдешь, – глубокомысленно изрекла разобиженная Валентина и язвительно добавила: – Чего обещает? Ты к нему или он к тебе?

– Так быстро дела не делаются. – В голосе Марты появилась какая-то странная интонация. – Тут уж как бог даст…

– Ну-ну, – только и нашлась, что сказать, Валентина и повесила трубку.

«Обиделась». – Опасения Марты Петровны подтвердились, но от этого жизнь не утратила своей прелести, ведь именно сегодня Марта Саушкина была приглашена в театр мужчиной с благозвучной фамилией Вильский и с не менее благозвучным именем Евгений.

– Обожаю классику, – закатила она глаза и, словно непреднамеренно, прижалась к плечу Евгения Николаевича.

– Странно, – хмыкнул Вильский, но в сторону не отодвинулся: прикосновения этой бойкой рыжеволосой женщины были ему приятны.

– Почему странно? – Марта Петровна жеманно вытянула губы, отчего ее выдающиеся вперед скулы стали еще скульптурнее.

«Какая лепка лица!» – поразился Евгений Николаевич и забыл ответить на вопрос.

– Евгений, – коснулась его руки Марта. – Вы мне не ответили.

– А? – встрепенулся Вильский и протянул спутнице программку. – Хотите посмотреть?

– Не хочу, – оттолкнула глянцевую бумагу Марта Петровна. – Мне неважно, какой состав играет.

– А что вам важно? – одним углом рта улыбнулся Евгений Николаевич и смело посмотрел в маленькие, очерченные толстой черной линией глаза Марты Саушкиной.

– Хотите честно? – не глядя на Вильского, хрипло спросила Марта.

– Хочу…

– Мне важно, что сейчас я сижу рядом с импозантным человеком. И этот человек мне нравится. И я бы хотела иметь с этим человеком отношения, и отнюдь не дружеские. И мне не стыдно говорить об этом, потому что мне пятьдесят пять лет, я несколько раз была замужем, верю в судьбу и хочу быть счастливой.

Евгений Николаевич от этих слов тут же потерял нить происходящего на сцене и, вжавшись в обитое бархатом кресло, почувствовал, что женщина, сидящая рядом, украла у него мысли и облекла их в самые правильные слова.

– Осуждаете? – Марта повернулась к Вильскому вполоборота и искоса посмотрела на него.

– Нет. – Евгений Николаевич собирался с духом. – Удивляюсь.

– Чему? – прошептала Марта Петровна, и на нее зашикали соседи по ряду.

– Давайте уйдем, – предложил Вильский и протянул Марте руку.

– Давайте, – мгновенно согласилась Марта Саушкина и потащила Евгения Николаевича за собой.

В тот вечер они практически ничего больше не говорили. Истосковавшийся по женской ласке Вильский курил на шелковых простынях Марты Петровны и вполуха слушал ее нежный щебет.

– Может, на ты? – хрипло предложил Евгений Николаевич и окинул взглядом округлые и не по возрасту упругие формы лежавшей рядом женщины.

– А стоит? – Марта явно была не такой простой, какой показалась на первый взгляд.

– В смысле?

– В прямом, – прищурилась она и облизнула губы. – Завтра вы все взвесите и решите, что в вашей жизни произошло еще одно забавное приключение.

Вильский поморщился.

– Я не по этой части. У меня, если что и случается, то всерьез и надолго. Как хроническая болезнь.

– А потом происходит чудо, и вы исцеляетесь, – иронично откомментировала Марта.

– Ну… можно и так сказать.

– Тогда тем более, – она приподнялась на локте, и с ее круглого, покрытого веснушками плеча соскользнула шелковая розовая бретелька. – Завтра вы придете в себя и исцелитесь.

– А до завтра у меня есть еще один шанс? – глухо проговорил Вильский и потянулся к Марте.

– Не думаю, что надо спешить, – без всякого кокетства произнесла Марта Петровна и повернулась к своему партнеру спиной. Евгению Николаевичу не было видно – она улыбалась.

То, что ему отказали, да еще и в столь щекотливой ситуации, задело Вильского за живое: он поднялся с кровати, медленно натянул на себя брюки, попутно отметив, что те стали значительно свободнее в талии, и объявил, что едет домой.

– Спасибо вам, Евгений Николаевич, – томно промурлыкала Марта и улеглась, закинув руки за голову.

– За что? – Вильский аккуратно застегнул запонки на рубашке.

– За все. Мне было очень приятно с вами. Я даже по-своему удивлена…

– Чем?

– Обычно мужчины в вашем возрасте не такое не способны. Очень неожиданно…

Евгений Николаевич покраснел, но не от стыда, а от удовольствия.

– Мне кажется это абсолютно нормальным, – явно переоценивая собственные силы, ответил Вильский.

– Я так не думаю… – со знанием дела протянула Марта и кокетливо поправила сползшую бретельку. – Можно я не буду вас провожать? – зевнула она, всем своим видом демонстрируя особую женскую утомленность. – Позвоните, как доберетесь до дома.

– Я позвоню вам завтра, – пообещал Евгений Николаевич и, поправив галстук, нагнулся над Мартой, чтобы поцеловать ей руку.

В ответ мадам Саушкина изобразила нечто напоминающее смущение и зарылась лицом в подушку.

– Спокойной ночи, – попрощался с ней Вильский и покинул гостеприимный дом известной верейской тамады. Впервые за несколько месяцев он пребывал в почти забытом состоянии полета, когда все кажется по плечу. Захлопнув за собой дверь, Евгений Николаевич даже попытался сбежать вниз по лестнице, но споткнулся уже на третьей ступеньке, потому что ноги не слушались, а колени не гнулись.

«Попалась птичка в клетку», – улыбнулась Марта и, легко соскочив с кровати, подбежала к задрапированному розовым тюлем окну. Женская интуиция безошибочно подсказала ей, что сейчас она увидит Вильского, рассматривающего светящиеся окна. Марта Петровна смело отдернула занавес, помахала ему рукой и жестом показала, что ждет звонка.

– Я позвоню, – прошептал себе под нос Евгений Николаевич и исчез в темноте.

«Конечно, позвонишь», – мысленно подтвердила Марта, и с нее разом слетела вся наигранная бодрость: сгорбившись, она села на кровать, достала из тумбочки лосьон и, смочив ватный диск, начала медленно смывать с себя косметику.

Пока Марта Петровна раздумывала о том, что красота требует жертв, на минуту в ее сознание закралась мысль, что «на чужом несчастье счастья не построишь». Но вера в любовь заставила ее встрепенуться и отогнать ненужные сомнения: «Каждый сам кузнец своего счастья. В конце концов, я мужика из семьи не уводила. Да и не по зубам он Валюхе. Все равно бы ничего не вышло».

Впрочем, о бедной Валентине, невольно устроившей судьбу влюбленных, и она, и Вильский вспоминали с особой благодарностью. «Если бы не ты!» – не уставала говорить «спасибо» Марта и грозилась сделать двухметровую бабищу подружкой невесты у себя на свадьбе. «Подожди пока, – язвила ее злопамятная Валя, – вдруг не женится?» «Женится! – самонадеянно восклицала Марта и балагурила: – Куда он денется – влюбится и женится».

– Не сейчас, – сразу же пресек любые обсуждения Евгений Николаевич в ответ на вопрос, как будут выглядеть их отношения.

– Почему? – растерялась Марта Петровна, всерьез планировавшая совместное будущее почти завтра.

– Мне нечего тебе предложить, – мрачнел Вильский, вспоминая запущенную до безобразия квартиру матери. Кира Павловна, словно нарочно, завидуя сыновьему счастью, мудровала над ним и категорически сопротивлялась любым нововведениям на своей территории. «Давай я душевую кабину поставлю», – предлагал ей ценивший чистоту и комфорт Евгений Николаевич. «А как я мыться буду?» – подскакивала на месте Кира Павловна. И Вильский терпеливо объяснял матери весь процесс от начала до конца. «Нет! – отказывалась от благ цивилизации Кира Павловна и добавляла: – Это не мытье, а одно мучение». «Так ты даже не пробовала!» – начинал раздражаться Евгений Николаевич, измученный ее капризами. «И не буду! – заявляла она ему и показывала нужное направление: – У своей ставь, а в моем доме – я хозяйка».

– Не переживай, кот, – успокаивала Вильского Марта и обещала повлиять на Киру Павловну.

– Это бесполезно! – Евгений Николаевич хорошо представлял, во что это может вылиться. Но Марта Петровна была уверена в своих дипломатических способностях и тайком от Вильского делала необходимые шаги.

– Кира Павловна! – щебетала она в ухо недовольной старухи. – Мы тут с Женей посовещались и подумали, может, нам ремонт у тебя сделать?

– Это кто? – притворялась глухой Кира Павловна и, несколько раз прокричав «Алле! Алле!», вешала трубку.

– Ты что, моя?! – не сдавалась Марта, все-таки дозвонившись до упрямой бабки. – Не узнала, что ли?

Кира Павловна молчала.

– Это я.

– Ну, – обозначала свое присутствие зловредная старуха.

– Вот тебе и ну! – жизнерадостно хохотала Марта на том конце провода. – А я думаю, чего меня моя не узнает?! Не слышит, значит.

– Все я слышу, – бурчала Кира Павловна.

– Давай, моя, приеду? Помыть там, убраться… спинку почесать, носик подтереть… Чайку попьем, поговорим.

– Не инвалид: сама уберусь, сама помоюсь, – отказывалась от ее помощи Кира Павловна, не желавшая принимать на своей территории «эту проститутку», о чем, разумеется, не забывала сообщить сыну. – Где ты эту шалаву нашел? – бушевала она и стучала себе по лбу, не осмеливаясь прикоснуться к угрюмому Вильскому. – Нет чтоб на Вальке жениться! Работящая, хозяйственная, скромная… Выбрал!

– Оставь меня в покое, – отмахивался он от матери, как от назойливой мухи, и проклинал себя за то, что, разойдясь с предыдущей женой, попросил временного приюта у Киры Павловны.

– Живи, – смилостивилась она тогда и поставила условие: – Здесь не курить. Женщин не водить.

– А дышать-то мне, мать, здесь можно? – горько усмехнулся Евгений Николаевич и с грустью обвел взглядом разрушающееся на глазах когда-то крепкое Кирино царство.

– Живи! – по-царски махнула мать рукой и снова почувствовала себя владычицей морскою.

– Переезжай ко мне, – протягивала Вильскому ключ от собственного сердца Марта.

– Не могу, – отказывался Евгений Николаевич и шумно вдыхал запах ее рыжих волос.

– Почему, моя? – недоумевала возлюбленная и забывала следить за речью. Но Вильский совершенно не обращал на это внимания: все, что произносила эта женщина, казалось ему хрустальным звоном райских колокольчиков. Не слыша прежде ничего подобного, он радовался каждому слову как ребенок и не замечал никакого несоответствия между возрастом Марты и особенностями ее речи. – Кот мой! – обнимала она его. – Рыжий мой кот! Сколько веревочке ни виться, конец все равно будет…

– Даже не знаю, – вздыхал Евгений Николаевич.

Вильский, разумеется, не желал скорой смерти матери, но где-то в глубине души считал, что та заедает его жизнь. Последнюю, между прочим.

– Эх, Машка! – жарко дышал он в короткую шею лежавшей рядом Марты Петровны и раздумывал над тем, как причудливо воплощается цыганское предсказание о трех жизнях.

– Ничего удивительного, – тут же заявила Марта, услышав легендарную историю из уст Евгения Николаевича. – Я, например, как только тебя увидела, сразу же поняла: что-то будет. Хотя ты и не в моем вкусе, котенок, – хитро прищурилась она и поцеловала «котенка» в лоб. – Рыжий и толстый. И усатый. Роднулькин мой, кисулькин, Женюлькин.

– А это тебе как, Машка? – полюбопытствовал Вильский и протянул отполированную до золотистого блеска трехкопеечную монету.

– Советская?! – взвизгнула Марта и схватила блестящий кругляш.

– Советская, – с гордостью подтвердил Евгений Николаевич. – Та самая.

– На шею надо повесить. Дырочку просверлить и повесить, – Марта неожиданно стала серьезной, – а то выпадет из штанов, не заметишь.

– Не выпадет, – заверил ее Вильский и ошибся. Выпавшую из кармана монету Марта Петровна неоднократно обнаруживала то рядом с кроватью, то на кресле, то на диване.

– Моя? – удивлялся Евгений Николаевич, как будто здесь могла быть еще чья-то.

– А чья? – легко хлопала его по лбу Марта, а потом устраивалась у него на коленях и начинала увлекательный рассказ из серии «Взаимодействие полов». – Ты только подумай! – жаловалась она Вильскому на бывших поклонников. – Ни один из них не догадывался предложить мне где-нибудь отдохнуть. Как говорится, ели-пили, бабу любили, а как черед пришел – просто забыли. Спасибо, бог детьми наградил: то Люля куда-нибудь отправит, то Маратик. А так – конечно, ждать неоткуда.

Понимал ли Евгений Николаевич, куда клонит Марта Петровна? Наверное, понимал. Но почему-то всякий раз у него возникало ощущение, что сам догадался. А чувствовать себя догадливым было приятно. Да и зарплата, надо сказать, позволяла: как ни крути, а оборонное предприятие, плюс патенты, плюс пенсия. В общем, на любовь мужику хватало: ущемленным, как бывало в молодости, Евгений Николаевич себя уже не чувствовал.

– Подстрахуешь на две недели? – звонил он старшей дочери и уклончиво объяснял, что срочно надо уехать.

– Ладно, – соглашалась Вера и не задавала никаких лишних вопросов. Как умная женщина, она легко признавала отцовское право на личную жизнь. Зато Кира Павловна рвала и метала, но, ничего не добившись, инсценировала сердечные приступы и не раз укладывалась на смертный одр.

– Все, – многозначительно изрекала она в трубку и слабым голосом сообщала: – Уехал с этой своей лярвой в санаторий и бросил мать одну. Помирай, мол, Кира Павловна, туда тебе и дорога… В холодильнике мышь повесилась: молока нет, масла нет, мяса нет. Кошка голодная. Тоже скоро сдохнет. Будем лежать вдвоем как мумии в пирамиде. Соскучишься – приходи.

И Вера, обеспокоенная бабкиным звонком, неслась на другой конец города, чтобы забить холодильник, накормить кошку и успокоить разгневанную старуху.

– Приехала? – кричала Кира Павловна из своей комнаты встревоженной внучке и через минуту появлялась в коридоре, толкая перед собой ортопедическое кресло на колесиках. – Думала, не дождусь, – упрекала она Веру и плелась за ней на кухню, чтобы рассмотреть принесенные продукты.

Увидев полное соответствие продиктованному списку, Кира Павловна успокаивалась и равнодушно роняла:

– Клади в холодильник.

И Вера в сердцах открывала перекошенную дверку и в ужасе обнаруживала, что класть некуда. Все отсеки были до отказа забиты разносортным сыром, колбасой, пакетами молока, пачками творога.

– Т-ты же сказала… – начинала заикаться взбешенная бабкиным притворством внучка.

– Да, – по-царски кивала головой Кира Павловна.

– А как же?..

– Я это не ем, – не давала ей договорить восьмидесятишестилетняя озорница и поворачивалась к холодильнику спиной.

– Так я же принесла то же самое! – в сердцах восклицала Вера.

– Так это ты. А то, – Кира Павловна кивала в сторону холодильника, – он.

– Как мать? – звонил дочери из санатория Вильский, пользуясь отсутствием Марты, пока та, видимо, находилась на процедурах.

– Нормально. – Вера, как и отец, была немногословна. – Как ты отдыхаешь?

Рассекреченный Евгений Николаевич выдыхал дым в сторону и признавался:

– Хорошо. Очень хорошо.

– А где? – коротко интересовалась Вера.

– В Луге, – коротко отвечал Вильский.

– Это где?

– Под Питером.

– Понятно, – подводила итог Вера и собиралась закончить разговор, хотя так и подмывало спросить отца: почему так? Двадцать лет с матерью, двадцать два со второй женой – и никаких санаториев. А тут без году неделя – и пожалуйста. С чужой, пошло молодящейся теткой, наверняка только и думающей о том, как бы побольше урвать с этого наивного пенсионера, пустившего слюни при виде ее искусственных прелестей.

«Какой же ты дурак!» – хотелось прокричать отцу в трубку, но вместо этого Вера произносила что-то совсем нейтральное и сдержанно прощалась:

– Отдыхай. У бабушки все в порядке.

– А у тебя? – почему-то Евгению Николаевичу становилось неловко.

– И у меня, – торопилась она завершить разговор, уверяя, что куда-то спешит.

На это же ссылались и школьные товарищи, Вовчик и Левчик, отнесшиеся к новому повороту в судьбе Вильского без особого энтузиазма. «Некогда!» – в один голос кричали они в ответ на приглашение прийти в гости к «молодым».

– Давай я им сама позвоню, – не раз предлагала Марта Петровна, уверенная, что подберет ключик к любому мужскому сердцу.

– Не надо, – отказывался Евгений Николаевич. – Значит, некогда.

– Или не хотят, – обижалась за Вильского Марта.

– Или не хотят, – послушно повторял за ней Евгений Николаевич. – Да какая мне разница, Машка. Хотят или не хотят! Завидуют!

– Чему-у-у-у? – кокетничала Марта Петровна, в глубине души убежденная в том, что завидовать есть чему.

– Молодая… Красивая… – Вильский был невероятно щедр на комплименты и почти не кривил душой, потому что перед его глазами стояли постаревшие жены школьных друзей – Нина и Зоя.

– Скажешь тоже! – изображала смущение Марта и кокетливо поправляла волосы короткими пальчиками с острыми расписными ноготками.

В отличие от дочерей Евгения Николаевича ее дети приняли материнского избранника в целом доброжелательно. Немного ревновал Маратик, но это так естественно, уверяла Вильского Марта: «Он же мальчик!» Зато Лейла искренно радовалась за мать и по-женски заботливо интересовалась, не нужно ли чего? Может быть, денег?

– Не бери, – запретил Марте Петровне Евгений Николаевич.

– Ну, почему-у-у, котенок? – сюсюкала Марта. – Чуть-чуть… На шубку. Доченька знает, что мамочке нужна шу-у-убка. У мамочки в этом году юбилей.

– Будет тебе шубка, – пообещал Вильский и сдержал слово.

– Этой шубу купил! – шепотом сообщила Вере Кира Павловна. – Норковую. Соседка сказала, тыщ сто. Не меньше.

– Откуда ты знаешь? – не поверила бабке Вера.

– Вчера были. Эта хвалилась. Мол, спасибо, Кира Павловна, хорошего сына воспитали. Не жадного.

– А ты? – поежилась Вера.

– Пожалуйста, говорю. Если что, просите, не стесняйтесь.

Следом за разобиженной в пух и прах старухой звонила Вероника, младшая дочь Евгения Николаевича, и рыдала в голос:

– Представляешь?! ОН КУПИЛ ЕЙ ШУБУ!!!

– И что? – Вера пыталась дистанцироваться от происходящего, хотя чувства впечатлительной Нютьки были ей понятны: у самой все внутри бушевало от обиды за мать.

– Как что?! Он же не купил шубу маме!

– Бабушке? – Вера специально уводила сестру в сторону.

– Какой, на хрен, бабушке? Зачем этой моднице шуба? Нашей маме!

– Тогда у него не было такой возможности… – вступалась за отца Вера.

– Ну, ведь он не купил шубу мне! Тебе! – орала Вероника, забыв, что с таким же успехом ее отец не купил шубу и своей второй жене Любе.

– А должен?

– Должен!

– Никто никому ничего не должен, – притормаживала Нютьку Вера. – У него своя жизнь. И он имеет полное право распоряжаться своими деньгами так, как считает нужным.

– Ты считаешь, это справедливо? – разом успокаивалась Вероника.

– Нет. Но это не мое дело. – Вере не хотелось обсуждать отца. – И не твое. Если ему так нравится, ради бога.

– Правильно мама говорит, – попыталась уколоть сестру Нютька, – ты такая же холодная и скрытная, как и он.

– Тебе это как-то мешает? – Вера еле сдерживалась, чтобы не нахамить сестре. Просто не хотелось ссориться.

– Подожди! – пригрозила ей Вероника. – Он на эту дуру крашеную все деньги спустит! Сам без штанов останется! И еще к матери вернется: «Прости меня, Желтая. Я был не прав».

«Господи, до сих пор надеется», – вздохнула Вера и отбрила младшую сестру:

– Повторяю: это не мое дело. Я чужие деньги не считаю. Без штанов он не останется, это не в его духе. Быстрее мы с тобой по миру пойдем. И к твоей маме он никогда не вернется! – последнюю фразу Вера произнесла практически по слогам.

Эффект не заставил себя ждать: Вероника захлюпала и в сердцах положила трубку. «Дура», – подумала Вера и почувствовала, что в истории их семьи начался новый период холодной войны.

– Пылесос купил! – докладывала Кира Павловна, в отсутствие сына изучавшая содержимое стоявших в его комнате коробок.

– Ну и что? – Вера не хотела военных действий, поэтому делала все, чтобы Кира Павловна излишне не воспламенялась.

– Как ну и что? – искренне удивлялась на том конце провода воинствующая бабка. – Этой, значит, купил. А мне не купил. А живет у меня, к этой не съезжает. Видно, не пускают, – злобно хихикала Кира Павловна и начинала новый этап расследований, закончив который снова звонила внучке и с горечью сообщала: – Два купил.

– Чего два? – не сразу понимала, о чем идет речь, Вера.

– Пылесоса, – грустила Кира Павловна.

– Ну вот, – радовалась отцовской смекалке Вера, – а ты говорила: «У меня живет, а той покупает». Тебе тоже покупает.

– Не знаю. – Кире Павловне никак не хотелось признавать факт сыновней щедрости и заботы. – Может, это не мне?!

– А кому?

– Ну, тебе, может? – предполагала бабка.

– У меня есть пылесос, – тут же лишала ее надежды внучка.

– Ну, Нютьке тогда…

– У Нютьки тоже…

– А мог бы! – выворачивалась, как уж, Кира Павловна.

– Мог бы что? – Верино терпение, похоже, заканчивалось.

– Мог бы взять и купить вам по пылесосу. – Наконец-то мать Вильского находила повод для недовольства сыном.

– Да зачем мне два пылесоса?! – срывалась Вера и в сердцах бросала трубку.

– Никому еще два пылесоса не помешали, – в построении обвинения Кира Павловна была так непреклонна, что даже не сразу соображала, почему из трубки до нее доносятся короткие гудки. – Нервная какая! – говорила о внучке и возвращала трубку на место, торопясь продолжить ревизию в комнате Евгения Николаевича.

Как Вера ни устранялась от событий, разворачивавшихся в квартире Киры Павловны, осколки разорвавшихся снарядов все равно долетали к ней, на другой конец города, оставляя в душе разные по глубине воронки. Дальнобойные орудия бабки, младшей сестры и воспрявшей духом матери стреляли без перерыва на обед – прицельно и точно.

«Купил», «подарил», «отвез», «привез», «ночевал», «ночевала», «стыда нет», «старик ведь», «в шестьдесят с хвостом людей смешить», «да что он может-то», «бог все видит», «нет, чтобы внучками заниматься», «о здоровье своем подумать», «кошмар», «ужас», «сказать кому» – все слилось в одну пулеметную очередь, и Вера перестала различать, кто что говорит.

«При чем тут я?» – спрашивала она родственников, но получала в ответ лишь еще одну пулеметную очередь: «А могла бы, между прочим», «Сказала бы», «Пусть узнает хотя бы от тебя», «Ты же у него любимая дочка». «Оставьте меня в покое!» – хотелось заорать Вере во всю ивановскую, но она сдерживалась, сдерживалась и наконец свалилась с сосудистым кризом под ропот ближнего круга в лице мужа и дочери.

– Это все из-за тебя! – обвинила Вильского Кира Павловна и поджала губы. – Только о себе думаешь… Да об этой… А дочка, между прочим…

Наконец-то Кира Вильская была по-настоящему довольна. Разумеется, не потому, что заболела Вера, а потому, что появилась реальная возможность выбить из-под сына табуретку, приговаривая при этом: «И какой ты после этого отец?»

– Нормальный ты отец, – тут же вмешалась Марта, почувствовавшая резкую перемену в настроении Евгения Николаевича.

– Наверное, не очень-то и нормальный. – Вильский обнял свою Машку и поцеловал ее в макушку. В присутствии этой женщины он моментально успокаивался и ощущал какой-то особенный прилив сил.

– Не слушай ты никого, моя. Тебе хорошо со мной? – Марта потерлась носом о прокуренные усы Евгения Николаевича.

– Хорошо, Машка…

– Ну и чихать тебе тогда на все, кисуля, – посоветовала она и, надув губы, пролепетала: – И не надо называть меня Машкой. Я – Марта. Можно – Марточка.

– Какая ты Марта-Марточка, Машка? Марта – это гусыня, а ты – красивая женщина, мечта разведенного инженера-изобретателя, – улыбнулся в усы Вильский.

– Какая я тебе гусыня? – обиделась Марта Петровна Саушкина. – Понимаю, ты бы меня Мартой Скавронской назвал. Та хоть царицей была.

– Царицей была Екатерина Первая, Машка. А Марта Скавронская была прачкой и стирала Петру Великому подштанники. Ты разве не знала?

При слове «подштанники» настроение у Марты Петровны явно испортилось. И не потому, что ее невольно уличили в незнании истории, а потому, что стирать подштанники – не царское дело.

– Ерунда какая! – отказалась она признавать исторический факт и решила поразить Евгения Николаевича благородством происхождения имени. – Марта от древнееврейского «госпожа», – процитировала она вызубренную фразу и победоносно посмотрела на улыбавшегося Вильского. – Понятно?

– Понятно, – прошептал ей в ухо Евгений Николаевич и пощекотал ее усами: Марта довольно хмыкнула. – Но звать тебя я буду Машкой. Госпожа Машка.

– Зови, – великодушно разрешила Марта и сразу же уточнила: – Но только наедине. Обещаешь?

– Обещаю, – поклялся Вильский и, верный слову, представил на своем шестидесятипятилетии новую гражданскую жену Марту Петровну Саушкину. – Прошу любить и жаловать, – объявил он гостям, глядя при этом в сторону съежившихся от неловкости дочерей.

– Обязательно! – пробурчала себе под нос Нютька и опустила голову, сделав вид, что расправляет лежащую на коленях салфетку. – Знала бы, не пришла, – прошипела она сидевшей рядом сестре и через силу улыбнулась: все-таки праздник.

– Хватит гундеть, – оборвала ее Вера и подняла фужер, – давай лучше выпьем.

– Я не буду за нее пить, – отказалась Вероника, лучезарно улыбаясь сидевшим напротив отцовским гостям.

– Так мы не за нее, – чуть слышно объяснила старшая сестра. – Мы за папу.

– За папу – давай, – смилостивилась Нютька и покосилась на юбиляра – Евгений Николаевич стоял посреди зала в новом костюме и поддерживал Марту под локоть. – Гляди-ка, – не удержалась Вероника. – В лаковых чмоклях. Прынцесса, наверное, прикупенила. Чисто жених.

Вильский и правда был непривычно торжествен и очень серьезен. Как будто сдавал экзамен. Но буквально через час стараниями Марты оживился и он, и сам праздник, утративший официальный налет юбилейного мероприятия.

– Гуляем все! – зычным голосом тамады прокричала она в микрофон, и грянула дискотека.

– Мог бы, между прочим, и бабушку пригласить. – Вероника залпом опрокинула рюмку коньяку. – Мать все-таки.

– Он ее пригласил, – вступилась за отца Вера. – Она не поехала.

– Правильно сделала, – поддержала Киру Павловну Нютька.

– Ничего не правильно. Сыну – шестьдесят пять, а она ему как школьнику условия ставит: «Или я – или она».

– Дай-ка догадаюсь, кого же он выбрал! – с сарказмом проорала Вероника, пытаясь перекрыть грохот музыки. – А что? Наша мама не заслужила быть приглашенной на этот юбилей? Двадцать лет, между прочим!

– А Любу ты бы не хотела видеть? – съязвила Вера и ткнула сестру в бок. – Спокойно. К нам приближается великий аниматор.

– Девчонки! – От всей души веселившаяся Марта обняла дочерей Вильского за плечи. – Ну, че сидим? Попы греем? У папульки вашего праздник, а вы как на поминках. Мало выпили, что ли? – схватилась она за бутылку коньяку и наполнила рюмку Веронике. – А ты, моя, что за лимонад пьешь? – обратилась она к Вере. – Только желудок портишь. Водку надо пить или коньяк. Вон как твоя сестра. Правильно я говорю? – подмигнула Марта младшей дочери Евгения Николаевича.

– Вам виднее, – процедила сквозь зубы Вероника.

– Хватит дуться! – Похоже, Марта решила сегодня взять быка за рога. – Ты вроде девочка взрослая. На папу-то своего посмотри. Разве ему со мной плохо?

Молодая женщина поискала отца глазами и обнаружила его курящим вместе с коллегами у барной стойки. Выглядел Евгений Николаевич абсолютно довольным происходящим.

– Ну… – потребовал от нее ответа Марта. – Скажи теперь. Плохо?

– У него лишний вес, – нашлась Вероника и посмотрела в узкие глазки отцовской любовницы.

– Сгоним, – пообещала Марта. – Как только ко мне переедет, вмиг стройным станет. Я женщина знойная, – повела она плечами, приподняв двумя руками свою выдающуюся вперед грудь. – Да и он… – Марта покачала головой, закатив глаза к потолку.

– Без подробностей, пожалуйста, – попросила Вероника и посмотрела на сестру.

– Да ладно, девчонки, свои люди. Мы ж девочки, нам стесняться нечего. Порадуйтесь за папку-то, – засмеялась она. – И ему хорошо, и вам.

– А вам? – сухо поинтересовалась Вера, так и не прикоснувшаяся к фужеру с шампанским.

– А мне, Вера Евгеньевна, – Марта не рискнула назвать Веру «моя», – вдвойне хорошо. Только я одного понять не могу, кто ж вас так воспитывал, раз вы шестидесятипятилетнему отцу осмеливаетесь жизнь портить и советы давать, куда сама знаешь чего совать! – С лица Марты Петровны сползло миролюбивое выражение. – Мне стесняться нечего. Отца я вашего люблю и жить с ним буду. Нравится вам это, мои, или не нравится. А вы уж как хотите. Хотите – пейте, хотите – пойте. Че хотите, мои, то и делайте! – выпалила она и, лихо развернувшись на каблуках, пошатываясь, пошла прочь.

– Вот и поговорили. – Слово «поговорили» Вероника произнесла по слогам и начала собираться. – Я пойду. Пока не вырвало. Ты как?

Вера снова нашла глазами отца, отметила, что тот стоит, обняв Марту за талию, и внимательно ее слушает. Издалека разглядеть выражение его лица было невозможно, но Вере показалось, что оно изменилось: погрустнело, что ли. Поэтому поддержать сестру и уйти у нее не хватило духу, осталась. А потом долго сидела в гордом одиночестве, внимательно наблюдая за гостями и безумными конкурсами, проводимыми бойкой тамадой.

Евгений Николаевич подсел к дочери неожиданно – Вера даже вздрогнула.

– Скучаешь? – улыбнулся Вильский и обнял ее за плечи. «Еще один!» – подумала про себя Вера, вспомнив разговор с Мартой.

– Нет, – коротко бросила она отцу.

– А Нютька где?

– Уехала.

– Понятно… – хмыкнул Евгений Николаевич. – А чего не подошла? Не попрощалась? Не захотела?

Вера промолчала.

– Слушай. – Вильский снял с ее плеча руку. – Я не могу понять… – Каждое слово давалось ему с таким трудом, что хмель разом развеялся. Это была речь абсолютно трезвого человека.

– Ты можешь ответить мне на один вопрос? – не глядя ему в глаза, спросила Вера.

– Могу.

– Тогда скажи мне: ты правда ее любишь? – Вера чуть не плакала.

– Правда.

– Почему?! Ты что, не видишь, какая она, твоя Марта?

– Какая? – Евгений Николаевич закашлялся.

– Если ты спрашиваешь, какая, значит, и правда не видишь, – горько усмехнулась Вера и поднялась со стула.

– Подожди. – Вильский усадил дочь обратно. – Все могло бы сложиться по-другому. И я сам мог бы все сделать иначе. Давно. Когда ни тебя, ни Нютьки не было и в помине. Ну, например, я бы мог просто не встретить твою мать. Или…

– Любу, – подсказала ему Вера.

– Или Любу. Но это произошло. И я был честным и с твоей матерью. И с Любой. И я хочу быть честным с собой. И с тобой, – очень тихо произнес он. – Я люблю Машку. Люблю так, что без нее не могу дышать. Так, что готов пешком идти с одного конца города на другой только для того, чтобы сказать ей «здравствуй» или пуговицу застегнуть. Это моя последняя любовь. Больше не будет. И мне очень больно, что ты не хочешь это понять и заставляешь меня выбирать.

– Я не заставляю… – прошептала Вера.

– Нет, заставляешь, – продолжал стоять на своем Евгений Николаевич. – Как когда-то отец. Но я уже свой выбор сделал. Последний. И прости меня за это. Потому что может получиться так же, как с ним. Я просто боюсь, что не успею тебе это сказать потом… Прости меня.

– Это ты меня прости, – не выдержала Вера и опустила голову. – Пусть тебе будет хорошо.

– Мне хорошо, – поспешил заверить ее Вильский и снова обнял. – Очень хорошо.

После этого разговора Вера окончательно выпала из обоймы воинствующих родственников, взяв самоотвод. Она ничего не стала объяснять ни Кире Павловне, ни матери, ни сестре, в результате получила прозвище «Двух станов не боец» и была сурово наказана: теперь о происходящем в семье Вильских Вера узнавала последней. Обычно не выдерживала Кира Павловна и звонила внучке, всякий раз начиная разговор следующими словами: «Вот ты сидишь там и ничего не знаешь…»

Вера сразу понимала, о чем речь, но из вредности валяла дурака и ангельским голосом интересовалась:

– Молоко закончилось?

– Нет, Нютька привезла, – не чувствуя подвоха, отвечала Кира Павловна. – Отец звонил?

– Звонил, – немногословно отвечала Вера.

– Ну… – торопила ее бабка.

– Что «ну»?

– Чего говорил? – Кира Павловна надеялась разговорить скрытную внучку.

– Ничего, – улыбалась себе под нос Вера. – Как обычно. А что?

– А ничего, – сердилась на бестолковую внучку Кира Павловна.

– Ну и ладно, – не поддавалась на провокацию Вера и переводила разговор на другое.

– Ты мне зубы не заговаривай! – грозила внучке с другого конца города Кира Павловна и, не дождавшись от нее нужной реакции, начинала жаловаться на сына: – Ночевали.

– Ну и что?

– Как «ну и что»?! – возмущалась бабка. – Который день уже. Полночи возятся, утром хихикают, ЭТА по квартире в пеньюаре ходит. На коленки к нему садится. В пятьдесят-то пять лет! Хрустит вся, какая нарядная. А рядом – пожилой человек, между прочим. Советский. И скромный, – подумав, добавляла Кира Павловна и передавала слово Вере.

– А ты, советский скромный человек, по квартире ходишь в подштанниках – это ничего?

– В каких подштанниках?! – ахала Кира Павловна.

– В голубых, – била в цель Вера.

– Так мне сколько лет? – резонно интересовалась въедливая бабка.

– Неважно.

– Важно! Я у себя дома.

– Отец тоже у себя дома, – напоминала ей Вера и не чаяла закончить разговор.

– У меня. – Реакция Киры Павловны была молниеносна.

– Хорошо, у тебя. Потерпи, пожалуйста.

– Хорошо тебе говорить! – всхлипывала приближающаяся к девяноста годам старуха. – Сколько мне осталось. До смерти, что ли, терпеть?

После этих слов до Веры начинало доходить, что они с бабкой говорят на разных языках и существуют в разных пространственно-временных координатах.

– Почему «до смерти»? Ты что, завтра умирать собралась?

– А когда? – Кире Павловне явно не терпелось прояснить этот вопрос.

– Тебе что отец говорил? – исподволь интересовалась Вера, боясь выдать Вильского.

– Ниче! – Кира Павловна переходила в полную боевую готовность. – Даже не спросил: «Можно, мама, ЭТА тут поживет?» Взял и привез: смотри теперь, любуйся. Срам один.

– А ты сиди у себя в комнате и не подглядывай.

– Это я-то подглядываю? – ахала Кира Павловна и совсем уж собиралась отлучить от дома «предательницу Верку», но потом спохватывалась, вспоминала, что на ветреную Нютьку надежды немного, и, поджав губы, со страдальческой интонацией изрекала: – Ну, спасибо тебе, внученька. И за доброе слово, и за внимание. Был бы жив Коля, – поминала она покойного мужа, – ты бы так со мной не разговаривала. А теперь чего ж? Можно! Давайте!

– Хватит мудрить! – не выдерживала Вера и выкладывала карты: – у НЕЕ идет ремонт. Скоро закончится. Отец сказал, как только положат ламинат, ОНА переедет. Потерпи два-три дня.

– Гнездо, значит, вьют. Ясно…

Похоже, мысль о скором освобождении от присутствия врага Киру Павловну уже не волновала. Гораздо важнее для нее была новость, что во вражеском лагере полным ходом идет строительство, а это значит, что в скором времени непутевый Женька заживет своей жизнью и останется она, почти девяностолетняя бабка, без присмотра, без догляда, никому не нужная, ни для кого не важная.

– И что будет? – спрашивала Кира Павловна у Веры изменившимся голосом.

– А чего ты хотела?

– Доживи до моих лет, узнаешь, – хорохорилась бабка, но чувствовалось, что ее смелость улетучивается на глазах.

– Ты хотела жить одна? – строго спрашивала Вера.

– Хотела, – нехотя признавалась Кира Павловна.

– Вот и будешь, – холодно обещала ей внучка, утомленная долгим разбирательством.

– А чего ты меня пугаешь?

– Я тебя не пугаю, – спокойно объясняла ей Вера. – Ты же все время говорила: «Хочу жить одна». Вот и живи.

– Вот и буду! – пыталась топнуть ногой Кира Павловна, но высохшая ножка не доставала до пола и безвольно стукалась пяткой о кровать. – А то я одна не жила.

«Не сможет она одна», – жаловался Евгений Николаевич Марте и, точно рядовой, уходил в увольнение из материнского дома раз в неделю, с субботы на воскресенье. «Но другие же живут», – убеждала его знойная Марта, быстро переходившая к решительным действиям, как только за Вильским захлопывалась входная дверь и он оказывался в прихожей. «Я так соскучилась, так соскучилась», – горячо шептала она ему и подталкивала к спальне. «Подожди», – останавливал ее Евгений Николаевич и, усевшись на банкетку, нарочито медленно развязывал шнурки. «Ты что, совсем меня не хочешь? – надувалась Марта и стягивала губы в сердечко. – Совсем-совсем?» «Ну что ты, Машка, – обнимал ее Вильский. – Очень хочу». «Очень?» – строго переспрашивала его Марта Петровна. «Очень-очень», – фыркал в рыжие усы Евгений Николаевич и шумно вдыхал запах волос любимой женщины, пытаясь отогнать назойливое видение.

Он словно чувствовал на себе взгляд матери. Но это не был взгляд царицы, властительницы мира, какой хотелось казаться Кире Павловне, это был взгляд затравленного, напуганного зверька, который ненавидит хозяина и больше всего на свете боится остаться без него.

В сознании Вильского всплывал образ матери, сидевшей на кровати в линялой ночной рубашонке, из-под которой торчали отекшие в коленях высохшие ножки, пытающиеся дотянуться до стоптанных тапочек. По сравнению с собой прежней Кира Павловна уменьшилась почти вдвое. Поредели пушистые волосы. Теперь сквозь них отчетливо проглядывала розовая, как у плохо оперившегося птенца, кожа. Даже глаза, и те, казалось Евгению Николаевичу, утратили былую яркость и из ярко-голубых превратились в две серые полупрозрачные пуговицы.

– О чем ты думаешь? – пытала Вильского Марта и целовала в чисто выбритый подбородок.

– О тебе, – легко врал Евгений Николаевич и в порыве нежности сжимал ее до хруста. Она и правда обладала уникальной женской энергией, равной по силе той, что развеивает над головой облака и в конце зимы заставляет траву пробиваться на обочинах. Буквально минута, и образ матери утрачивал свою четкость, превращаясь в неявное воспоминание о «прошлом». Именно так Вильский называл недельные перерывы между встречами с Мартой. И точно так же он называл все, что предшествовало появлению в его жизни этой бойкой рыжеволосой женщины со скуластым лицом. И хотя настоящее измерялось скудными днями, а не вереницей лет, на вес оно оказывалось гораздо весомее, чем легко отбрасываемое прочь прошлое. Настоящее было подлинным. И «последним». Это Евгений Николаевич знал точно.

Каждое воскресное утро, счастливый и преисполненный этого настоящего, заезжал он за Верой, чтобы отвезти ее на другой конец города к разобиженной бабке. Ровно на середине пути, на подъезде к мосту, соединявшему два берега, на которых раскинулись левая и правая часть города, Вильский выходил из машины и, опершись о заграждение, молча курил, внимательно вглядываясь в водную гладь.

Следом за отцом из машины выходила Вера, вставала рядом и смотрела в том же направлении, не произнося ни одного слова.

– Как же я хочу жить дома! – не поворачивая головы к дочери, произносил Евгений Николаевич и доставал очередную сигарету, забывая, что не докурил предыдущую.

– Там? – Вера кивком указывала на берег, где жила Кира Павловна, и втайне надеялась, что отцовская фраза свидетельствует об угасании интереса к ненавистной Марте.

– Нет, – усмехаясь, качал головой Вильский и показывал на другой берег, отчего Вера замыкалась в себе и, сгорбившись, словно от сильного ветра, уходила в машину, уговаривая себя с уважением относиться к отцовским чувствам.

Она по-прежнему ревновала его, как будто за спиной не было долгих лет разлуки, долгожданного примирения, собственной самостоятельной жизни. Да чего там только не было! Но почему-то Вере было мучительно больно делить отца с самоуверенной и примитивной, как она считала, теткой, выигравшей, в отличие от ее матери, в лотерею.

Точно так же думала и сама Марта, подталкивавшая Вильского к решению о переезде.

– Ну что ты, котенок?! Прям как не родной! Так и будем встречаться, как пионеры, когда мама отпустит? Мне уж и Люля говорит: «Не слушай никого, мама. Идите с дядей Женей и расписывайтесь. Хватит людей смешить. Не маленькие».

– А ты? – автоматически спрашивал Евгений Николаевич, пытаясь уйти от необходимости что-либо объяснять Марте.

– А что я? – Марта Петровна разом превращалась в обиженную девочку. – Говорю, нам Кира Павловна не велит. Да, моя? Не велит мамка?

– Не дури, Машка, – закрывал ей рот поцелуем Вильский и плотоядно смотрел на поднятую костяными подпорками грудь. – Подожди чуть-чуть.

– «Чуть-чуть» – это сколько? – вырывалась из его объятий Марта Петровна и пыталась заручиться гарантиями.

– Откуда же я знаю? Ее мать до девяноста не дожила. Отец тоже.

– А вдруг она у тебя долгожитель?

– Наверное, – бурчал Евгений Николаевич и показывал, что разговор окончен.

В ожидании скорого ухода Киры Павловны прошло несколько лет, а она все жила и жила, всякий раз возвращаясь с того света со словами: «Ну… Бог миловал, еще поживу. Глядишь, так до девяноста лет и дошкандыбаю».

Измученная ожиданием Марта периодически взбрыкивала и объявляла Вильскому о прекращении «непродуктивных» отношений. И тогда он пропускал субботнее свидание и сидел на кухне в квартире матери чернее тучи, выкуривая пачку за пачкой.

– Курит и молчит, – докладывала Кира Павловна Вере. – И пьет.

– А ты поговори с ним. – Вере не хотелось включаться в происходящее: своих проблем достаточно.

– Говорила, – жалобно сообщала расстроенная бабка, все-таки жалевшая своего бестолкового Женьку.

– А он?

– Говорит, не лезь не в свое дело, мать.

– Ну и не лезь, – советовала внучка и уверяла, что ужасно занята. И тогда Кира Павловна, в душе довольная тем, что ее предсказания сбываются, плелась, громыхая ортопедическим креслом, на кухню, вставала в проеме и, как могла, поддерживала сына:

– Я ведь тебе, Женя, говорила. Брось ее. Вон она как тебя измордовала. Лица нет. Куришь и куришь, куришь и куришь. Нормальная-то женщина разве так делает? Нормальная женщина борщ варит и мужа голубит, а ЭТА что?

При слове «ЭТА» Вильский взрывался и хлопал кулаком по столу, не повышая при этом голоса.

– Хватит на меня орать! – тут же переходила на крик Кира Павловна.

– Оставь ее в покое, – играл желваками Евгений Николаевич и торопливо набирал на сотовом номер такси.

– Гордости у тебя нет, – старалась укусить мать и пыталась выпрямить согнутую временем спину, чтобы величественно покинуть кухню, но вместо этого выползала из нее горбатой карлицей под скрежет своей «тачанки».

Тем не менее, прежде чем покинуть квартиру, Вильский заходил к матери и предупреждал, что будет поздно. Но будет обязательно. И ключ с собой. И еда в микроволновке. И пока, в общем.

– Пока, – нехотя роняла Кира Павловна и продолжала, не отрываясь, смотреть в телевизор.

– Женя! – бросалась ему на грудь Марта и исступленно расцеловывала все, до чего могла дотянуться. В этом смысле она не знала ни стеснения, ни меры. – Я как чувствовала, что ты приедешь. Валюха звонила, в гости звала, а я из дома выйти не могу, как будто что-то не пускает.

– Машка! – никак не мог отдышаться Вильский и пытался угомонить вырывающееся из груди сердце.

– Ну что, моя? – заглядывала в глаза Марта и, торопясь, расстегивала куртку, снимала шарф. Она даже была готова снять с Евгения Николаевича обувь, но Вильский никогда не позволял ей этого, дожидаясь момента, когда сможет справиться с этим сам. – Ну что ты, что ты, – лепетала Марта, не видевшая в том, что продиктовано любовью, ничего унизительного, в порыве эмоций даже целовала ему руку и по-бабьи прямодушно говорила: «Ноги мыть – воду пить».

От этих слов Вильский краснел и еле сдерживался, чтобы не заплакать от переполнявших его чувств. «Господи! – произносил он про себя. – Ну за что это мне? Чем заслужил?» И, не дождавшись ответа, как заведенный повторял строки пушкинской элегии: «На мой закат печальный блеснет любовь улыбкою прощальной».

– Женя! Женя! – настойчиво теребила его Марта, видя, что тот уносится мыслями в никуда. – О чем ты думаешь?

– О тебе, – лукавил Евгений Николаевич, и лежавшая рядом Машка расцветала на глазах.

Но вот что странно, Марта отчетливо ощущала свою власть над Вильским, но не торопилась ею пользоваться, потому что вопреки мнению о ней его родственниц сама была готова отдать последнее, лишь бы этот человек был с нею рядом – и не так, на день, на отпуск, а уже насовсем. Как говорится, чтобы «вместе и в один день».

– Переезжай, моя, – всякий раз просила она его и смотрела собачьими глазами в надежде, что непреклонный Вильский дрогнет и, забыв о долге, наконец-то решится.

– Скоро, – грустно улыбаясь, отвечал Евгений Николаевич и, повернувшись на спину, разглядывал сверкающий неоновой подсветкой потолок. – Звездное небо.

– Конечно, моя. Это Люля придумала, говорит, модно, чтоб звездное небо над головой. А ты все не идешь и не идешь, – упрекала его Марта. – А я все жду и жду. Когда это моего кота мама отпустит?

На самом деле Вильского никто не держал, и сама Кира Павловна, чувствуя, что ТАМ с ЭТОЙ у сына все всерьез и надолго, торопила его и царским жестом указывала на дверь.

– Перестань дурить, – уговаривал мать Евгений Николаевич и еле сдерживался, чтобы не хлопнуть дверью: боялся, стены обрушатся.

– Уходи! – гнала сына Кира Павловна и в сердцах отворачивалась к окну, отказываясь признать его право на счастье.

И тогда Вильский аккуратно закрывал за собой дверь, медленно спускался вниз, выгонял из гаража машину и долго сидел на лавочке, уставившись на окна, из которых, мерещилось ему, наблюдает за ним мать. В эти моменты глухая тоска захватывала его душу и предательски нашептывала: «Вернись… Посмотри, как она». И Евгений Николаевич был готов сорваться с места и взлететь на третий этаж, точно ангел, заглядывающий к праведникам в окна, но потом вспоминал «прощальную улыбку любви» и чуть не плакал от ощущения, что время безвозвратно уходит.

Это чувство безвозвратно уходящего времени не покидало его ни на минуту. И чем шире становилась его дорога к Марте и к их общему быту, тем сильнее оно почему-то становилось.

– Моя жизнь движется к концу, – поделился с дочерью Вильский. – Знаешь, так странно. У меня есть все: любимая женщина, любимая работа, ты, Нютька. Но нет главного – ощущения, что это мое.

– Эффект Синей птицы, – безошибочно определила проблему Вера и с сочувствием посмотрела на отца: перед ней сидел глубоко несчастный человек, хотя слова его свидетельствовали об обратном.

– Давай без этих, без метафор, – взмолился Евгений Николаевич и с надеждой посмотрел на изменившееся лицо дочери.

– Главное – процесс. Пока ты в поиске, птица кажется тебе синей. А как только ты достигаешь желаемого, оказывается, что это никакая не Синяя птица, а обыкновенный воробей, серый и скучный, – вкратце пересказала Вера знаменитую притчу Метерлинка.

– Моя птица не воробей, – возразил Вильский и с нежностью подумал о Марте. – И потом, если верить народной мудрости, – ухмыльнулся Евгений Николаевич, – лучше воробей в руках, чем синица в небе.

– Журавль, – автоматически исправила его Вера.

– Хорошо, журавль.

– Да нет у тебя никакого журавля, папа. Это все твои придумки. Не живут журавли в домашних условиях, это тебе не куры-несушки. И даже если бы этот журавль у тебя был, – неосторожно заметила Вера, – он улетел бы, как только ты признался бы самому себе, что цель достигнута. Новую надо ставить.

Вильский внимательно посмотрел на дочь.

– То есть ты хочешь сказать, что все?

– Я ничего не хочу сказать. Ты спросил – я ответила. Когда мечта сбывается, человеку становится скучно. Поэтому нужна новая мечта. Чтобы не останавливаться в развитии. Старо как мир.

– А если я не хочу? – мрачно полюбопытствовал Евгений Николаевич. – Если меня все устраивает? Если я к этой мечте шел всю свою жизнь? «Последнюю, между прочим», – подумал Вильский.

– Ну, тогда живи и радуйся, – пожала плечами Вера. – Значит, ты по-настоящему счастливый человек, если тебя все устраивает.

– Почти все, – усмехнулся в усы Вильский и подумал, до чего же умна сидящая перед ним молодая женщина, нечаянно подарившая ему ответ на все вопросы и подсказавшая, как жить дальше.

– Буду строить загородный дом! – объявил Евгений Николаевич Марте и вручил ей очередной презент.

– Духи! – взвизгнула довольная Марта Петровна и распечатала коробочку: внутри оказалось какое-то немыслимое по красоте кружево.

– Труселя? – Марта лукаво посмотрела на Вильского. – Идти примерять?

– Подожди, – остановил ее Евгений Николаевич и попытался, нагнувшись, развязать шнурок. Сразу не получилось: Вильский почувствовал, что задыхается, и рухнул на банкетку.

– Ты чего, моя? – напугалась Марта. – Ноженьки не держат?

– Чего-то мне нехорошо, – тяжело выдохнул Евгений Николаевич и закрыл глаза.

– Моя! – тут же засуетилась Марта Петровна. – Ну, ты что? Может, «Скорую» вызовем?

Вильский отрицательно помотал головой, не открывая глаз.

– Женя. – Марта села рядом и положила голову ему на плечо. – Я без тебя умру.

«Где-то я это уже слышал», – вспомнил Евгений Николаевич и чуть слышно произнес:

– Это я без тебя умру, Машка.

– Только попробуй, – всхлипнула Марта. – Женись сначала, – засмеялась она сквозь слезы, и Вильский почувствовал, что ему становится легче.

– Придется, – улыбаясь, пообещал он. – Вот только дворец для тебя выстрою и женюсь.

– А долго ждать-то?

– Ровно тридцать лет и три года… – развеселился Евгений Николаевич и подумал, что Вера права: надо что-то делать.

– Я столько не проживу, – возмутилась Марта. – Давай Люлю попросим и сразу купим готовый.

– А при чем здесь Люля и мой дом?

– Ну как же, моя, – засуетилась Марта. – Разве мне Люля откажет? И Марат не откажет!

– Молодец, Машка! – засопел Вильский. – Все рассчитала, только меня не спросила.

– Жень, а для чего дети-то? Мало мы в них души вкладываем и денег? Теперь они пусть о нас заботятся.

Такую версию взаимоотношений отцов и детей Евгений Николаевич слышал впервые. И вновь убедился, что женщина, которая была младше его почти на десять лет, оказывалась во многих вопросах по-житейски мудрее. При этом Вильский был уверен: она честно любит своих армянских отпрысков, искренне за них переживает и не пропускает ни одного дня, чтобы не поговорить с ними по телефону. Но в ее взаимоотношениях с Люлей и Маратиком была и другая сторона, позволявшая ей ощущать себя любимой матерью: Марта Петровна Саушкина легко позволяла заботиться о себе не в ситуации болезни или несчастья, как это делают многие русские женщины, а в ситуации полного благополучия. И Евгений Николаевич видел, что они это делали добровольно, с охотой, без всякого нажима со стороны Марты, просто по внутренней потребности и из уважения к ней.

– Я так не могу, – запыхтел Вильский.

– А ты смоги! – приказала ему Марта и, легко вскочив с банкетки, понеслась на кухню, а потом в спальню, а потом снова на кухню… – Ну что ты, моя, так и будешь, как Илья Муромец, на печи сидеть? Вставай, котенок, обедом тебя буду кормить, зря, что ли, готовила? Думаю, вот моя придет, покувыркаемся, отдохнем и будем обедать.

– Ну уж, наверное, не покувыркаемся, Машка, – виновато признался Евгений Николаевич, как огня боявшийся фиаско в постели.

– Ну и ладно, моя! – легко отказалась от долгожданной «встречи на Эльбе» Марта. – Ты у меня мужчина крепкий, – проворковала она, – глядишь, к вечеру и кувыркнешься разок.

«Как бы мне к вечеру совсем не кувыркнуться», – подумал Вильский и попытался встать с банкетки. К голове резко прилила кровь, снова стало тяжело дышать, он закашлялся и тяжело опустился на мягкий бархат. Подошла Марта. Она словно почувствовала неладное, присела рядом.

– Женя… Мне кажется, тебе совсем нехорошо. Давай вызовем «Скорую»?

– Не надо, – наотрез отказался Евгений Николаевич, больше всего боявшийся, что вот сейчас погрузят на носилки и понесут вниз, а ноги будут разъезжаться в разные стороны и носки торчать из-под одеяла. – Я лучше полежу.

Марта легко опустилась на колени, сняла с Вильского обувь, не забыв при этом погладить его по лодыжке, как маленького ребенка.

– Давай, моя, вставай, – подставила она ему плечо. – В войнушку играть будем.

При слове «войнушка» Вильский криво улыбнулся: оно было из советского детства, когда торчали во дворе сутками и ползали на пузе от дерева к дереву.

– Вроде я раненый?

– Вроде да… – засмеялась Марта. – Ты у меня раненый генерал. И я тебя спасаю и тащу на себе волоком в блиндаж.

– Я в блиндаж не влезу, – поморщился Вильский, похоже, легко сжившийся с ролью раненого генерала.

– И не надо, – прокряхтела Марта. – Будешь лежать на свежем воздухе – под звездным небом.

– Согласен, – выдохнул Евгений Николаевич и опустился на кровать, выжидая, когда успокоится сердце и перестанет проситься наружу.

– Ложись, моя, – заворковала Марта, ослабила галстук и хотела было расстегнуть на Вильском ремень, но он оттолкнул ее руку и скривился так, что стало ясно – «не сметь».

– Гляди-ка, – засмеялась Марта Петровна, – злобный какой у меня генерал. Ему, значит, перевязку надо делать, он кровью истекает, а до себя дотронуться не дает.

– А куда я ранен? – простонал, увлекшись игрой, Евгений Николаевич.

– Куда-куда? – шутливо заворчала Марта. – В кувыркатель!

– Это плохо, – подыграл ей Вильский. – Без кувыркателя генерал не генерал.

– Еще какой генерал, – взволнованно прошептала Марта в ухо Евгению Николаевичу и улеглась рядом. – Хочешь, я тебя с ложечки покормлю, Женя?

– Ну что ты, Машка. Я же не при смерти, может, давление подскочило, может, простыл… А может, переволновался. Представляешь, пришел генерал предложение делать, а у него кувыркатель сломался. Что делать?!

– Ниче не делать! – Марта придвинулась ближе. – Лежать под звездным небом и не шевелиться. А кувыркатель я тебе быстро отремонтирую, – потянулась она к нему.

– Не сейчас, Машка, – отодвинул ее руку Вильский.

– И не надо, – легко согласилась Марта и тоже закрыла глаза.

Всю субботу они провели, лежа на кровати, в тихих разговорах о будущем, до которого теперь рукой подать, думала счастливая Марта Саушкина и еле сдерживалась, чтобы не сорваться и не позвонить Люле, или Маратику, или еще кому-нибудь, кто способен порадоваться за нее. «Видно, меня Бог любит», – пришла к такой мысли Марта и чуть было не высказала ее вслух, но тут вспомнила, что Евгений Николаевич дремлет, и замерла – капсулой, наполненной безудержной радостью.

– Чему ты радуешься? – проткнула капсулу соседка по лестничной клетке, врач по образованию, приехавшая в Верейск из Казахстана в конце девяностых годов. – Сколько ему лет?

– Шестьдесят семь, – напряглась Марта и безуспешно попыталась вспомнить ее имя: то ли Айгуль, то ли Агуль.

– На сколько тянет?

– Кто? – Марта Петровна не поняла вопроса.

– Ну, жених твой… Сколько весит?

– Не знаю, – пожала плечами Марта, для которой «своя ноша не тянет». – Я не взвешивала, Айгуль.

– Алемгуль, – автоматически поправила соседка и махнула рукой. – И не взвешивай, не надо. Видела я его, дышит как паровоз, килограммов тридцать точно лишние. Обследоваться надо.

– Да? – растерялась Марта, привыкшая справляться со всем при помощи трех «А»: аспирин, ампициллин, андипал. – А у кого?

– Ну, для начала хотя бы флюорографию сделать и общий анализ крови. Дальше скажу, когда увижу результаты. Кстати, тебе дача не нужна?

– Дача? – переспросила Марта Петровна.

– Дача, дача, – подтвердила соседка и, увидев, что Марта расстроилась, поспешила ее успокоить: – Да ты не расстраивайся раньше времени. Может, не так страшен черт, как его малюют.

– Да ладно, моя, – встрепенулась Марта Петровна. – Чему быть, того не миновать.

– Ну, это ты зря. – Алемгуль не понравилось ее настроение. – Чем раньше болезнь диагностировать, тем больше шансов на выздоровление. А то хорошо устроились! Каждую субботу хоть из дома беги, – недобро улыбнулась врач, и Марта пожалела, что поделилась с ней опасениями. «Завидует!» – догадалась она и решила особо не усердствовать: мало ли чего наговорить можно. Может, специально. Чтоб жизнь медом не казалась, рассудила Марта и отправилась восвояси, разрешив себе сохранить в памяти только одно слово. И это слово было «дача».

– Давай купим, – сразу же откликнулся Вильский, угнетенный подсчетами по строительству дома. – Видела ты ее?

– Нет.

– Так давай посмотрим, – предложил Евгений Николаевич и пошел к соседке за разрешением.

– Смотрите сколько хотите, – благожелательно позволила Алемгуль и впилась маленькими острыми глазками в лицо Вильского, безошибочно определив в соседском мужике тяжело больного человека. – Давно курите? – поинтересовалась она и обошла располневшего Евгения Николаевича кругом.

– Всю жизнь, – ответил тот и автоматически хлопнул себя по карману, где лежали сигареты.

– Надо бросать, – посоветовала соседка и протянула Вильскому ключи. – Найдете?

– Не уверен, – признался Евгений Николаевич. – Может быть, вместе съездим?

– Тогда поможете загрузить банки? – В Алемгуль проснулась рачительная домохозяйка.

– Помогу, – пообещал Вильский и повез женский батальон на заповедную дачу, где, по словам хозяйки, «и делать-то ничего не надо. Заезжай и живи, здоровье восстанавливай».

Дача и вправду была хороша. Не огород с сараем, а настоящий загородный домик с подведенной водой и туалетом внутри. Несколько смущали размеры, но и это скоро превратилось в достоинство, как только Марта заявила, что ей больше и не надо, у нее домработниц нет и гостям здесь делать нечего, потому что этот «шалаш», так окрестила она соседскую недвижимость, для двоих тютелька в тютельку.

– Подумаем. – Евгений Николаевич многообещающе посмотрел на хозяйку, а потом пошел по участку, внимательно изучая все, что попадалось у него на пути. Обойдя дом по периметру, Вильский заметил пару недостатков, не больше. Все остальное его, человека педантичного, приятно впечатлило: хозяйство было организовано по уму. Было видно, что человек, занимавшийся обустройством дома и примыкающего к нему сада, не понаслышке был знаком не только с ландшафтным дизайном, но и с технологиями бытового комфорта. «Надо брать», – решил про себя Евгений Николаевич, с удовольствием посмотрел на высокие ели и решительно направился к стоявшим у входа в дом женщинам.

– Внутри будете осматривать? – поинтересовалась Алемгуль, хорошо понимавшая, что продает.

– А как же, моя? – защебетала Марта, желавшая точно знать, что покупает.

Слово было за Вильским.

– Подумаю, – снова уклонился он от прямого ответа и уточнил цену.

– Восемьсот тысяч, – глядя Евгению Николаевичу прямо в глаза, объявила соседка и тут же добавила: – Цена окончательная. Торговаться с вами не стану, покупатели у меня есть. Просто не хотела в чужие руки, а тут вроде по-соседски…

– Ну, так по-соседски бы и уступила немного, – тут же вступила в торг Марта, видимо, намереваясь хотя бы немного, но сэкономить.

– А ты бы мне квартиру продавала, уступила бы? – Алемгуль была явно не промах.

– Ну, так то же квартира, моя. А это огород, – заюлила Марта.

– Это не огород, – оскорбилась хозяйка дачи.

– Ну как же не огород, – начала спорить Марта Петровна и в доказательство ткнула пальцем на грядку с взошедшим укропом.

– Ну и что? – с вызовом поинтересовалась Алемгуль.

– Ну и то, – с таким же вызовом ответила Марта, а потом рассмеялась и предложила перемирие: – Ну ладно, моя, восемьсот так восемьсот. Но оформление на тебе. И вывоз тоже.

– Какой вывоз? – опешила хозяйка дачи.

– Обыкновенный, – со знанием дела ответила Марта Петровна и незаметно подмигнула Вильскому: – Все лишнее придется вывезти. Мебель там, старье всякое, ковры…

– А сами с чем останетесь? – полюбопытствовала соседка, проверяя, насколько серьезны намерения покупателей. – С голыми стенами?

– А ты, моя, не переживай. Твое дело – продать, мое – купить. Да и еще: цену укажем при оформлении эту, что ты просишь. И проблем с налоговой никаких… А то не дай бог… – старательно закачала головой Марта, а Евгений Николаевич вытаращил на нее глаза. – Ну че, Жень? Будем думать?

– Будем, – поперхнувшись, выдавил Вильский.

– Я тоже тогда подумаю. – Алемгуль окончательно растерялась.

– Вот и отлично! – подвела итог довольная Марта, на лице которой читалось, что дело в шляпе.

– Ну, ты даешь, Машка! – восхитился за ужином Евгений Николаевич и с гордостью посмотрел на сидевшую напротив Марту. – Где это ты так научилась торговаться?

– Жизнь всему научит, – философски изрекла она и тут же раскрыла карты: – Я, между прочим, и чтец, и жнец, и на дуде игрец. Знаешь, кем только работать не приходилось, пока я эту золотую жилу не нащупала? И нянькой была, и сиделкой, и риелтором… Не человек, а мельница: куда ветер подует, туда и смотрю. И вот что я тебе скажу: все думают, что это мы профессию выбираем, а на самом деле это она сама на тебя наскакивает.

– Я так понимаю, от профессий у тебя отбоя не было?

– Правильно понимаешь, моя. Ниче в жизни не боялась: брала и делала. Зато теперь знаю: если что, не пропаду, без куска хлеба не останусь. И никакой мужик мне не нужен! – зарапортовалась Марта и даже выскочила из-за стола.

– А я? – напугался ее речей Вильский.

– А ты не мужик, – выпалила, не думая, Марта.

– Здра-а-асте, – расхохотался Евгений Николаевич. – Кто же я?

– Кто-о-о-о? – возмутилась разгоряченная Марта Петровна и обняла Вильского за шею. – Ты у меня кот! Роднулькин, Женюлькин. Киса моя! – целовала она его то в одну, то в другую щеку.

– Иди сюда, – рывком рванул ее Евгений Николаевич, и Марта повисла у него на плече, болтая ногами в воздухе.

– Же-е-еня! – похрюкивала она от удовольствия. – Уронишь!

– Не бойся, – успокоил ее раздувшийся от удовольствия Евгений Николаевич. – Я же не дурак: сдавать клад государству. Все мое чтоб со мной было. Будешь?

– Буду. – Марта разом стала серьезной. – А ты?

– Могла бы не спрашивать, – отпустил ее Вильский, и через секунду она уже сидела у него на коленях.

– Ага, – облизала Марта губы. – А потом скажешь, женила.

– Конечно, женила, – фыркнул в усы Евгений Николаевич. – И дачу заставила купить.

– Вот такая я молодец! – защебетала Марта и заерзала у него на коленях. – А что? Правда купишь?

– Куплю, – расщедрился Вильский.

– Так дорого же!

– Не дороже денег, – ухарски гаркнул он и предложил позвонить соседке.

– Не надо, – со знанием дела пресекла его порыв Марта. – Подожди пару дней, сама придет.

Так и получилось. Ровно неделю спустя образумившаяся соседка поскреблась в дверь со словами:

– Я тут со знающими людьми посоветовалась и решила.

– Вот и правильно, – упредила ее хитроумная Марта Петровна. – Не продавай. Хорошей цены не дадут, а за бесценок – себя не уважать.

– А-а-а… – начала заикаться хозяйка дачи, не зная, как выправить разговор в нужную сторону.

– Да, моя, – затараторила Марта. – Восемьсот – это не шутка. Даже я не возьму. Я тоже тут посоветовалась и решила: лучше гостинку куплю и сдавать буду, чем последние деньги в твою дачу вбухаю. Невыгодно!

– А если я уступлю? – заторопилась Алемгуль, встревоженная равнодушием покупателей.

– А зачем? – развела руками бывшая риелторша. – Десять тысяч мне погоды не сделают. Тебе – тоже.

– А если больше? – заглянула загипнотизированная отказом соседка в глаза непреклонной Марте.

– Больше – это сколько?

– Ну, пятьдесят… – замялась та.

– «Ну» или пятьдесят? – танком пошла на соседку Марта Петровна Саушкина.

– Пятьдесят…

И снова Марта не проявила заинтересованности, а только поцокала языком, как будто и этого ей было мало.

– Надо у Жени спросить, – наконец-то дрогнула она и, подумав, добавила: – И у Люли. И Маратику позвонить… Что скажут? Может, отговаривать будут: мол, дорого. Все-таки дача старая, земля родить не будет, кругом – ворье…

– Нет у нас никакого ворья, – обиделась Алемгуль. – Мы казакам за охрану платим. Уж сколько времени все чин чинарем.

– Не знаю, моя, – покачала головой Марта. – Люди другое говорят…

– Да откуда они, твои люди, знают-то? – возмутилась соседка, но ссориться не стала – решила еще подождать, вдруг дело сладится.

– А ты думаешь, я справки не навела? – Голос Марты вдруг стал въедливым и ворчливым. – Я, моя, столько лет риелтором проработала! Неужто спросить не у кого?

– Не знаю, – гордо ответила смуглая Алемгуль и посмотрела прямо в маленькие глазки покупательницы.

– Ну, тогда я тебе скажу, моя. Цену ты вздернула, дача твоя таких денег не стоит, и если мы с тобой сейчас не сговоримся, продавать ты ее будешь еще лет десять, а к этому времени чего только не случится: все под богом ходим. Поэтому решай сама… Будешь ты ее продавать или нет.

– Так я ж решила! – воскликнула попавшаяся на Мартин блеф соседка.

– Сколько? – втянула щеки Марта Петровна, отчего лицо ее стало похоже на кошачью морду.

– Семьсот пятьдесят.

– Не возьму, – молниеносно отреагировала Марта. – Снижай цену.

– Семьсот сорок, – засомневалась соседка, и лицо ее заметно погрустнело.

– Нет! – скрестила руки на груди Марта Петровна.

– Семьсот тридцать! – выпалила хозяйки дачи и чуть не заплакала. – Больше не могу. Хоть режь.

– И не надо, – тут же согласилась добившаяся своего Марта и, обняв соседку за плечи, повела ту на кухню «обмыть» покупку.

– А вдруг твой не возьмет? – больше для порядка засомневалась Алемгуль.

– Возьмет! – заверила ее Марта Петровна. – Я чего скажу, то и делает. Хочу шубу – будет шуба. Хочу в санаторий – на тебе санаторий. Захотела дачу – будет мне дача. Не муж, а золотая рыбка, – похвасталась она и схватилась за сотовый телефон, чтобы позвонить Вильскому.

Вот этого давно покинутая супругом соседка пережить не смогла и вкрадчиво посоветовала:

– Вот и береги свою рыбку, а то не ровен час и с крючка сорвется.

– Не сорвется! – уверенно сказала Марта. – От такой наживки, Гулечка, как я, мужик не отказывается.

– Везет тебе! – позавидовала «Алемгуль-Гулечка» и подумала: «Чухонка недоделанная!»

– Что есть, то есть, – согласилась Саушкина, не подозревая, о чем думает ее визави. – Стоит мне подумать, и все!

– Что все? – не поняла ее Алемгуль.

– И сбывается. Вот, например, нужно мне, чтобы Женя позвонил, и он звонит. Смотри. – Она взяла телефон, и ровно через пару секунд раздался звонок. На экране высветилась надпись «Валюха», но Марта Петровна не подала виду и нежно заворковала: – Да, моя. Конечно, моя. Как сказала, так и сделала.

– Алле! Алле! – закричала в трубку Валентина и, не дождавшись вразумительного ответа, спросила сама себя: – Не туда, что ли, попала?

– Перезвоню, – прокричала, пытаясь перекрыть доносившийся из трубки голос подруги, Марта и нажала на кнопку, чтобы прервать разговор. – Очень личное, – пояснила она соседке. – Даже неудобно. При посторонних.

Последние слова соседку обидели. Она им ни за что ни про что семьдесят тысяч подарила, а они ее в «посторонние». Все-таки правильно говорят: «Не делай добра, не получишь зла». А ведь сколько добра-то сделано! Давление померить – пожалуйста. Рецепт выписать – пожалуйста. Справку в бассейн – на, бери, пользуйся. Другая бы постеснялась, а эта – «в бассейн». В зеркало на себя посмотри, корова, скоро уж к зеркалу без справки не подойдешь, а туда же: бассейны, дачи, мужики, то один, то другой. Это за что же? За какие такие заслуги перед родиной?

– Пойду я, – вскочила Алемгуль и с еле скрываемой ненавистью посмотрела на счастливицу. – Дел полно!

– Да какие у тебя дела, моя? Детей нет, сама на пенсии, лежи, отдыхай, пятки почесывай. Не жизнь, а финское масло!

– Не пожелала бы я тебе такой жизни, – поджала губы соседка, а Марта возьми да и брякни в ответ:

– Да я ее сама себе бы не пожелала. Давай я тебя, Гуль, с мужиком нормальным познакомлю?

Соседка от этих слов потеряла дар речи, ибо подругой свою визави не считала, сроду ничем не делилась и в глубине души считала ее необразованной мещанкой, что, в сущности, соответствовало действительности.

– Давай, моя! Хоть здоровье поправишь, а то вон высохла вся без зарядки, – скабрезно улыбнулась Марта. – Скоро мумифицируешься.

– И тебе не хворать, – не осталась в долгу Алемгуль, искренне пожалев о том, что решила продать дачу, и не кому-то, а этой бестактной трясогузке. И мысленно пообещала себе сказать все, что думает, но только после того, как сделка будет завершена.

Все-таки врачи не зря дают клятву Гиппократа: полезная вещь, особенно в быту. Сказал – сделал.

– Ну вот, – протянул Вильский книжку на предъявителя. – Проверяйте.

– Семьсот тридцать, – подтвердила соседка и прищурилась. – А чего ж Марта не пришла? На себя оформлять будете?

– Зачем? – поинтересовался Евгений Николаевич и вздохнул. – Это для нее. Мне, надо сказать, дача нужна постольку-поскольку. Чтоб чистый воздух и елки шумели. Красивые у вас елки.

– Ели, – исправила его бывшая владелица дачи и внимательно посмотрела на Вильского. – Скажите, – как-то очень по-человечески уточнила она у Евгения Николаевича, – а вам не тяжело дышать?

– Тяжело, – признался Вильский и оглянулся, словно остерегаясь, что его услышат. – Такое чувство, что воздуха не хватает. Как будто до конца вдохнуть не можешь… – Евгений Николаевич попытался продемонстрировать, как это, и несколько раз судорожно вздохнул. На последнем вздохе с рубашки отлетела пуговица. – Перестарался, – закашлялся он и полез за сигаретами.

– Вот это зря, – прокомментировала жест Вильского Алемгуль и отточенным движением врача взяла его за запястье. – Не нравится мне ваш пульс… И вес.

– Мне и самому не нравится, – криво улыбнулся Евгений Николаевич и тут же добавил: – Видимо, надо сдаваться.

– Сдаваться вам надо давно, – поддержала его соседка. – Вы когда последний раз медосмотр проходили? Вы же, если я правильно понимаю, работаете?

– Работаю. Пока работаю.

– Ну и работайте. – Алемгуль вдруг стало жалко этого толстого рыжего человека, чудом оказавшегося в квартире напротив вместо того, чтобы осесть в ее собственной. – Но медосмотр надо пройти, – строго посоветовала она. – Поверьте.

– Да я прошел. – Евгению Николаевичу вдруг захотелось рассказать этой женщине, как он себя чувствует, но было неловко, потому что малознакомы, Машка говорила, что врач, а врачи не любят, когда с ними про болезни… Но вот если бы можно…

– Вы что-то хотели сказать? – Алемгуль словно почувствовала, о чем думает Вильский.

– Нет, – застеснялся Евгений Николаевич и предложил пройти к машине. – Вам же домой?

– Домой, – грустно улыбнулась Алемгуль, ловя себя на мысли, что с удовольствием бы пригласила этого человека к себе. Хотя бы просто на обед. Или на чай. Чем она хуже Марты? Да ничем! Но все равно было неудобно, и слова не выговаривались.

– У вас странное имя, – тяжело дыша, произнес Вильский. – Алемгуль.

– У вас тоже, – зачем-то сказала его спутница, но посмотреть на него не решилась.

– Обыкновенное: Евгений.

– У меня тоже обыкновенное: Алемгуль. Казашек часто так называют.

– Ни разу не слышал, – признался Вильский и вышел из машины, чтобы открыть дверь.

– Спасибо, – поблагодарила его Алемгуль и протянула руку.

– Вам спасибо, – раскланялся Евгений Николаевич и посмотрел на знакомые окна.

– Хотите, напою вас чаем? – Мартина соседка перехватила направленный на окна взгляд Вильского. – Лишние полчаса все равно ничего не решают.

– У меня талон к терапевту, – смутился Евгений Николаевич. – А ехать на тот берег. Уж извините…

– Тогда – в другой раз, – улыбнулась Алемгуль и тоже смутилась: она была года на три моложе Марты, но почему-то рядом с ней ощущала себя старухой, хотя, наверное, вполне еще могла бы связать свою жизнь с каким-нибудь мужчиной. Вроде Вильского. Но таких рядом не было. Точнее, если и были, то обязательно в амплуа чужого мужа.

– Что-то еще? – осторожно поинтересовался Евгений Николаевич, заметив, что Алемгуль медлит.

– Пожалуй, да, – наконец-то решилась она. – Позвоните мне после приема у терапевта.

– Зачем? – растерялся Вильский, тут же забывший о возникшем ранее желании рассказать этой женщине-врачу о том, что его беспокоит. – Вы у меня что-то подозреваете?

– Нет, – покраснев, улыбнулась Алемгуль. – Просто мне будет приятно узнать, что у вас все в порядке.

– Конечно, в порядке, – неожиданно вступила в разговор Марта Петровна Саушкина, вывернувшая из-за угла. – Я тебе и так это скажу, моя. К врачу ходить не надо. Правда, кот?

Евгений Николаевич поморщился: Марта явно провоцировала соседку, демонстрируя, «кто в доме хозяин». Все эти – «кот», «Рыжулькин», «Женюлькин» – не предназначались для чужих ушей, равно как и «Машка».

– Всего хорошего, – попрощалась с Вильским Алемгуль и, не оборачиваясь, направилась к подъезду.

– Чурка косоглазая, – прошипела ей вслед Марта и шикнула на Евгения Николаевича: – Я же просила при чужих меня Машкой не называть.

Вильский оторопел: интонация, с которой это все было произнесено, прозвучала впервые, а потому неприятно поразила его слух.

– А что, собственно говоря, случилось? – преградил он путь Марте, намеревавшейся проследовать за соседкой.

– А ниче, – хамовато ответила она и попыталась обойти Вильского.

– Как это – ничего? – возмутился Евгений Николаевич. – Ты появляешься из-за угла, встреваешь в наш разговор, делаешь это с неприкрытым вызовом, я бы сказал, довольно оскорбительно, а теперь, ничего не объясняя, как ни в чем не бывало собираешься уйти?

– А кому и что я должна? – Марта смело посмотрела в глаза Вильскому.

– Никому, – пожал плечами Евгений Николаевич и, через силу улыбаясь, достал из внутреннего кармана пиджака связку ключей и аккуратно, так, чтобы не звякнула, опустил ее той в сумку. – Никому, – повторил он и пошел к машине.

– Женя, – тоненько позвала его Марта и закусила губу. Вильский даже не повернулся. – Женя! – требовательно она окликнула его, но вместо ответа услышала, как хлопнула дверца. – Псих! – крикнула Марта вслед, но этого Евгений Николаевич, разумеется, слышать не мог.

Подъехав к мосту, Вильский по привычке остановился и, с трудом выбравшись из машины, медленно подошел к перилам.

– Здесь стоять нельзя! – сделал ему замечание прогуливающийся по пешеходной зоне охранник и махнул рукой в сторону припаркованной машины: уходи, мол.

– А где это написано? – поинтересовался Евгений Николаевич и перевесился через перила, пытаясь рассмотреть, как у основания бетонной дамбы плещется вода.

– Не положено, отец! – рявкнул одетый в камуфляж охранник, по виду совсем не молодой. Возможно, даже ровесник Вильского.

«Неужели я так плохо выгляжу?! – напугался Евгений Николаевич и внимательно посмотрел на охранника. – Сколько ему лет?» – стал лихорадочно соображать он и автоматически протянул человеку при исполнении пачку сигарет.

– Не положено, – интонация охранника стала менее категоричной.

– Что «не положено»? – Вильскому все-таки хотелось узнать его возраст.

– Курить на мосту не положено, – охранник покосился на проезжающий транспорт.

– Так не курите, – пожал плечами Евгений Николаевич. – А мне можно.

– Никому нельзя, – строго сказал мужик в камуфляже, и Вильский по выражению его лица понял, что именно об этом он и мечтает.

– А если там? – Евгений Николаевич показал глазами на забетонированный спуск под мост. Охранник замялся. – Не дрейфь, – вдруг панибратски объявил Вильский, пользуясь правом старшего, и первым начал спускаться.

Охранник тронулся за ним, не переставая озираться по сторонам. Курили вместе, как заговорщики, попутно жалуясь на жизнь. Но в меру, по-мужски. Периодически охранник называл Евгения Николаевича «отцом» и бранил новое начальство за то, что ввело эти дурацкие правила, превратив работу в тягомотину.

– Вот ты, отец, поди, на пенсии?

– На пенсии, – подтвердил Вильский, не вдаваясь в подробности. – А ты?

– А что толку-то, что я на пенсии? Разве на нее проживешь? Жена весь мозг вынесла: иди работай. Все работают – и ты давай. А что мне «все»? Я у себя один. Но с бабой не спорю. И ты, отец, не спорь. Есть у тебя баба-то?

Евгений Николаевич утвердительно кивнул головой: разговор с охранником начал его забавлять.

– Я вот даже думаю, – разоткровенничался охранник, – лучше бы ее не было.

– Может, ты и прав, – задумчиво произнес Вильский и посмотрел сквозь одетого в камуфляж мужика.

– Конечно, прав, – почему-то зашептал охранник, как будто всерьез остерегался, что его зловредная баба следит за ним, например, из-за опоры моста. – Это дело такое…

– А сколько тебе лет? – наконец-то Евгений Николаевич решил утолить свое любопытство.

– Шестьдесят шесть, – отрапортовал тот и горделиво расправил плечи.

– А мне шестьдесят семь, – признался Вильский и сгорбился: год разницы, а тот его «отцом» называет.

– Надо же! – удивился разговорчивый охранник. А я-то думал – лет семьдесят пять, не меньше. Очень ты это, отец, того. Здоровый! Пожрать, наверное, любишь.

«А вот и нет», – захотелось возразить Евгению Николаевичу, но он удержался и вспомнил, что в кармане лежит талон на прием к терапевту.

– Держи, «сынок», – протянул он охраннику пачку сигарет и начал подниматься вверх.

– А сам-то как? – спутник не отставал.

– А никак: больше не курю! – объявил Вильский и протянул руку. – Бывай!

– И тебе того! Похудеть, – расплылся в улыбке охранник и через секунду, предварительно подмигнув щедрому случайному товарищу, стал строгим и въедливым. – Вам туда, – показал он рукой на машину и пошел рядом строевым шагом.

К кабинету терапевта выстроилась огромная очередь. «Не пойду», – решил Евгений Николаевич и направился к выходу, но потом вспомнил слова Алемгуль и решил остаться: все равно день пропал. Так пусть хоть с толком.

На расшатанных стульях сидели старики и старухи, громко обсуждая последние политические новости вперемешку с рецептами из «ЗОЖ». Вильский почувствовал себя чужим на этой ярмарке человеческих недугов и снова испытал настойчивое желание уйти. Но вместо этого медленно прошелся по коридору, подолгу задерживаясь у стендов с информацией для больных.

«Кто за вами?» – поинтересовалась у него ветхая старушка в связанной крючком шляпе с накрахмаленными полями. «Не знаю», – ответил Евгений Николаевич и тут же навлек на себя гнев очереди: «Как это «не знаю»? А кто знает?» «У меня талон по времени», – начал оправдываться Вильский, почувствовавший себя неловко из-за того, что нарушил заведенный в больничных коридорах порядок. «У всех по времени», – не приняла его извинений любопытная старушенция и в качестве доказательства протянула свой талон: так и есть, на бумажке стояла цифра, явно не соответствующая истинному положению вещей. «Кто ж на время смотрит?» – хором возмутилась очередь. «Ну для чего-то время указывают!» – огрызнулся Евгений Николаевич и тут же пожалел об этом. «Это для дураков! – взвизгнула зловредная старушка и махнула талоном, как полковым знаменем. – Здесь живая очередь».

Борьба за правое дело закончилась неожиданно: из кабинета вышла угрюмая медсестра и поинтересовалась: «Вильский здесь?» Евгений Николаевич даже не сразу понял, что прозвучала именно его фамилия, и начал вместе со всеми, зараженный общим недугом недоверия, озираться по сторонам. «Я спрашиваю, Вильский здесь?» – снова объявила медсестра и собралась было выкрикнуть следующую фамилию, но Евгений Николаевич наконец-то сообразил, что к чему, и подошел к дверям кабинета.

– Это я.

Медсестра смерила его взглядом и неожиданно подобрела.

– Вот и хорошо. Пришла ваша флюорография.

– И что там? – внешне бесстрастно поинтересовался Вильский, сразу забыв о борьбе «очередников» за справедливость.

– Заходите, – радушно пригласила медсестра и толкнула дверь. – Сейчас врач вам все скажет.

«Дело плохо». – У Евгения Николаевича подкосились ноги.

– Вы Вильский? – не поднимая головы, полюбопытствовала сидевшая за столом врач.

– Я. – Евгений Николаевич закашлялся.

– Возьмите. – Убеленная сединами дама протянула ему развернутую выписку для предъявления в кадровую службу. – Это вам.

– Годен? – Вильский боялся услышать ответ.

– Годен, – хмыкнула врач и подняла глаза. – Все показатели в относительной норме. Скажем так, в соответствии с возрастом. Следите за весом, принимайте препараты для нормализации давления, отдыхайте в санатории два раза в год и работайте себе на здоровье.

– А флюорография? – Евгению Николаевичу было особенно интересно, что там.

– Ничего особенного, – пожала плечами врач и протянула Вильскому клочок бумаги с фиолетовым штампом, поверх которого было написано: «Легкие без изменений. Сердце увеличено».

– У меня сердце увеличено, – обратил он внимание на запись рентгенолога.

– Было бы странно, если бы оно у вас было неувеличено, – хмыкнула врач и снова опустила голову.

– То есть это нормально? – Вильский никак не покидал кабинет.

– Вас что-то беспокоит? – равнодушно поинтересовалась докторесса и лениво посмотрела на стоящего перед ней чрезмерно любопытного пациента.

– Да… – сначала вымолвил Евгений Николаевич, а потом, увидев, что в лице врача не было ни тени беспокойства, тут же отказался от своих слов и поменял «да» на «нет».

– Жить будете, – подмигнула ему медсестра и, не вставая из-за стола, прокричала в приоткрытую дверь: – Следующий!

Выйдя из поликлиники, Вильский долго искал, где припарковался. Списав все на волнение перед приемом, Евгений Николаевич трижды обошел стоявшее буквой «П» здание, прежде чем обнаружил собственную машину. «С ума сойти!» – удивился он своей забывчивости и полез в карман за сигаретами: пачки не было. Вильский почувствовал себя обворованным: внутри волной поднималось раздражение за решение бросить курить – и в первую очередь на себя самого: «Кто тянул меня за язык?!»

Уже через минуту Евгений Николаевич выезжал из больничного двора, точно представляя маршрут, который приведет его к табачному киоску. Он знал, куда ехать, и был уверен, что способен добраться до знакомого места с закрытыми глазами.

Остановив машину, Вильский выгреб из бардачка мелочь и вышел, но вместо киоска с надписью «Табак» обнаружил, что находится рядом с воротами своего НИИ. «Как я здесь оказался? – изумился он и почесал в затылке: – Видимо, задумался».

– «Шел в комнату – попал в другую», – процитировал он своим сотрудницам известную строчку из Грибоедова, но, обнаружив, что те мало знакомы с первоисточником, рассказал о нелепом недоразумении, с ним приключившемся.

– И не переживайте, Евгений Николаевич! – бросились успокаивать его женщины. – С кем не бывает?!

– Раньше со мной такого не было, – честно признался Вильский и уселся за рабочий стол. На часах было ровно двадцать пять шестого, пять минут до конца рабочего дня. «Зачем, дурак, ехал?» – горько усмехнулся он и пообещал себе забыть про нетипичный для себя промах.

Пытаясь реабилитироваться в глазах подчиненных, Евгений Николаевич объявил рабочий день законченным и распустил коллектив ровно за минуту до сигнала.

– А вы? – торопили женщины Вильского и из чувства солидарности не торопились покидать рабочее место.

– А что я? – пожал плечами Евгений Николаевич и начертил на листке бумаги два прямоугольника, в каждом из которых красовалась заглавная буква «М». «Вот они, красавицы, – подумал Вильский, видимо, имея в виду Марту и Киру Павловну. – Обе на «М».

– Идите домой, Евгений Николаевич, – всполошился женский батальон Вильского.

– Сейчас, – пообещал начальник и начал рыться в карманах в поисках печати. Там ее не было. «Неужели бросил Машке в сумку вместе со связкой ключей?» – похолодел Вильский и представил, что вот сейчас ему придется снова садиться в машину, ехать на другой берег, объясняться с Мартой, потом с матерью. Как никогда, Евгению Николаевичу захотелось остаться одному – положить голову на руки и мирно подремать в собственном кабинете.

– Что вы ищете? – забеспокоились женщины, видя, как начальник пытается мучительно что-то вспомнить.

– Печать, – жалобно произнес Вильский и судорожно выдвинул верхний ящик стола.

– Да вот же она, – с готовностью указали сотрудницы на висевшую прямо перед глазами начальника пропажу: печать преспокойно дожидалась своего часа на правом верхнем углу компьютерного монитора.

– Черт! – ахнул Вильский и побагровел от напряжения. – Да что это за день-то сегодня?

– Полнолуние, – успокоила его одна из сотрудниц. – Возьмите больничный, Евгений Николаевич. Все равно завтра пятница. Отоспитесь. Отдохните.

– Рано вы меня, девки, в запас списываете! – грубовато пошутил Вильский, но в глубине души обрадовался проявленной заботе.

– Да мы не списываем! – в один голос воскликнули сотрудницы. – Просто переживаем.

– Не переживайте, – успокоил их Евгений Николаевич. – Я воробей стреляный. До Африки, если что, долечу. А не долечу – развейте мои перья над родной рекой. Чтоб, помните, плывут пароходы – привет воробью, летят самолеты – привет воробью, а пройдут пионеры… – У Вильского перехватило дыхание, и он мучительно закашлялся.

– Да ну вас, Евгений Николаевич, – отказались подыграть ему женщины и как-то совершенно по-бабьи погнали домой. – Идите уже. Хватит!

– И то правда, хватит! – согласился Вильский и начал выбираться из-за стола.

В тот вечер, добираясь с работы, Евгений Николаевич совершенно незаметно для себя заснул за рулем. На его счастье, улица, где он вырос и где жила его мать, была довольно далека от оживленных городских путей, поэтому никакой трагедии не случилось, если не считать ужаса, который Вильский испытал, проснувшись от резкого толчка. Передние колеса автомобиля ударились о бордюр, и Евгений Николаевич автоматически выдернул ключ из замка зажигания.

«Что со мной? – Вильский чуть не плакал от ощущения, что над ним сгущаются тучи. Чувство опасности томило его во многом еще и потому, что мир отказывал ему в былой четкости и простоте. То, что казалось непреложным, изменяло, а то, что всегда мыслилось как невозможное, предназначенное для других, дышало у него за спиной. – Неужели у меня Альцгеймер?» – поставил себе диагноз Евгений Николаевич и, достав из бардачка блокнот, начал спешно записывать пин-коды зарплатной и пенсионной карт. На всякий случай Вильский по памяти записал паспортные данные, имена детей, их сотовые телефоны, телефон Марты, телефон матери и даже телефоны временно выпавших из его жизни школьных товарищей – Вовчика и Левчика.

На удивление легко выстроились в столбик все доступные ему трудные одиннадцатизначные комбинации цифр. Тогда он решил проверить себя еще раз и к каждому имени приписал дату рождения. И снова память не подвела. Но и этого ему показалось мало. Закрыв глаза, Евгений Николаевич вспомнил, кто и как сидел в классе. Для этого он составил развернутую схему каждого ряда и подписал имена и фамилии.

Последнее убедило его в том, что до Альцгеймера еще далеко, но от этого легче стало ровно на одну минуту, а потом накатила такая тоска, что Вильский решил позвонить Вовчику Реве и по старой памяти пригласить его в гараж.

– Я не могу, – тут же отказался школьный товарищ, почувствовавший в голосе друга странное волнение. – Хочешь, приходи ко мне. Только у меня Зоя болеет.

Возникший в воображении вид хворающей Зои вернул Вильского к действительности. «Надо что-то делать!» – решил он и позвонил Вере с просьбой найти хорошего невропатолога.

– Хорошо, – согласилась «потрясти давние связи» старшая дочь и пообещала привлечь мужа.

– Это не срочно, – тут же объявил Евгений Николаевич, как только почувствовал, что к вечеру дело сдвинется с мертвой точки.

– А что у тебя? – поинтересовалась Вера и приготовилась слушать, но вместо этого получила подробный отчет о жизни Киры Павловны, который Вильский сочинил прямо на ходу. Такая словоохотливость ввергла его дочь в уныние: она сразу же почувствовала, что с отцом что-то не так.

– Давление, – вывернулся Евгений Николаевич, не нашедший в себе сил рассказать, как в течение дня он умудрился, во-первых, потерять машину возле поликлиники, во-вторых, ошибиться адресом и, в-третьих, заснуть за рулем.

– Сколько?

– Уже нисколько, – хмыкнул Вильский. – Полнолуние.

– Папа, – Вера не верила ни в какие приметы, – ты как старая бабка. Какое полнолуние? Еще скажи, плохой сон увидел. Зачем тебе невропатолог?

– Вера Евгеньевна, могут же у меня быть от тебя какие-то свои мужские секреты?

– Могут. – Вера тут же признала право отца на личную жизнь и с трудом удержалась, чтобы не полюбопытствовать, как это жить с относительно молодой женщиной и соответствовать ей во всех смыслах. По-женски ей показалось, что дело именно в этом. Никаких других объяснений она не видела, предполагая, что только бессонная ночь способна спровоцировать резкий скачок давления.

– Позвони, как договоришься. – Голос Вильского дрогнул.

«Не вешай трубку!» – хотела прокричать ему Вера, но вместо этого строго сказала:

– Мне кажется, ты не справляешься с нагрузками.

– Да ладно? – усмехнулся Евгений Николаевич, моментально догадавшись о том, что имела в виду дочь. – С какими?

– С любыми. – Вера была предельно корректна. – Все-таки тебе шестьдесят семь лет, а ты…

– А я… – Вильский попытался спровоцировать дочь на открытое проявление недовольства, но она отцовский вызов не приняла и, как обычно, ушла в сторону.

– Я просто за тебя беспокоюсь. – Вера попыталась произнести эту фразу нейтрально, но Евгений Николаевич почувствовал сконцентрированный в ней детский страх.

– Не беспокойся, Вера Евгеньевна, – браво засмеялся он и загрохотал в трубку.

– У тебя бронхит? – оживилась дочь Вильского.

– Наверное. – Евгений Николаевич с благодарностью подумал о Вере: конечно, она права, у него бронхит курильщика. Этот диагноз звучал обнадеживающе и обещал по крайней мере еще лет десять жизни.

– Папа, бросай курить, – в который раз посоветовала Вера, успокоенная собственным открытием.

– Уже, – объявил Вильский и почувствовал, что разговор с дочерью начал его тяготить.

– Вот и отлично, – похвалила отца Вера и, окончательно успокоившись, попрощалась.

– Курил! Курю! И буду курить! – проворчал Евгений Николаевич и снова с остервенением схватился за крышку бардачка. Привычка прятать пачки с сигаретами в разных местах не подвела его и на этот раз. Внутри завалялась наполовину пустая коробка: Вильский мысленно перекрестился и решил выйти из машины, чтобы покурить, опершись на капот, но, представив весь порядок действий (выйти – покурить – сесть обратно – завести машину – въехать во двор – поставить в гараж), передумал и просто распахнул дверцу.

«Совсем, черт рыжий, обленился!» – подумала наблюдавшая за сыном Кира Павловна и отошла от окна: как ни странно, ничего необычного в поведении Вильского она не заметила.

Не заметила этого и Марта, примчавшаяся на такси ради примирения. Застав своего «Кота» сидящим на скамейке, она смело бухнулась рядом и, запыхавшись, объявила, что жить без «Женюлькина» не может, поэтому никакая дача ей не нужна и не надо ее, приличную женщину, с дерьмом смешивать, потому что она из тех, что зовутся декабристками. Или вместе, или никак, но на всякий случай – заберите, Евгений Николаевич, ваши ключи от приобретенного имущества, да и гори оно синим пламенем.

– Машка, – расплылся в улыбке Вильский и почувствовал, что дышится так же, как после грозы: ощутимо приятно и полной грудью. – Какая же ты у меня…

– Какая? – Марта тут же вставила свою руку в его и воровато посмотрела на окна Киры Павловны: так и есть, неугомонная бабка скрывалась за тюлем, как собака за хозяйским забором. – Может, ко мне поедем? – Марта Петровна облизнула губы и сузила свои и так узкие глаза.

– Ох, лиса, – покачал головой Евгений Николаевич и поцеловал ее в нос. – Чего ж шумела?

– Чего-чего, – нахмурилась Марта, но тут же честно призналась: – А ты бы, моя, не шумел, если бы меня у тебя из-под носа уводили?

– Я бы не шумел. – Вильский нацепил на лицо строгое выражение, а потом хмыкнул и рассмеялся: – Я бы отстреливался!

– Вот и я отстреливалась, – объяснила свое поведение Марта и с ненавистью подумала об Алемгуль. – Мало того, что понаехали, еще и за наших мужиков цепляются, чурки узкоглазые.

– Перестань, – поморщился Евгений Николаевич, видеть Марту такой ему было неприятно.

– А вот и не перестану, – пригрозила она ему и тут же заворковала: – Поехали, моя. Сексодром пустует. У меня гусь в духовке. Ради тебя старалась. Думала, посидим, поужинаем, покупку обмоем. Кувыркнемся разок-другой. Ну, сколько можно на нее смотреть? – жалобно поинтересовалась Марта и перевела взгляд на окна Киры Павловны.

– Немного еще, – пообещал ей Вильский и снова поморщился.

В сущности, Марта Петровна Саушкина матери Евгения Николаевича смерти не желала. Живет и пусть живет. Главное, чтоб не лезла и им с Женей не мешала. Но ведь той закон не указ. До девяноста лет дожила, а все никак не привыкнет: вырос сынок-то, вырос и к другой тетеньке ушел. «Я от бабушки ушел. Я от дедушки ушел. И от тебя, Кира-Дыра, тоже уйду», – захотелось произнести Марте, но вместо этого она прильнула к Вильскому и, заглядывая ему в глаза, спросила:

– Может, тогда я останусь?

– И охота тебе? – ухмыльнулся Евгений Николаевич, представив, как изнеженная Машка пойдет в их с матерью уборную, абсолютно не приспособленную для нормальных людей, и будет там приводить себя в порядок: чистить зубы, расчесывать волосы, а потом на цыпочках возвращаться к нему в комнату под неодобрительное ворчание бодрствующей Киры Павловны.

– Конечно, моя, – залепетала Марта. – Куда иголочка, туда ниточка.

– Давай лучше я тебя отвезу, – предложил Вильский и с опаской подумал, что, если она сейчас согласится, ему придется заводить машину, ехать на другой берег, а потом возвращаться в ночь. Но Марта уезжать не хотела и, отбросив прочь мысли о неудобствах, повела своего Женюлькина за руку к подъезду, не переставая нести какую-то несусветную чушь типа «рай в шалаше», «во дворце и урод – царь», «хлебать, так вместе, спать, так рядом».

– Вместе идут, – тут же сообщила Вере Кира Павловна и второпях повесила трубку. – Ой! – простонала она, как только влюбленные вошли в квартиру. – Господи! – Она схватилась за сердце. – Что же это?

Вильский с Мартой переглянулись.

– Целый день одна, – не поднимая головы, принялась выговаривать Кира Павловна, при этом опираясь на этажерку, где стоял телефон. – Хотела «Скорую» вызвать, – жалобно обратилась она к Марте. – И не смогла. Веришь, Марья, рука не поднимается.

– Я сейчас вызову, – схватила наживку Марта и бросилась к старухе в то время, как Евгений Николаевич внимательно вглядывался в лицо матери. «Притворяется, – безошибочно определил он. – Иначе бы Марьей не назвала. Просто бы заголосила».

– Не на-а-ада, – словно услышала его Кира Павловна и, видя, что сын не предпринимает никаких шагов, решила поторопить нерасторопного дитятю. – Что стоишь?! Положи меня!

Вильский сориентировался моментально: мать стоит, опершись на этажерку, отклячив при этом зад, значит, или звонила, или болтала по телефону, «тачанки» рядом не было, дошла сама. «Точно притворяется!» – пришел к выводу Евгений Николаевич и предложил Кире Павловне сразу собрать вещи.

– Зачем? – в голосе великой артистки появилась подлинная озабоченность.

– В больницу поедешь, – строго объявил Вильский и скомандовал: – Марта, звони, вызывай, а то будем в кровать укладывать, не дай бог, тромб оторвется. Сейчас на кресло ее посадим, на нем и вынесем. Ты только скажи, – обратился он к матери, – где у тебя чего, чтоб Машка сложила.

Теперь крючок застрял в губе Киры Павловны.

– Не поеду никуда, – заартачилась она и с укоризной посмотрела на сына. – Ждешь не дождешься меня сплавить.

– Да ты что, моя! – вступилась за Евгения Николаевича Марта со свойственной ей простоватостью. – Другой бы уж сдал тебя в богадельню, а этот, – она кивнула головой в сторону Вильского, – даже ко мне не переезжает, тебя стережет.

– Это не он меня стережет. – Кира Павловна за словом в карман не лезла. – Это я его добро стерегу. Видала, сколько барахла дорогого у него? – довольно бойко махнула она рукой, показывая на комнату Евгения Николаевича. – Если б не я, неизвестно, чего б тут было.

– Здесь бы был ремонт, – не сдержалась Марта и боязливо оглянулась на Вильского.

– Мне ваш ремонт не нужен! – заявила Кира Павловна.

– А чего ж, моя, так, что ли, хорошо?! – Марта Петровна показала на выкрашенные голубой масляной краской стены коридора.

– А чем плохо? – удивилась мать Вильского.

– Хватит! – прикрикнул на обеих Евгений Николаевич, всерьез опасавшийся, что дело закончится склокой.

– На чужой роток не накинешь платок! – тут же нашлась, что ответить, Кира Павловна и, забыв, что пять минут назад пыталась сымитировать сердечный приступ, зацепилась за косяк и сделала пару шагов в сторону своей комнаты.

– А ты говоришь, переезжай, – скривился Евгений Николаевич и распахнул дверь в зал, чем до смерти напугал забредшую туда кошку. – Пошел вон, кошак! – гаркнул Вильский и подтолкнул Марту. – Давай, Машка, заходи. Будь как дома.

– Правильно, – выкрикнула из своей комнаты Кира Павловна. – Бей, ломай.

В ответ Вильский демонстративно закрыл дверь.

– Я же тебе говорил, – с извиняющейся интонацией обратился он к Марте. – Давай отвезу.

– Ладно, моя, – заметно погрустнела Марта. – Я и сама уеду. На такси. Побуду немного и соберусь.

Известие, что сегодня она не останется, бальзамом пролилось на душу Евгения Николаевича. Сегодня, как никогда остро, ему хотелось ночевать одному, по-царски раскинувшись на своем кожаном холостяцком диване. Вильский с благодарностью обнял Марту и предложил выпить виски в честь приобретения совместной недвижимости, а заодно и примирения.

– Не хочу, – неожиданно отказалась она, видимо, ощущая себя несправедливо обиженной: бежала – и на тебе, пожалуйста, снова на старт.

– Машка, – Евгений Николаевич развернул ее к себе, – ты на меня обиделась, что ли?

– Нет. – Марта капризно поджала губы, всем своим видом демонстрируя обратное.

– Не обижайся ты на меня, Машка. У меня сегодня день какой-то неудачный. Правда, все из рук валится. Куда ни сунусь, везде ерунда какая-то получается…

Вильский чувствовал, что называть день, прошедший под знаком приобретения дачи, неудачным было нельзя, но следить за выбором слов у него не было сил. И он говорил что хотел, нисколько не заботясь о том, что будет понят неверно. И чем искреннее в своих порывах был Евгений Николаевич, тем тише становилась обычно бойкая Марта, присвоившая себе право «вертеть любовником так, как считала нужным».

– Может, уедем куда-нибудь? – робко предложила присмиревшая Марта Петровна и, сбросив с ног туфли, улеглась на диван, предварительно отодвинув в сторону постельное белье, не убранное с утра.

– Куда-а-а?! – Евгений Николаевич присел рядом. – Ты же видишь, Машка. С ней что ни день, то праздник.

– У тебя две дочери, моя. Могли бы за бабкой присмотр организовать.

– А ты думаешь, он не организован? – вступился за дочерей Вильский. – В субботу к ней Нютька, в воскресенье – Вера. А ведь у них тоже свои дела, семьи.

– А ты-то чем хуже? – усмехнулась Марта и поправила волосы надо лбом. – У тебя что? Своих дел нет? Или я тебе не семья?

– Ты мне, Машка, не семья. Ты мне, – Евгений Николаевич бережно провел рукой по ее бедру, – среда обитания. Знаешь такую программу?

– Это где всякие ужасы показывают? – надулась Марта.

– Ужасы – это здесь. – Вильский кивнул головой на дверь, они переглянулись. – А настоящая среда обитания – это когда легко дышится, крепко спится и сердце бьется без перебоев.

– Бедный ты мой, Женюлькин-Рыжулькин, – потянула его за руку Марта, и Евгений Николаевич лег рядом, положив руки под голову.

– Помнишь, я тебе рассказывал про цыганку? Монету еще показывал… Может, уже не действует мой талисман, Машка? Поизносился? И вообще, я неправильно эти жизни считал? И сейчас у меня не конец, а середина, а впереди – она? – Он снова показал головой на дверь.

Марта не хотела уступать свое место Кире Павловне. Ей нравилась эта история про цыганку: три женщины – три жизни. И она, Марта, последняя. Последняя любовь Евгения Вильского, что само по себе звучит обнадеживающе, потому что вселяет уверенность: такая женщина, как она, – настоящий подарок. Что может быть лучше?!

– Эх, моя! – Марта прилегла на грудь Евгения Николаевича и вжалась в нее так, что услышала не просто как бьется «увеличенное» сердце Вильского, но и то, как он дышит: внутри что-то лопалось и свистело. – Подожди-ка. – Она потерла ухо и снова приложила его к груди.

– Чего там? – скосил глаза на ее рыжий затылок Евгений Николаевич.

– Прям фабрика-кухня какая-то! – попробовала пошутить Марта и отодвинулась – ей впервые было страшно слышать, как работает человеческий организм.

– Динамо-машина, – поддержал тему Вильский и закрыл глаза.

Они лежали в полной тишине затянутой полумраком комнаты, не реагируя ни на что и прилепившись друг к другу как две створки одной большой раковины: на двоих одно сердце, одно дыхание, одна жизнь. «Последняя», – все время думал Евгений Николаевич, но страшно не было. В теле появилась какая-то странная весомость, свидетельствующая о том, что душа в нем застряла надолго, заплутавшись в таинственных сплетениях сосудов и капилляров. «Попробуй, выберись», – обратился к ней Вильский и открыл глаза.

– Машка… – Он нежно поцеловал Марту и по-отечески погладил по голове.

Не открывая глаз, она потянулась и скользнула рукой по направлению к брюкам, чтобы расстегнуть перерезавший Вильского надвое ремень. Но Евгений Николаевич поймал ее руку где-то на половине пути и прошептал: «Завтра». «Завтра?» – лукаво посмотрела на него Марта, и в ее взгляде запрыгали маленькие дьяволята. «Завтра», – снова поцеловал ее Вильский и потянулся за телефоном.

– Вызываю?

– Вызывай, – выдохнула неудовлетворенная Марта, но кручиниться не стала и, легко поднявшись, толкнула Евгения Николаевича в бок. – Завтра отработаешь, Кот.

Похоже, разговаривавший с диспетчером такси «Кот» в этот момент был готов на все, поэтому согласно закивал головой: так и будет.

Машина за Мартой примчалась со скоростью реактивного самолета. «Выходите!» – позвонил снизу водитель, и Марта Петровна спешно засобиралась.

– До завтра, – чмокнула она Вильского сначала в левый ус, потом – в правый. Сильно прижалась и призывно качнула бедрами.

– Позвони, что доехала, – пробурчал размякший Евгений Николаевич и встал в проеме, провожая спускавшуюся Марту взглядом. Последнее, что он видел, – это был ее рыжий затылок, вспыхнувший на мгновенье.

– Умчалась? – проскрипела Кира Павловна, измученная тишиной: впервые из комнаты, где заперся ее сын с любовницей, до нее в течение двух часов не доносилось ни звука. – А я уж думала завтра в контору идти.

– В какую контору? – не сразу понял, о чем говорит мать, Вильский.

– В жилконтору. – Кира Павловна, опираясь на «тачанку», показалась в дверях. – Новый день – новая песня. Думаю, выписывать тебя надо, а то неровен час и жену приведешь. Будешь жениться-то? – сверкнула она глазами.

– Буду, – незатейливо ответил Евгений Николаевич и направился на кухню, Кира Павловна прикатила следом.

– А зачем? Чего тебе так не живется? – Видимо, тишина, стоявшая в комнате во время визита Марты, не на шутку ее встревожила. – Все у тебя есть: мать, квартира, девчонки, две жены-разведенки… Третья-то зачем? Гуляй, коли нравится. А не занравится, спрос не велик: мама, мол, старенькая, уход нужен. – Похоже, Кира Павловна решила поменять тактику.

– Слушай меня внимательно, «старенькая мама», – тяжело дыша, произнес Вильский, попутно наливая себе чай. – Я с ней не «гуляю», я ее люблю и собираюсь с ней жить…

– А я, значит, тебя задерживаю? – без единой слезинки в голосе глухо произнесла Кира Павловна.

– Задерживаешь, – жестко выговорил Евгений Николаевич и сел за стол.

– Это еще кто кого задерживает, – поджала губы потемневшая лицом бабка и попыталась развернуться на раз, но не сумела и засуетилась. Вильскому стало ее жалко.

– Да ты не серчай, мать, – очень по-человечески попросил он. – День сегодня такой: ни уму ни сердцу.

– Магнитные бури. Вспышки на солнце, – повторила Кира Павловна фрагмент метеорологического прогноза и наконец-то повернулась к нему спиной.

– Полнолуние, – зачем-то добавил Евгений Николаевич и поднялся, чтобы остановить засеменившую из кухни мать, но не успел и снова сел за стол, чтобы закурить сигарету.

– Не кури! – прокричала ему из комнаты Кира Павловна, почувствовавшая запах дыма. – Мне дышать нечем!

– Это мне дышать нечем, – пробормотал себе под нос Вильский и уставился в кружку с чаем. Из чайного зеркального круга на него смотрело раздувшееся книзу лицо с торчащими, как щетка, рыжими усами. «Ну и рожа», – хмыкнул Евгений Николаевич и сделал глоток. «Гадость!» – отчетливый вкус бергамота напоминал дешевый одеколон. «Как она его пьет?» – подумал он о матери и вспомнил, что Кира Павловна расходует не более одного чайного пакетика в день, не испытывая никакого дискомфорта от того, что цвет чая становится все светлее и светлее.

Вильский хотел было выплеснуть чай в раковину, но поленился и заменил чай очередной сигаретой. Потом он долго сидел, уставившись в одну точку, периодически засыпая и всхрапывая.

– Иди ложись! – прокричала из своей комнаты Кира Павловна, до которой доносился зычный храп сына.

– А? – вздрагивал Вильский, а тлеющая сигарета обжигала желтоватые от табака пальцы.

– Вот тебе и «А»! – ворчала Кира Павловна, думая, что сын нарочно, из вредности, отказывается перейти в зал и специально жжет ее электричество. То, что он же за него и платит, она сейчас как-то позабыла. – Что за человек, господи ты боже мой! Ни уму ни сердцу: и у той не живет, и у этой. Женька! – требовательно звала она Евгения Николаевича и елозила «тачанкой» по полу. – Иди! Иди ложись!

Вильский тряс головой, не сразу понимая, чего хочет от него мать, а потом вспоминал, что еще не отзвонилась Марта, и ждал, когда пропиликает сотовый. А тот все не звонил и не звонил.

Наконец Кира Павловна не выдержала изоляции и довольно бойко притащилась на кухню, толкая перед собой ортопедическое кресло.

– Женька! – подобралась она поближе к сыну и оказалась вровень с ним, сидящим за столом. – Слышишь, что ли?

Евгений Николаевич не реагировал. Тогда Кира Павловна склонилась к его выдающемуся животу и попыталась услышать, бьется ли сердце. Вместо ритмичного постукивания из груди Вильского вырвался взрыдывающий храп, и Евгений Николаевич мучительно закашлялся.

– Живой, – удовлетворилась бабка и на всякий случай «откатила» на два шага назад. – И че ты сидишь?

Вильский обвел мутными глазами кухню, словно пытался определить, где он находится, и с любопытством посмотрел на подпрыгивающую от нетерпения Киру Павловну.

– Марта звонила?

– Не звонила, – торжествующе произнесла бабка и качнулась из стороны в сторону. – Забыла, видимо. Поди, пришла, тапки скинула и в ванну. Как бы не уснула твоя царевна, а то я радио слушала, так там часто говорят, что случается с одинокими пенсионерами, которые живут без детей, без плетей. Бога гневят да небо коптят.

Смысл ее слов до Евгения Николаевича дошел не сразу. А когда дошел, изрядно развеселил его, клюющего носом.

– Слушай, мать, ну вот что она тебе покоя не дает? Ты прямо ее со свету белого сжить готова?

– Готова, – гордо произнесла Кира Павловна и даже стукнула креслом об пол. – Потому что я мать! Мать, а не мачеха и не теща. Когда моего ребенка обижают, пусть он и дурак, жальче жалкого.

Слышать о себе, что он ребенок, Вильскому было странно. Евгений Николаевич в удивлении уставился на мать.

– А кто ж меня обижает?

– Эта. – Кира Павловна кивком головы показала на телефон. – Приехала, душу растравила и умчалась. «До завтра, моя!» – очень похоже передразнила она Марту.

– Это я ее попросил, – объяснил причину отъезда Вильский и кисло улыбнулся. – Как-то, знаешь, не по себе мне сегодня…

– А то я не вижу! – моментально откликнулась Кира Павловна, довольная «изгнанием» соперницы из жизни сына хотя бы на одну ночь. – Даже сидя храпишь. Совсем, что ли, поистаскался.

Евгений Николаевич это «поистаскался» пропустил мимо ушей и, показывая на грудь, пожаловался:

– Дышать тяжело. Как будто воздуха не хватает. Как будто воздушный шар внутри надули, того и гляди взлечу, – попытался он пошутить и для пущей убедительности хмыкнул в усы.

– Это бывает, – моментально среагировала Кира Павловна. – У меня вот тоже иногда здесь как начнет теснить, как начнет теснить, сразу думаю: «Все, последний, мамочка, аккорд. Пора заказывать оркестр».

– Ну?

– Ну а потом отпустит, и думаю: чего заказывать-то раньше времени?! Покатаюсь еще…

– Чаю будешь? – неожиданно предложил ей сын, словно вырванный этим пустячным разговором из небытия.

– И то можно. – Кира Павловна явно впала в благодушие и даже ни слова не сказала по поводу того, что ни один нормальный человек на ночь глядя чай не пьет. Водички глотнул – и на боковую.

Вильский встал, чтобы зажечь газ, и почувствовал в ногах свинцовую тяжесть, словно не на ногах стоял, а на двух железных опорах. Евгений Николаевич словно непреднамеренно посмотрел вниз и напугался: ему показалось, что очень сильно отекли ноги.

– Уронил, что ли, чего? – поинтересовалась поймавшая взгляд сына Кира Павловна и тоже уставилась вниз. – Ба-а-а, Жень, ноги-то у тебя как раздуло!

– Ну не больно-то и раздуло! – храбрился Вильский и с тоской смотрел на онемевший телефон. – Как обычно вечером.

– Ну не знаю, – усомнилась Кира Павловна и для порядку шаркнула своей высохшей ножкой. – Не будем тогда чай пить?

– Будем, – успокоил мать Евгений Николаевич и чиркнул спичкой: рукам тоже было не очень комфортно, как будто он их продержал часок без перчаток на морозе, а потом те в тепле начали разбухать. Вильскому вдруг стало настолько не по себе, что он предпочел сесть за стол и потянулся за пачкой с сигаретами.

– На… – Доброта Киры Павловны не знала предела. – Кури! Хоть мужиком в доме запахнет, а то все одна и одна. Слова не с кем молвить.

– Не хочу, – не к месту взбрыкнул Вильский и отодвинул от себя сигареты. – Бросать буду.

– Зачем?

– Надо.

В этом смысле мать и сын стоили друг друга. Обходясь самым примитивным набором слов, они умудрились сказать друг другу все, о чем молчали несколько лет. «На самом деле я тебя люблю», – телеграфировал Вильский Кире Павловне. «А то я не знаю!» – соглашалась с ним она. «А раз знаешь, зачем все эти турусы на колесах возводишь?» «А то как же? Без них жизнь не жизнь, любовь не любовь». «А если я уйду?» – робко звучал вопрос Евгения Николаевича в неожиданно возникшем коридоре абсолютного взаимопонимания. «Так иди, – пожимала плечами Кира Павловна. – Это ж не страшно, потому что не навсегда. А нагостишься, придешь». «Конечно, приду», – пообещал Вильский, и в груди освободилось место для воздуха. «Но только недолго!» – для острастки погрозила сыну мать, а глаза ее сверкнули озорным огоньком. И тогда Евгению Николаевичу показалось, что вот перед ним стоит молодая Кира, а на ней ярко-голубое платье аквамаринового кримплена и бойкий перманент в волосах. И уже чудилось, что где-то поблизости ходит Анисья Дмитриевна, а в другой комнате вкусно шуршат отцовские газеты. И так захотелось обратно в юность, где жизнь была одна-единственная и принадлежала только ему.

– Иди отдыхай, мама, – незнакомым молодым голосом произнес Вильский и грустно улыбнулся встревоженной Кире Павловне.

– А ты? – забеспокоилась она о нем и даже в волнении вытерла об себя руки.

– И я спать, – заверил мать Евгений Николаевич и пошел проводить ее до комнаты.

– Чего ж думаешь? Не дойду? – завертела головой Кира Павловна, не умеющая принимать сыновнюю нежность.

– Конечно, дойдешь, – легко коснулся материнского плеча Вильский и, войдя в комнату, убрал с дороги непонятно откуда взявшуюся старую тапку, взбил скомканную подушку, приоткрыл форточку и рукой показал: «Прошу ложиться».

Кира Павловна стушевалась, занервничала и стала гасить дрожавшей рукой свет, но никак не могла ухватить висевший у торшера выключатель. И тогда Евгений Николаевич понял, что смущает ее, и устыдился собственной бестактности.

– Давай спи, – грубовато бросил он через плечо и вышел, тяжело передвигая разбухшие ноги. Марта ему так и не позвонила, но не потому, что не захотела или забыла, а потому что в его телефоне закончилась зарядка и погасло мерцающее табло. «Что же ты на домашний не звонишь?» – с обидой поинтересовался у нее Вильский, не выдержав неизвестности. «А я звонила», – с такой же обидой ответила Марта. «Не может быть!» – хотел сказать Евгений Николаевич, а потом увидел, что телефон отключен. Быстро сообразив, чьи это происки, Вильский усмехнулся и пожелал Машке спокойной ночи и до завтра и на всякий случай, вдруг пригодится, напомнил, что она его последняя любовь.

Больше они не разговаривали. В пятницу Евгений Николаевич Вильский собственноручно вызвал себе «Скорую» и, переодевшись в «больничное», сам спустился к машине, чтобы не пугать соседей торжественным выносом брезентовых носилок. «До скорого», – пообещал он матери и повторил знаменитый гагаринский жест. Это было последнее, что Вильский предпринял в трезвом уме и твердой памяти. Все остальное, если верить знатокам, он наблюдал сверху, воспарив душой к самому потолку реанимации, в которой на ультрамодной койке лежал огромный одутловатый мужчина, периодически вырывающий наполненные кислородом трубки. Но это было не так уж и интересно. Вырвавшемуся из бренного тела Евгению Николаевичу Вильскому гораздо важнее было видеть застывшую около реанимационных дверей рыжеволосую Марту Петровну Саушкину, так и не вышедшую замуж. И ему очень хотелось коснуться ее плеча, но было неловко: вдруг напугается еще не оборвавшегося дыхания последней любви.


– Волков бояться – в лес не ходить, – глубокомысленно изрекла Кира Павловна и посмотрела на Евгению Николаевну, давно уже елозившую на диване и мечтавшую вытянуть ноги у себя дома, под мурлыканье телевизора. Полдня Женечка Вильская провела рядом с бывшей свекровью, бывшим мужем, верными друзьями бывшего мужа и теперь с уверенностью могла сказать, что больше здесь ей сегодня делать нечего. Психическое состояние Киры Павловны не вызывало никаких сомнений: старуха была бодра, мыслила здраво, травиться не собиралась и даже не просила вызвать «Скорую», которая вернет ее к жизни. Мало того, она хотела есть, переживала, что кошка не кормлена, и опасалась оставаться одна с покойником, несмотря на то что тот приходился ей родным сыном.

– Кто со мной будет ночевать? – требовательно спросила Кира Павловна Вильская и обвела глазами присутствующих.

– Хотите, я останусь? – мгновенно предложил свою помощь Вовчик Рева, в отличие от Левчика не располагающий возможностью заказывать автобусы.

– Еще чего?! – возмутилась Кира Павловна. – Одного мне мало!

– Зато нестрашно. – Владимир Сергеевич наивно предполагал, что его аргумент отличается особой весомостью.

– А кто здесь боится-то? – прищурилась мать Вильского и кивнула головой в сторону сына. – Этому ничего не страшно, мне – тем более. Говорю же, волков бояться… Правда, Женя?

– Это вы о чем, Кира Павловна? – Евгения Николаевна сделала вид, что не понимает, о чем лепечет старушка.

– Все о том же.

– О чем же? – не выдержала старшая внучка, одновременно раздражаясь и против бабки, и против матери.

– Кто со мной хочет ночевать? – грозно спросила Кира Павловна и перевязала косынку так, что стала похожа на корсара в гипюре.

– Никто, – обнадежила ее Вера. – Все хотят ночевать дома.

– И ты? – Бабка сдвинула неровно прорисованные брови.

– И я, – честно ответила Вера Евгеньевна Вильская, утомившаяся от длящегося целый день спектакля.

– Понятно… – спокойно произнесла Кира Павловна, уселась поудобнее на стуле и призвала в свидетели Вовчика: – Видал?

Владимиру Сергеевичу стало неловко. По закону жанра, думал он, все собравшиеся должны были предложить пожилому человеку свою помощь, но вместо этого каждый попытался увильнуть от ритуальной ответственности и спрятаться до утра в свою нору.

– Не слушайте ее, дядь Вов, – нагнулась к нему Вера. – Это она нарочно, чтобы все ее жалели.

– Я все понимаю, все понимаю, Верочка, – горячо зашептал дочери покойного друга Вовчик Рева. – Но все равно так нельзя, она же пожилой человек. К тому же такое горе.

– Что ты там шепчешь? – встрепенулась Кира Павловна, и Владимир Сергеевич привскочил со стула, чтобы снова рухнуть на него. – Скачешь, как вошь на гребешке. Мало тебя Женька-то порол!

– Бабуля! – не сговариваясь, в один голос вскричали обе внучки. – Прекрати!

– А что случилось? – Кира Павловна тут же поменяла интонацию и невинно захлопала ресницами, по ее уверению, способными составить конкуренцию любой пенсионерке из числа тех, что моложе.

– Ничего не случилось, – заворчала Женечка, давно догадавшаяся, куда клонит старуха. – Не обращай на нее внимания, Вова, – бестактно заявила она во всеуслышание и начала тяжело подниматься с дивана.

– Правильно, Володя. Не обращай на меня внимания, чего на такого прыща внимание обращать: сто лет в обед, дура дурой. Так ведь, Женя?!

– Я такого, Кира Павловна, не говорила. Ложились бы вы отдыхать лучше: завтра тяжелый день. Нужно собраться с силами…

– А я и не терялась, – оборвала сноху Кира Вильская и устало махнула рукой. – Видно, уж так положено: и в рождении, и в смерти – только мать.

Сказала это Кира Павловна с такой величественной интонацией, что все присутствующие замерли. И только Ника, беспомощно посмотрев на сестру, тихонько завыла и на полусогнутых подалась к бабке.

– Бабулечка, я останусь.

– Нет уж, не надо. Всю ночь слезы лить будешь. И так-то тошно, а тут еще тебя успокаивай.

Кира Павловна была права: Вероника раскиселивалась на глазах, и единственное, что ей было показано в эту минуту, так это полноценный сон, в простонародье опасно называемый «мертвым».

Возмущению Женечки Вильской не было предела: мало того, что старуха ломила прямо-таки из колена, она еще попутно задевала ее любимицу – быстро возбудимую Нютьку, легко переходившую от плача к хихиканью.

– Только не ты! – распорядилась Евгения Николаевна и танком двинулась на Киру Павловну. – У тебя ребенок маленький.

Наступило время вытаращить глаза Вере, потому что аргументация матери не имела ничего общего со здравым смыслом: у тридцатисемилетней Ники была семилетняя дочь, которая наверняка бы спокойно отнеслась к материнскому отсутствию дома, потому что была окружена заботой любящего отца. Но Евгения Николаевна была на сей счет другого мнения, поэтому по-матерински ограждала своего ребенка от повторения психической травмы, связанной с уходом отца. «Нечего душу рвать, – решила про себя Женечка Вильская и мысленно расставила руки: – Не пущу!»

– Ну почему? – закапризничала Ника и вцепилась в бабушку с такой силой, как будто это была их последняя встреча.

– Пусть Вера останется, – заявила Евгения Николаевна и с осуждением посмотрела на недогадливую старшую дочь.

– Я тоже хочу, – проскулила Вероника, но уже без той скорби, которая звучала в ее голосе буквально пять минут назад.

Вряд ли эта мысль была по душе Вере, но как только она представила, что вот отец, точнее его душа, здесь и наблюдает за ними, за их спорами, за всей этой мелкой ерундой, так решение пришло само собой: на правах старшей сестры Вера Евгеньевна заявила:

– Хватит спорить! Я с папой останусь.

Последняя фраза не ускользнула от внимания въедливой Киры Павловны, она тут же отреагировала:

– Ясно дело, не со мной. С папой она останется. Имей в виду, ляжешь здесь. – Старуха показала головой на диван, и Вовчик Рева вспомнил слова своей покойной матери о том, что «та еще стерва, эта Кирка Вильская, и будь ее воля, она бы таких всех по этапу отправила».

В целом Владимир Сергеевич думать о людях плохо не любил, поэтому выпад Женькиной матери никак не прокомментировал и послушно встал со стула, предполагая, что пора бы и честь знать: все-таки похороны, а не свадьба. «Со свадьбы тоже надо вовремя уходить», – промелькнула в Вовином сознании мысль и исчезла.

– Если я больше не нужен вам, Кира Павловна, то я пойду, – откланялся Вовчик Рева и только было собрался напомнить о том, что дома больная жена-инвалид, как Женькина мать подняла брови и изумленно поинтересовалась:

– А что же ты здесь столько сидишь, Вова?! Зоя-то у тебя целый день без присмотра.

– Ну как же, Кира Павловна, – засуетился Владимир Сергеевич Рева, но не успел вымолвить ничего вразумительного, потому что бойкая старушка сама определила суть проблемы:

– Разве я, Вова, не понимаю? – скорчила она скорбное лицо. – Хоть отдохнул немного. Зоя-то ведь у тебя такая капризная, такая капризная! – Об этом Кира Павловна сказала с такой интонацией, что несведущему в делах Вовиной семьи человеку могло показаться, что Зоя Рева ни много ни мало капризная принцесса.

– Надо же, как подвела! – хмыкнула Евгения Николаевна и с уважением посмотрела на бывшую свекровь. Складывалось ощущение, что от Киры Павловны черную кошку в черной комнате не спрячешь.

– Иди, Вова, иди, – запела старуха, но, как только в поле ее зрения попали Женечка с Нютькой, голос ее поменялся: – И вы идите!

Евгении Николаевне только это и было нужно. Подцепив зареванную Веронику, она проникновенно потрепала по плечу старшую дочь, галантно произнесла: «Постарайся отдохнуть» – и вымелась из выстуженной кондиционером квартиры в душный вечер. Ника плелась рядом и все время переспрашивала: «Может, надо остаться все-таки? Может, надо?» «Не надо!» – заверила ее мать и, вцепившись мертвой хваткой, потащила дочь в счастливое детство.

– Все ушли? – проскрипела Кира Павловна, когда в квартире воцарилась полная тишина.

– Все, – немногословно ответила Вера и села рядом с бабкой.

– Слава богу, – очень тихо произнесла Кира Павловна и осела, как мартовский сугроб. – Сил уже никаких не было. Говорят, говорят… О чем говорят?

Вера с подлинным интересом посмотрела на бабушку. В ее облике больше не было ни властительной Киры Павловны, ни бойкой пересмешницы Киры. Перед Верой сидел невнятный негатив того, что сегодня могли наблюдать приходившие в дом. Складывалось ощущение, что у Киры Павловны было какое-то свое представление о том, как вести себя во «дни тягостных раздумий» и вселенской беды. И это представление не имело ничего общего с традиционным поведением матери, потерявшей единственного сына. При этом Вера точно знала, ее бабка не была бесчувственным человеком. Просто точно так же, как и лежавший в гробу Евгений Николаевич Вильский, да что греха таить, как и сама Вера, переживала она столь глубоко, что со стороны могло показаться – суха, тверда и непоколебима.

– Бабуль, – Кира Павловна устало подняла голову, – пойдем, я тебя чаем напою?

– Не хочу я, Верочка, чаю, – хотела она махнуть рукой, но не смогла и сделала вид, что убирает с колен какую-то соринку. – Мне б знаешь сейчас чего?

– Чего? – Вера готова была бежать за этим «чего» на край света.

– Мне б крысиного яду, Вера. – Кира Павловна горько заплакала. – Радовалась, что живу. Все Митрофанову с первого этажа жалела. А сейчас вот думаю, радоваться надо было за убиенную. Поди, смотрит на меня сверху и язык показывает. Не любила ведь она меня…

Речь Киры Павловны снова сбила Веру с панталыку. «Актриса, блин!» – простонала она и подкатила к бабке ее знаменитую «тачанку».

– Говорят, завтра день пролетит очень быстро, – больше для себя произнесла Вера и пошла по направлению к кухне, не оборачиваясь на плетущуюся следом Киру Павловну.

– Скорей бы, – вдогонку внучке прошелестела та. – Обрезание надо было пацану делать, сейчас бы, как татары, сидели и чай с курагой пили.

– В смысле? – резко обернувшись, Вера чуть не сшибла с ног бабку.

– А че? Ты не знала, что ли? Татары своих дома не держат. Покойника, как куклу, завернут и бегут к себе на кладбище, пока солнце не село. Нормальные люди, все как один богатые.

Как был связан мусульманский обряд погребения и материальный достаток, Вера так и не уразумела, не было сил копаться в бабкиных мыслях. Она просто налила горячего чая в кружку и подвинула усевшейся за стол Кире Павловне.

– Сахар, – скомандовала та и призывно подняла вверх чайную ложку.

«Вот так же она и отцом командовала», – подумала Вера и не тронулась с места.

– Сахар, – требовательно повторила Кира Павловна и уставилась на внучку.

– Что? – Вера сделала вид, что не понимает, о чем та.

– Дай мне сахар.

– На. – Не вставая с табуретки, Вера протянула руку к буфету, не глядя выцепила сахарницу и поставила перед бабкой.

Недовольная Кира Павловна набухала в кружку шесть ложек сахара, тщательно помешала и сделала первый глоток.

– Вот раньше был сахар! А сейчас что?

– Тоже сахар, – заверила ее Вера.

– Это вы так думаете, а по мне – так «белая смерть»!

– То-то, я смотрю, ты этой «белой смерти» себе шесть ложек бабахнула! – возмутилась Вера.

– А какая теперь разница?! – философски изрекла Кира Павловна. – Уходить надо.

– Ну уж нет! – запротестовала Вера. – Живи сколько положено.

– Это кто это тебе, Верочка, сказал?

– Никто!

– Больно уж ты умная. – Кира Павловна критично посмотрела на внучку. – И как только с тобой, такой умной, муж живет? Хотя… Нютька наша дура дурой, а с ней тоже муж живет…

– Она не дура, – больше по привычке вступилась за сестру Вера. – Она просто повзрослеть никак не может.

– Вот и Женька так говорил, – призналась Кира Павловна. – Как, говорил, с ней муж живет?

«Лыко-мочало, начинай сначала!» – чертыхнулась про себя Вера и попыталась перевести разговор на другое.

– Давай я тебе постель разберу, – предложила она бабушке.

– Еще чего! – напугалась та. – Разобрал один такой. Лежит теперь, отдыхает, потолок разглядывает. Сама с руками…

– Ну, сама так сама, – не стала спорить с ней Вера и пошла стелить себе на диване.

– Может, со мной в комнате ляжешь? – Кире Павловне стало жалко внучку.

– Нет, – ответила та и хотела было сказать: «Лягу с папой», но фраза не выговорилась. Вместо нее получилось: «В гостиной прохладнее».

Разошлись по комнатам, но ложиться не стали. Вера села рядом с отцом, не испытывая при этом никакого страха. Наверное, она просидела бы так довольно долго, если бы неожиданно не зазвонил телефон. Вера подскочила на месте, даже в свете случившегося звонок звучал, как грохот трубы с того света.

– Звонят! – истошно прокричала из своей комнаты Кира Павловна.

– Слышу, – моментально отозвалась Вера и понеслась в коридор к подпрыгивающему аппарату. – Алле?

– Как он там?

– Кто? – выдохнула Вера, предположив, что ошиблись номером.

– Женя, – треснула трубка.

– Женя? – обалдела Вера, наконец-то догадавшись, что звонит Марта. – А вы что имеете в виду? Что он встал и чем-то занят?

– Не надо так со мной, Верочка, – слезно попросила Марта Петровна. – Я знаю, что он не встал. Просто хотела спросить, как он.

– Так же, как и вчера, – жестко ответила Вера и повесила трубку.

– Эта? – безошибочно определила, откуда звонок, Кира Павловна.

– Эта, – подтвердила Вера Вильская.

– Отключи телефон, – посоветовала внучке ушлая бабка. – Я всегда отключала, когда Женька был жив, чтоб не звонила.

– А не надо было, – пробормотала себе под нос Вера и выдернула штепсель из розетки.

Через пять минут вместо стационарного зазвонил сотовый. «Папа» высветилось на экране, и дочь Вильского мгновенно схватила трубку: «Алле!»

– Верочка, – послышался голос Марты Петровны Саушкиной. – Женя словно меня зовет. Он там хорошо лежит?

Вера в ужасе перевела взгляд на отцовское лицо, пытаясь отыскать в нем хоть какие-нибудь следы недовольства занятым положением. Ничего подобного в лице Вильского не было. При свете ночника оно казалось чуть более плотным, чем при дневном свете, и даже немного лоснилось. «Тон, что ли, поплыл?» – подумала молодая женщина и холодно проговорила в трубку:

– Время – час ночи. Мы с бабушкой легли отдыхать. Завтра трудный день. Потрудитесь, пожалуйста, больше не звонить.

– Я не могу… – разрыдалась Марта, но Вера одним-единственным нажатием кнопки аннулировала чужие рыдания.

– Идиотка!

– Эта? – откликнулась Кира Павловна.

– Эта, эта! – раздраженно ответила Вера. – Ложись, спи.

Отключив звук на сотовом, Вера Вильская бросила его на диван, но усидеть на стуле рядом с гробом не смогла, потому что видела, как периодически загорается экран телефона. Она встала, поднесла сотовый к глазам: на табло высветилось двадцать пропущенных звонков от абонента «Папа». «Господи! – Вера чуть не плакала. – Сколько можно?!» В ответ на вопрос экран снова мигнул зеленым, и телефон завибрировал. «Вызывает папа», – прочитала Вера и положила телефон в гроб поближе к уху Вильского. Половина лица покойника стала флуоресцентно-зеленого цвета. «Хеллоуин, блин», – не удержалась Вера, чтобы не схохмить, и тут же подпрыгнула на месте от зычного призыва Киры Павловны:

– Застряла!

Это было правдой: героическая женщина Кира Павловна Вильская сидела на кровати, запутавшись в черном кримпленовом платье, которое собиралась стащить через голову без посторонней помощи.

– Бабушка! – ахнула Вера. – Ну почему ты меня не позвала?

– Мешать не хотела, – пробурчала откуда-то из кримпленовых глубин Кира Павловна и произвела несколько конвульсивных движений.

– Подожди, не дергайся! – осадила ее Вера и стала вызволять бабку из кримпленового плена.

– Быстрее давай! – торопила внучку Кира Павловна и пыталась вытащить не гнущиеся в локтях руки.

– Сиди смирно! – наконец не выдержала Вера и потянула платье вверх. Кримплен издал несколько электрических разрядов и сдался: через пару секунд на свет появилась сухонькая Кира Павловна, вся такая воинственная на вид.

Вера вывернула платье с изнанки на лицо и, встряхнув бабкин наряд, вызвала к жизни целый столп искр.

– Как ты это носишь? – искренне изумилась ценившая натуральные ткани внучка Киры Павловны.

– На себе, – проворчала старуха и ткнула пальцем. – Достань, укатилась.

Вера встала на колени и пошарила рукой под шкафом: в клочьях пыли мирно лежала заветная трехкопеечная монета, вылетевшая из кармана бабкиного платья в момент освобождения старухи из кримпленового застенка. «Глазастая какая!» – отметила про себя Вера, памятуя, как настойчиво Кира Павловна жаловалась на ухудшающееся к девяноста годам зрение, и подала бабке отцовский талисман.

Кира Павловна цепко схватила причитавшееся ей наследство покойного сына и поискала глазами, куда бы спрятать: на комбинации карманов не было.

– Может, все-таки отдашь? – вновь попросила бабку Вера.

– Нет, не отдам, – вновь отказала внучке Кира Павловна. – Все равно все ваше будет.

– Это когда еще, бабуль? – пожаловалась Вера.

– Скоро. Не волнуйся, – заверила ее Кира Павловна. – Наверное, и до юбилея не дотяну.

«Как же!» – не поверила ей внучка, но вслух не произнесла ни слова: просто села рядом с бабкой и прижалась к ее плечу.

– Ну что ты, что ты! – заворковала сбитая с толку Кира Павловна. – Ну что ты так убиваешься, Верочка?! Не надо. Ты ж не Нютька. Эта та, хлебом не корми, дай пореветь, а ты-то! Ты-то!

Вера закусила губу и подала бабушке ночную сорочку.

– Давай переодевайся.

– Счас, – заторопилась Кира Павловна и, наморщив лоб, подозрительно посмотрела на внучку. – А Мотю ты покормила?

Вера еле удержала сорочку в руках.

– А надо?

– А как же?! – возмутилась Кира Павловна и загробным голосом произнесла: – «Оставите мертвым погребать своих мертвецов».

Оставшись довольной произведенным эффектом, бабка подняла вверх руки, дала стянуть с себя комбинацию, надеть сорочку и укоризненно произнесла:

– Мы в ответе за тех, кого приручили.

– А это ты откуда знаешь? – Вера еле удержалась, чтобы не рассмеяться.

– Нютька сказала, – назвала источник Кира Павловна, а потом добавила: – Когда я эту лярву в подъезд хотела выбросить, потому что она мне все углы уделала, стервь такая!

– Это не Нютька, – автоматически исправила бабку Вера. – Это Экзюпери.

– Летчик? – блеснула эрудицией Кира Павловна и хотела было сослаться на «Три тополя на Плющихе» – свой любимый фильм, но потом передумала и, пошевелив губами, задумчиво произнесла: – Какая, хрен, разница?

– Уже никакой, – согласилась с ней Вера и помогла бабке забросить на кровать ноги, параллельно отметив, что трехкопеечную монету Кира Павловна засунула под подушку, видимо, подозревая внучку в самых низких намерениях. – Спи.

– Свет не выключай! – прокричала ей вслед бабка и старательно, как в детском саду по команде воспитателя, закрыла глаза, чтобы ровно через секунду вернуть Веру обратно: – А где Мотя?

«Черт его знает, где твоя Мотя!» – хотела прокричать из зала внучка Киры Павловны, но в присутствии покойника это делать было неловко, и она пока еще спокойно ответила:

– Не знаю.

– Мотя! Мотя! Мотя! – стала звать кошку неуемная бабка, и в ночной тишине голос ее зазвучал, как сигнал второго пришествия.

Вера крепилась и нарочно не подавала признаков жизни, предполагая, что, как только она себя обозначит, Кира Павловна потребует срочно найти пропавшую кошку.

– Мотя-Мотя-Мотя-Мотя! – продолжала голосить встревоженная пропажей бабка, привыкшая к тому, что кошка спит у нее в ногах.

Наконец Вера не выдержала и выдала себя с головой:

– Бабуля! Ну хватит! Ну зачем тебе сейчас эта кошка? Ну спряталась она где-нибудь и сидит. Сама же видела, сколько людей сегодня было!

– Это ладно, Вера, спряталась! А если в подъезд прошмыгнула? Сходи, Верочка, посмотри.

– В подъезд?!

– В подъезд, в подъезд. – Голос Киры Павловны стал ласковым. – Сходи, посмотри, чай, не убудет от тебя. Только выгляни, даже не одевайся.

– Никуда я не пойду, – отмахнулась от назойливой бабки Вера и повернулась на другой бок.

– Тогда я пойду! – объявила Кира Павловна, и по звуку пружин Вера поняла, что та всерьез намеревается инспектировать подъезд.

Дочь Вильского с надеждой посмотрела на лежавшего в гробу отца, поднялась, поминая всех, кого можно, и потащилась к бабке в комнату.

– Ты что? Нарочно?

– Нарочно! – закряхтела Кира Павловна и попыталась сесть в кровати, но не удержала равновесие и бухнулась обратно.

– Лежи, хулиганка, – пригвоздила ее взглядом к постели Вера и пошла с ревизией по квартире: кошки нигде не было. «Хоть бы сбежала, – молилась про себя внучка Киры Павловны и радовалась, что пропажа никак не обнаруживается. – Баба с возу – кобыле легче», – думала Вера и заглядывала во все укромные уголки квартиры, причем почти в каждом она обнаруживала приметы Мотиного существования.

Пока одна искала, другая из своей комнаты пыталась руководить поиском пропавшей кошки:

– Под ванной посмотрела?

– Посмотрела. Нет.

– А на холодильнике?

Вера для бабкиного успокоения проверяла даже содержимое холодильника, хлопала дверкой и торжественно объявляла:

– Там тоже нет!

– У отца посмотри! – определяла новую точку маршрута Кира Павловна и тревожно прислушивалась к внучкиным шагам. – Нет?

– Нет, – ворчала падавшая от усталости Вера.

– А в гробу?

– Чего? – от неожиданности Вера даже стала заикаться, но на всякий случай заглянула: разумеется, там кошки не было тоже. – Хватит! – наконец не выдержала Вера и решительно направилась в бабкину комнату. – Ты вообще понимаешь, завтра – похороны, а мы вместо того, чтобы хоть немного отдохнуть, ищем эту бешеную кошку. Вот зачем она тебе? – взмолилась молодая женщина и с размаху плюхнулась на кресло, стоявшее рядом с темной комнатой.

– Злая ты! – обиделась на внучку Кира Павловна, но бодрости духа не утратила и даже умудрилась разглядеть за спиной у Веры неплотно закрытую дверь в темнушку. – В чулане посмотри…

– Сама смотри, – огрызнулась измученная безрезультатным поиском внучка и в доказательство своей несгибаемой воли даже забралась с ногами на кресло.

– Я не могу. – Коварство Киры Павловны не знало предела.

– Это почему же? – подозрительно посмотрела на нее Вера.

– Ноги не ходят. – Бабка скрестила на груди руки и приняла позу, идентичную той, в которой в соседней комнате лежал ее покойный сын.

В гневе Вера вскочила с кресла, резко отодвинула его в сторону (откуда взялись силы?) и рванула дверную ручку. Кошки там не было.

– Нет! – заорала она на бабку.

– Смотри лучше! – скомандовала та и приподнялась на локте, пытаясь разглядеть, что там внутри. – Мотя-Мотя-Мотя-Мотя! – как умела ласково, запела Кира Павловна, и на Веру уставились два желтых глаза с узким продольным зрачком.

– Кис-кис-кис-кис, – позвала ее она, но кошка никак не отреагировала на ее призыв. – Иди сюда, Мотя, – сделала над собой усилие Вера и добавила чуть-чуть нежности в голос.

– Она не пойдет, – предупредила Кира Павловна. – Шваброй выгонять надо.

Швабра стояла там же, где сидела пропавшая кошка, похожая на черного филина с круглыми желтыми глазами. Вере стало жутковато: Мотя смотрела на нее не отрываясь.

– Выходи, сволочь, – попросила ее внучка Киры Павловны и призывно махнула рукой. – Пока я не взяла швабру…

Что творилось в голове у своенравного животного, никому не известно, но после Вериных слов Мотя пару раз моргнула и степенно, не торопясь вылезла из засады. Вера протянула к ней руку, чтобы погладить в знак благодарности за то, что не пришлось выталкивать ее шваброй, но Мотя прогнулась, явно избегая общения с малоприятной теткой, и степенно направилась к кровати Киры Павловны. Легко запрыгнув на одеяло, кошка свернулась в ногах у хозяйки и включила моторчик к вящему удовольствию старухи.

– А ты искать не хотела, – пожурила она внучку и кокетливо поправила седые кудельки надо лбом.

– Теперь все?

– Все, – выдохнула Кира Павловна и потянулась к шнурку-выключателю: миропорядок оказался восстановлен, можно было и на боковую.

Успокоилась и Вера, оставив маленький свет в зале. Она долго лежала, уставившись в потолок, избегая смотреть на стоявший по центру комнаты гроб, потому что невольно прислушивалась, дышит отец или не дышит. «Конечно, не дышит», – уверенно отвечала она сама себе, но тут же пристально вглядывалась в его лицо, а потом гнала прочь ощущение, что там, в гробу, еще теплится жизнь.

«Так не бывает! – скорбно улыбалась сама себе Вера и усилием воли возвращала на место дрожавшую нижнюю губу. Ей не было страшно. Единственное, что всерьез ее беспокоило, так это то, что осталось совсем немного времени и все закончится. – Что будет потом?» – пыталась представить Вера и мысленно составляла перечень неотложных дел, которые, предполагала она, удержат ее от тоски, пришедшей на смену отчаянию. Вера с ожесточением корила себя за вечную нехватку времени, за принцип невмешательства, за то, что так и не могла избавиться от обиды, полосой отчуждения пролегшей в ее отношениях с отцом. И в этом случае лежать на диване, вместо того чтобы сидеть рядом, показалось ей несусветной глупостью, поэтому Вера встала, сдвинула стулья и снова легла, но уже рядом с отцом, в непосредственной близости. И вот что странно: довольно быстро она заснула.

Правда, ненадолго. Потому что буквально через пару-тройку часов поднялась всклокоченная Кира Павловна и потребовала от Веры, чтобы та перестала валять дурака и помогла ей одеться. При этом вчерашнее черное платье она забраковала, потому что оно «вчерашнее, а будут люди». И Вера не стала перечить, и помогла выбрать новый наряд, и даже переложила в него спрятанную под подушкой трехкопеечную монету.

Потом она неоднократно могла наблюдать, как Кира Павловна периодически достает из кармана медный кругляш, словно слепая, ощупывает его и снова убирает, беззвучно шевеля губами.

Оставшиеся несколько часов она провела возле сына, не отпуская ни на минуту ни Веру, ни Веронику. Кто-то из пришедших проводить Евгения Николаевича Вильского предложил накапать ей корвалол, чтобы не болело сердце, но Кира Павловна подняла на смех доброжелателя и, кивнув головой в сторону сына, мрачно пошутила: «Встанет – выпью».

«Совсем с ума сошла», – пробормотала себе под нос стоявшая в широкополой шляпе Женечка Вильская и стала пробираться к выходу из наполненного людьми зала.

– Куда ты? – тут же остановила ее Кира Павловна и приказала сесть рядом.

– Не могу больше, – отказалась повиноваться Евгения Николаевна и вытерла пот со лба: от скопления людей в комнате стало невероятно душно.

– От оно как, – поджала губы Кира Павловна и потребовала к себе Льва Викентьевича Реву, из суеверных соображений застрявшего во дворе рядом с заказанным автобусом.

Суетливый Вовчик бросился вниз по лестнице, расталкивая поднимавшихся в квартиру Вильских людей, и заголосил, как только вылетел из подъезда:

– Левчик!

Лев Викентьевич вздрогнул, предположив, что старый школьный товарищ торопится известить его о неожиданной кончине Киры Павловны, и тут же подумал, что одного автобуса не хватит и что правильно люди говорят: «Беда одна не приходит». Но Владимир Сергеевич разочаровал друга своим сообщением, и Левчик всерьез расстроился, что рядом не было сообразительной Нины, которая бы придумала, как ему избежать очередного испытания.

– Чего она хочет? – недовольно пробурчал Лев Викентьевич, на ходу поправляя галстук.

– Не знаю, – пожал плечами Вовчик и пошел вперед ледоколом, прокладывая другу дорогу.

– Лева, – тут же заметила его появление Кира Павловна и призывно махнула рукой. – Я тоже поеду.

– Куда? – в один голос воскликнули внучки бедовой бабки и вытаращили глаза на отцовского друга.

– На кладбище, – заявила Кира Павловна и поправила косынку.

– Не надо! – стала убеждать ее Вера.

– Как это не надо? – возмутилась бабка, забывшая про то, что даже по дому передвигалась при помощи ортопедического кресла-опоры.

– У тебя ноги не ходят, – напомнила Кире Павловне Вероника и сделала «дяде Леве» страшное лицо. Но Лев Викентьевич сделал вид, что не понимает, в чем дело, и вопросительным знаком застыл над матерью покойного друга.

– Я вас на руках отнесу, теть Кир, – залихватски пообещал он, ибо всегда точно определял, на чьей стороне сила.

– Уж отнеси меня, Лева, – быстро сориентировалась Кира Павловна. – Не обманывай старого человека. Тебе же потом и Женька спасибо скажет.

Последняя фраза ввергла боявшегося смерти Льва Викентьевича Реву в уныние, и он тут же объявил, что делает это не столько из-за памяти покойного, сколько из уважения к его матери, так что благодарить его не надо, потому что не надо – и все.

– Как скажешь, Лева, – пожала плечами старуха, но фразу закончить не успела, потому что вклинился Владимир Сергеевич и тоже вызвался помочь.

Предложение Вовчика Кире Павловне не понравилось, и она тут же перенаправила его чрезмерную энергию в мирное русло:

– Меня, Вова, не надо. Ты лучше венок возьми…

Недоверие старухи Владимира Сергеевича немного обидело, но он решил не вступать в дебаты, объясняя это временным помешательством матери покойного, и послушно выбрал венок, который собирался нести за гробом товарища.

В этот момент для всех присутствующих стало очевидным неумолимое движение времени к роковой отметке выноса. «Выходим, выходим!» – засуетились все и начали спускаться вниз, давая близким родственникам Евгения Николаевича побыть с ним последние несколько минут.

В комнате кроме Киры Павловны и дочерей Вильского остались только Люба и Марта.

– Чего стоите? – окликнула их мать покойного. – Ведь не чужие. Идите, пока никого нет, поцелуйте моего сыночка. Мало вы ему кровушки попортили? Вот и посмотрите теперь…

– Бабуль, – осторожно коснулась ее руки Вера. – Зачем ты так?

– Ка-а-а-к? – закачалась старуха из стороны в сторону и сорвала с себя черный кружевной платок. – Ка-а-ак я? Ка-а-к?

От былого величия Киры Павловны не осталось и следа: маленькая, косматая, она напоминала юродивую, грозящую миру очередным концом света.

– Вставай! – Кира Павловна посмотрела безумными глазами на безмолвного сына. – Вставай! Видишь, твои тут. Стоят, как миленькие. Может, встанешь?..

Первой не выдержала Марта и вместо того, чтобы броситься на грудь Вильскому, почему-то обняла Киру Павловну.

– Ну-ка, – быстро пришла в себя на минуту утратившая самообладание бабка и водрузила платок на место. – Хватит концерты устраивать. Вон, – показала она на Любу, – стоит, слова не вымолвит. Или не жалко?

– Жалко, – чуть слышно прошептала Люба и опустила голову.

«Плачет, – поняла Вера и еле сдержалась, чтобы не разрыдаться. – Не при них», – пообещала она себе и уставилась в одну точку.

– Девочки, – тихо окликнул их Лев Викентьевич. – Пора. Бригада приехала.

– Как же? – испугалась Кира Павловна. – А я?

– Я же сказал, теть Кир, – успокоил ее Левчик и пропустил двух здоровенных мужиков, судя по всему, работников похоронного агентства. – Сначала женщину, потом – все остальное.

Первым, что бросилось в глаза измученной Вере, как только она спустилась во двор, стало огромное количество людей, пришедших проститься с ее отцом. «Быстрей бы!» – начала она торопить время, а оно, как нарочно, остановилось.

К гробу подошел представитель похоронной конторы и по протоколу произнес заученные фразы: «Те, кто поедет на кладбище, проходят в автобус. Те, кто не поедет, прощаются здесь».

– До свиданья, – выпалила Кира Павловна, боясь сделать что-нибудь не так, и с мольбой посмотрела на своих крупногабаритных пажей: «Несите меня».

– Ну, с богом, – подняли они бабку и понесли к Льву Викентьевичу в машину. Следом потянулись и все остальные.

– Неужели все поедут на кладбище?! – ахнула Вера и переспросила об этом Нику.

– Откуда я знаю? – прогундосила та и обошла несколько раз вокруг гроба.

– Вот и все, папочка, – пробормотала молодая женщина, очень похожая на свою мать в молодости, и погладила отцу лацкан пиджака. Вера сделала то же самое.

На кладбище Кира Павловна не проронила ни слезинки: глаза были мутны и, казалось, ничего не видели. Но на самом деле они видели все: от начала до конца. Просто конец был невыносимо тоскливым и затянувшимся.

В который раз провожавших пригласили проститься с покойным. И все послушно выстроились в очередь, чтобы подойти к усопшему, лицо которого приобрело удивительно равнодушное выражение. Но это не помешало ни одной из жен Евгения Николаевича прошептать ему те слова, которые, верили они, могли бы поднять его из гроба, если бы у бога было чуть больше жалости к людям.

– Скоро? – неожиданно шепнула Вере бабка и попыталась продвинуть вперед свою «тачанку». Почувствовав, что та по заросшей травой земле скользить не будет, старуха отпустила руки и сама сделала пару шагов навстречу сыну, даже не заметив, что кто-то предусмотрительно оттащил ортопедическое кресло в сторону.

– До свиданья, – снова сказала Кира Павловна и поцеловала выцветшего Вильского в блестящий лоб.

Выпрямившись, она беспомощно посмотрела по сторонам и попыталась отойти сама, но заботливые руки внучек схватили ее на полдороге, чтобы освободить место для торжественно одетых работников похоронного агентства.

– Сыночек, – мелко затрясла головой Кира Павловна, будучи не в силах справиться с дрожью, бившей ее изнутри. – Платок мне дай.

Со стороны могло показаться, что она обращается с этой безумной просьбой к сыну, лицо которого скрылось под крышкой гроба. Но та, кому адресовались эти слова, безошибочно определила, что хочет бабка, и сунула руку в карман ее платья, где под платком мирно покоилась небезызвестная трехкопеечная монета. «Хватит!» – решила Вера и украдкой переложила монету к себе в карман.

– Вот, – протянула она платок старухе.

– Не надо, – отказалась Кира Павловна и поискала глазами свое кресло-«тачанку». Ей снова понадобилась опора, потому что свой долг она выполнила: сына проводила. Отвернувшись от людей, Кира Павловна смотрела в сторону кладбищенских ворот, куда входила очередная похоронная процессия.

Она не видела, как опускали гроб, не слышала, как стукались об него комья земли. Но, как только старшая дочь Вильского, Вера, вместе с горстью земли бросила в яму отцовский талисман, Кира Павловна вздрогнула, сунула руку в карман и, не обнаружив в нем монеты, подумала, что просто забыла ее дома. «Надо спросить у Веры, – подумала она и тут же переключилась на соседнюю могилу, усыпанную живыми цветами. – Псу под хвост!» – осудила она расточительных родственников некоего Кожухова И. П., 1946 года рождения, и вернулась к жизни.

Последней с кладбища уходила Вера. По-хозяйски оглядев прилегающую территорию, она тут же представила, как обустроит отцовскую могилу, как поставит чугунную ограду, аккуратную скамейку и станет каждую неделю рассказывать ему о том, что было, и даже делиться своими планами. А пока надо научиться жить без отца. «Не я первая, не я последняя», – прошептала себе Вера и заторопилась к выходу, возле которого, показалось ей, толпились цыгане в неожиданно ярких даже для лета юбках.

«Если пристанут, – напряглась она, – пошлю их к чертовой матери». Но чем ближе подходила Вера к воротам, тем слабее становилась ее решительность. Она даже зажмурилась от накатившего волной страха, а потом собралась – и открыла глаза. В воротах стояла толстая Нютька и призывно махала рукой сестре, всем своим видом показывая, что пора ехать. Назад Вера решила не оборачиваться.


* * * | Три женщины одного мужчины |







Loading...