home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



IX. Новый папочка

Мы оказались в Колорадо совершенно случайно. Пересекали границу штата по пути в Сиэтл на Всемирную выставку[40], как вдруг мать, которая до этого тупо смотрела в окно «Импалы», закричала отцу, чтобы он остановился. Машина резко затормозила и со скрипом встала.

Я думала, что маму укачало. Их обоих в ту поездку сильно укачивало, потому что у них был «грипп Смирноффа». Мы остановились на обочине. Дорога уходила под уклоном в долину, поросшую цветами, вдалеке виднелась гора Пайкс Пик, которая мне, выросшей в болоте, казалась совершенно фантастической.

– Как странно, – подумала я, – воздух здесь такой прохладный.

В Личфилде чистое небо означало несусветную жару. Запах вечнозеленых хвойных деревьев напоминал мне запах в маминой мастерской.


Бассейн в гостинице «Холидей Инн» в Колорадо-Спрингс закрывался на закате. Весь день я «ездила по ушам» отца, что мы должны приехать в гостиницу до заката. Я сидела сзади и, расположив свой рот в пяти сантиметрах от его уха, заунывно гундосила нон-стоп о том, что если мы опоздаем и приедем после закрытия бассейна, я устрою грандиозную истерику в лобби отеля. Однако сейчас мама хотела остановиться, чтобы насладиться видом.

Я сидела на обочине и планировала истерику, которую закачу в отеле: скажу сотрудникам, что это не мой отец, а человек, который взял меня в заложники, угрожая оружием во время разбойного нападения на банк. От горного воздуха у меня кружилась голова. В небе вился орел, в клюве которого болталась мышь. Он был настолько близко, что я видела его черные глаза. Мама фотографировала орла своим «Кодаком», а Лиша, размахивая руками, распиналась о том, что одни животные являются пищей для других. Отец открыл капот, чтобы проверить уровень жидкости в радиаторе, как в это время мать попросила его задержаться в этих местах, потому что здесь такой свет, что ей хочется рисовать.

Я хотела, чтобы мы продолжали движение. Мы с сестрой развернули взятую на заправке «Эссо» карту для того, чтобы прочертить на ней маршрут. Красным маркером мы нарисовали соединяющую города пунктирную линию, которая плавной дугой шла по городам американского Запада и заканчивалась в Сиэтле. Я очень хотела попасть в расположенный на выставке магазин подарков под названием «Космическая игла», чтобы купить открытку для Пегги Фонтенот. В моем дневнике было несколько вариантов текста, который я напишу на открытке. Больше всего мне нравился этот: «Согласись, что это гораздо интереснее любых пикников нашей церковной воскресной школы».

Отец завел автомобиль, и мы снова поехали. Через некоторое время отец посмотрел на мое отражение в зеркале заднего вида, подмигнул и сказал, что ему тоже хочется продолжить путешествие. Маме не хотелось уезжать из этих мест. Она начала спорить, сначала вежливо, а потом в таких выражениях, что мы с Лишей заткнули уши. Через минуту настроение в машине кардинально изменилось. С разговора о том, остановиться нам или нет, разговор перешел на личности и на то, что каждый из родителей делает или не делает. В конце концов мать бросила в отца спичечным коробком, и тот свернул в городок, который я в этом повествовании назову Каскейд, куда мы вскоре переехали.

Мать купила дом, который непонятным образом приютился на самом верху скалы. Существующие фотографии являются тому доказательством. Казалось, что если поддеть ломом под основание дома или просто хорошенько толкнуть его плечом, то он упадет вниз на дорогу и расположенный под ним городишко.

Покупка этого дома показала, как «мудро» мать распорядилась деньгами, оставленными ей бабушкой. Уже в Техасе мы могли себе представить, что нас может ждать. Перед нашим отъездом отец поставил кондиционеры в каждой комнате. Можно сказать, что в смысле социального окружения мы переместились в высшие слои населения Личфилда. В Хьюстоне мать купила себе пальто из кожи настоящего леопарда и казацкую шапку (очень похожую на ту, которая была нарисована на водочной этикетке). Вполне вероятно, что невозможность носить леопардовое пальто в жарком климате Техаса и побудила маму на путешествие и переезд в Колорадо, хотя она это горячо отрицает.

Наше путешествие сильно испортило и без того не лучшие отношения с соседями. Отец взял отпуск на три недели. Обратно мать планировала вернуться на самолете.

– Представьте себе, на самолете, – говорила наверняка миссис Фонтенот другим соседкам.

Полный скандал, возвращаться домой без мужа. Дальняя поездка, по мнению соседок, не сулила ничего хорошего. Никто из жителей города не уезжал на запад дальше Аламо, а на восток дальше Бро Бридж – на фестиваль крабов в Луизиане. Новый Орлеан находился в четырехстах пятидесяти километрах на восток, но про этот город жители знали только из песни «Дом восходящего солнца»[41].

В тот день, когда мы выехали из города, соседские детишки вышли на улицы, чтобы пожелать нам доброй дороги. Сначала они махали нам, а потом бросали вслед целые горсти гравия. За этой сценой наблюдали стоящие на своих верандах родители детишек, которые считали, что именно так и должны провожать тех, кто уезжает из города. Наше путешествие казалось всем излишне роскошным и крайне экстравагантным, своего рода предательством родного и до слез любимого города, поэтому все воспринимали нашу поездку в штыки.

В некотором смысле новый дом на вершине горы был красивым. Никто из наших знакомых не имел второго загородного дома, за исключением старого трейлера или сарая для охоты. В нашем городе было всего одно здание, построенное семьей банкиров из Денвера, которое с натяжкой можно назвать загородным домом или дачей. Это было большое здание на огромном фундаменте, похожее на средневековый замок. Мне кажется, что оно возникло по волшебству, потому что стоило лишь ковырнуть ложкой поверхность земли, как тут же бил фонтан воды, напоминавший о том, что Личфилд построен на болоте.

Гостиная в новом доме была такой длиной и просторной, что в ней можно было играть в боулинг. Мать моментально купила низкие изогнутые оранжевые кушетки, на которых можно было валяться. В торце комнаты был огромный камин ростом приблизительно с отца. За несколько дней нанятые рабочие пробили в стенах отверстия и вставили такое количество окон, что дом стал похож на аквариум. Вместо плиты, работающей на дровах, поставили газовую плиту. В журнале Architectural Digest мать высмотрела плитку, которую приклеили в ванной прямо на деревянные стены.

На протяжении нескольких недель мы жили, как в сказке Диснея. По ночам приходил лось и терся рогами о растущую рядом с домом сосну. По утрам мы с Лишей забирались в кровати родителей (теперь у них были отдельные кровати) и наблюдали за медведями, копающимися в стоявшем на улице мусорном бачке. Мать заклеила выходившее на мусорный бачок окно скотчем в виде креста, вероятно, для того, чтобы медведи в округе могли точно найти место, где можно поесть.

Рано утром я сидела в папиной двуспальной кровати. Из-под одеяла высовывались его ступни, кожа на которых была словно дубленой. Я не хотела прикасаться к ним и страдала из-за того, что меня сослали в папину кровать. Сестра в это время нежилась с матерью.

Я была мокрым и немытым ребенком и неоднократно пыталась залезать в кровать к маме, но каждый раз, когда я обнимала ее за шею, та говорила, что ей жарко, и высвобождалась из моих объятий.

Однажды утром мы услышали, как к нашему дому приближаются медведи. Сквозь сосны мы заметили огромную и мохнатую медведицу. Как только я ее заметила, по спине пробежали мурашки. Я немного расслабилась только тогда, когда в поле зрения появились двое медвежат.

Звук падающего мусорного бачка разбудил отца, который с криком вскочил с кровати. Он спросонья принял зверя за грабителя. Я не успела остановить отца, как он бросился к заклеенному окну и начал в него колотить кулаками. Мы с Лишей смотрели на происходящее, разинув рты. Мать пару раз пыталась остановить отца, но безрезультатно. Он продолжать молотить кулаками стекло, кричал медведице, чтобы она проваливала ко всем чертям, так громко, что медвежата, разбросав очистки дыни, спрятались за матерью.

Медведице не понравилось поведение отца, она встала на задние лапы, поднялась во весь рост и грозно двинулась к окну, за которым он стоял. На протяжении нескольких секунд отец и медведица стояли в метре друг от друга, от дыхания медведицы на стекле появился туман конденсации. Я спряталась под одеяло и молила Бога о том, чтобы он вернул нас в Личфилд, в котором живут только пауки и змеи.

Отец, наконец, окончательно проснулся, понял, что с ним происходит, и попятился от окна. Он дошел до кровати и сел. Вид у него был удивленный. Медведица зарычала и показала свои лакированные когти. Мы сидели, затаив дыхание. Потом она развернулась, встала на четыре лапы и пошла в сторону гор. Медвежата побежали следом.

В этих краях можно было за семь долларов в день взять лошадь. Мама всегда перемещалась исключительно на автомобиле, в котором был кондиционер. Но несмотря на это, однажды она вошла в конюшню молодого ковбоя по имени Рик МакБрайд, который в тот момент чинил уздечку. Мать была в своем пальто из леопарда. Она захлопнула за собой дверь стойла, что вызвало бурный энтузиазм и дружное улюлюканье собравшихся во дворе ковбоев. Мама вышла и сказала нам, что договорилась с владельцем ранчо о покупке двух лошадей: одной поменьше, коричневой в яблоках по имени «Достаточно большая»[42], для меня и покрупнее и порезвее по кличке «Еще бы»[43] для сестры.

Если во времени, проведенном в Колорадо, и была какая-либо радость, то связана она была главным образом с этими лошадьми. Мать боялась лошадей и на них не садилась. На фотографиях тех времен я выгляжу, как кукла, сидящая на спине лошади. В моей памяти сохранились воспоминания о том, что в седле я чувствовала себя уверенно – было достаточно легкого давления коленом, чтобы лошадь шла туда, куда мне нужно. Мои короткие ноги были расставлены в стороны из-за округлости лошадиного крупа и не доставали до стремян, стремена приходилось насколько возможно поднимать ближе к седлу, чтобы я могла в них попасть ступнями.

С первого утреннего вдоха запахов стойла – грязи, навоза и соломы, запах которой напоминает запах пива, – я до вечера словно пьянела. Если мистер МакБрайд работал где-то поблизости, я слышала звук ударов, которыми он отбивает подкову молотком о наковальню, или шарканье напильника. Если ковбоя поблизости не оказывалось, я слышала животных – как спящий мерин переступает с ноги на ногу или пони ищет носом в пустой кормушке. Мы с Лишей быстро поняли, что не имеет смысла понтоваться в ковбойских сапогах, и перешли на кеды, которые затягивало грязью при каждом шаге. Я была маленького роста, поэтому мне приходилось забираться на пару жердей ограды, после чего пересаживаться на спину лошади. Прежде чем выехать из стойла, я несколько минут расчесывала лошади гриву.


Сначала я ездила без седла, но потом поняла, что лошадь надо оседлывать не только для удобства, но и для того, чтобы показать всем, что ты умеешь на ней ездить. Вполне вероятно, умение надеть на лошадь седло стало первым серьезным делом, которому я научилась за всю свою предшествующую этим событиям жизнь. Я расстилала на спине лошади мексиканское одеяло, на которое водружала седло. На самом деле для этой операции мне требовалась помощь Лиши. Мы приносили два стула, ставили их по бокам животного. Потом раскачивали седло и на счет «три-четыре» закидывали его на спину лошади. Закидывать седло надо было аккуратно и точно, потому что, если мы промахивались, оно падало в пыль на землю. Потом нужно было присоединить к седлу левое стремя, после чего завязывать подпругу под лошадиным животом. Моя лошадь научилась надувать живот, чтобы туристы, которым ее сдавали, не могли застегнуть подпругу, поэтому предварительно надо было несколько раз хлопнуть ее по животу, чтобы она его сдула. В общем, мы с сестрой оседлывали лошадь так, что проезжающие поблизости ковбои засматривались на нас. После того как лошадь сдула живот, надо было просунуть и затянуть подпругу узлом на небольшом кольце, расположенном на боку седла. Мистер МакБрайд или его жена Полли всегда проверяли, как хорошо затянута подпруга и сколько пальцев под нее можно просунуть. Они подтягивали подпругу, и только после этого мы могли отправляться в путь.

В самом конце, только после десятков неудавшихся попыток мне удалось научиться надевать уздечку. Долго за меня уздечку надевал кто-нибудь из семьи МакБрайдов. В конце концов я поняла, как заставить лошадь открыть рот. Для этого надо было достать кусочек сахара и положить для лошади на вытянутую руку. Я помню рот лошади, который был одновременно черно-мягким и колючим от щетины на морде. Изо рта пахло клевером. Я просовывала удила и застегивала ремешок, после чего можно было отправляться в горы.

Я ощущала новое для себя чувство доверия к животному. Возможно, поэтому я оказалась неплохой наездницей. У меня хорошее врожденное чувство баланса, и я тогда была до глупости храброй. Я до сих пор храню красную ленточку, которую выиграла, участвуя в лошадиных скачках.

На протяжении всего лета моя лошадь ни разу меня не сбросила, несмотря на то что она оказалась достаточно пугливой и пятилась, завидев переходящего дорогу бурундука или дикую косулю. Я стала более внимательной – при виде любой опасности я крепко хваталась за луку седла.

Мы с Лишей ездили на лошадях каждый день и, оглядываясь назад, я понимаю, что мы вели себя очень опрометчиво. У нас не было ни карты, ни компаса. Мы полагались на то, что лошади сами найдут дорогу к стойлу, где их кормят. В этих местах природа, ландшафт и небо очень отличались от тех, к которым я привыкла в Техасе. Здесь были широкие луга и каменистые тропы, по которым наши лошади аккуратно ступали, словно балерины на пуантах.

Мы нашли пещеру с узким входом, который постепенно расширялся, и попадали в огромное, похожее на церковь, пространство из красного камня.

Однажды мы развели в пещере костер из сосновых веток. Странные звуки, раздававшиеся с потолка пещеры оказались пищанием летучих мышей. Их глаза были красными, как у нутрий. Мы, как можно тише ступая, вышли из пещеры, словно пара индейцев, за духами которых мы охотились.


Помню, мы привязали лошадей около покинутой шахты. Внутрь шахты вели рельсы узкоколейки для вагонеток. Там мы нашли целую кучу «золота дураков» – минерала, похожего на золото, и резиновую покрышку от велосипеда, которую я приняла за змеиную кожу. Во время поездок мы останавливались около водопадов и чистейших горных ручьев, которые оказались слишком холодными, чтобы в них плавать, но в которые можно было заходить по щиколотку. В ручьях прыгала радужная форель, и эту воду можно было пить, зачерпнув горстью и стоя в мелком, но обжигающе холодном потоке.

Однажды во время конной прогулки с нами произошел неприятный случай. Мы остановились в каменном ущелье, отпустили лошадей, а сами смотрели на стадо диких коз. Неожиданно наши лошади перестали есть, вытянули шеи и навострили уши. Словно они почувствовали приближение беды. Потом моя лошадь прижала уши, а лошадь Лиши начала пятиться. На небе появилась черная туча, и посыпался град размером с бейсбольный мяч.

Мы решили переждать град под деревьями. Лиша научила меня считать секунды после вспышки молнии и грома, чтобы понять, как близко от нас идет эпицентр грозы. Временные интервалы между вспышками и громом становились все короче, и Лиша сказала, что если гроза движется с такой скоростью, то скоро она будет совсем над нами, и потом она быстро пройдет. Но когда белая молния ударила в большое мертвое дерево, под которым мы могли спрятаться, мы бросили поводья, кинулись на землю и закрыли головы руками. Вырвавшиеся лошади убежали вниз.

Когда мы добрались до стойл и конюшни, мистер МакБрайд спросил нас: «Представьте, что бы с вами могло произойти?» и рассказал, что рыси затаскивали добычу выше линии и высоты, на которой растет лес, и пропавших обычно находили по кружащим в воздухе стервятникам.

Однажды Лише дали покататься на жеребце, и мы стали без седел соревноваться с другими детьми. В тот день жеребец Лиши испугался внезапно выскочившей змеи, встал на дыбы и упал, привалив сестру, сломав ей ключицу. Место разлома кости было видно под кожей. Но когда мы нашли маму в ковбойском баре со стаканом водки, она предложила сестре детский аспирин из своей сумочки. Мать сказала, что кость уже не поправишь, поэтому мы можем расслабиться и выпить кока-колу со вкусом черешни. Я помню, какое выражение появилось на бледном лице Лиши, когда она поняла, что никто не собирается заниматься ее переломом.


Симпатичный бармен по имени Гектор сделал Лише перевязь через шею из полотенца. Это полотенце пахло джином, на нем были следы пролитых разноцветных ликеров. В то время мы перестали пристально следить за тем, чем занимаются родители. Мы практически не видели их вместе. Отец иногда проводил время в стойле, пил кофе с мистером МакБрайдом, который уважал отца за то, что тот умеет узнать возраст лошади по ее зубам, может угадать вес жеребца с точностью до десяти килограммов, а также сказать, сколько людей потребуется, чтобы кастрировать того или иного жеребца. Отец занимался лошадьми в молодости, и за это его ковбои уважали. МакБрайд даже одолжил отцу свою собственную лошадь породы аппалуза[44] для того, чтобы он мог съездить в горы вместе со мной и Лишей.

Во время той поездки мы остановились у сельского магазина, там отец купил банку икры лосося и арендовал спиннинги для ловли на блесну.

Оказалось, что у меня получается ловить рыбу гораздо лучше, чем у Лиши. Это был единственный вид спорта, в котором мне удалось побить сестру. В тот день я зашла в воду с холщовой сумкой на шее, которая быстро наполнилась серебристой форелью. Сумка стала настолько тяжелой, что я не могла ее нести. Я вышла на берег и оставила ее Лише. Последняя рыба, которую я в тот день поймала, оказалась самой большой и весила два с половиной килограмма.

Это была форель, похожая на древнее произведение китайского искусства. Ее чешуя была настолько ровной и идеальной, что казалось, будто ее сделал ювелир.

Вид у сестры еще долго оставался недовольным.

В тот вечер отец развел костер за нашим домом. Мы сидели на корточках и подкладывали хворост в огонь. Когда костер разгорелся, отец обвалял рыбу в хлебных крошках и обжарил на масле. После долгой прогулки верхом я была голодной как волк. Над нами были кроны вечнозеленых сосен, между которыми светились звезды. От огня к небу взлетали искры. Мы ели руками. Жареная форель была хрустящей и обжигающе горячей. Чтобы остудить кусочек рыбы, нужно было зажать его между зубами и громко втягивать в себя воздух. Лиша заметила, что я издаю звуки, словно мул, на морду которого надета торба с кормом.

– Уж кто бы говорил, а ты бы помалкивала. Обе хороши.

Эти слова разрядили обстановку, и все плохие чувства, которые могли быть между нами, улетели с дымом в звездное небо.

Самой последней отец приготовил большую рыбу, которую я поймала. Он разрезал ее вдоль хребта на половинки, чтобы она поместилась на сковородке. Рыба оказалась нежной и мясистой. Мы с Лишей ели, а отец тем временем выложил на сковородку ломтики картофеля и нарезанный лук.

Отец смотрел на огонь, думая о чем-то своем. Я вспомнила, что читала в подаренной бабушкой энциклопедии, что Скалистые горы образовались из миллиардов тонн камней, которые принесли ледники. Я представила себе, как огромный ледник ползет по тому месту, где мы сейчас сидим.

«Может быть, тот камень, на который отец ставит сковородку, бросил сюда сам Господь Бог», – подумала я.

Потом отец сказал нам, чтобы мы сидели тихо, и в свете почти полной луны мы увидели вдалеке на опушке лося с огромными рогами. Голова лося была повернута к нам в профиль, и животное что-то жевало. Через некоторое время поблизости раздались крики и мяуканье рыси, от которого я испугалась и спрятала голову отцу под мышку. Он рассмеялся и сказал, что никто меня не тронет. И я ему поверила.


После того как мы поели, отец подбросил в костер дров и прилег на свою джинсовую куртку, посасывая из серебряной фляжки. Мы с Лишей распрямили две железные вешалки для того, чтобы поджарить на них зефир. Мы заснули рядом с отцом на камнях. От отца пахло лошадью. Несколько раз за ту ночь мы просыпались от звука того прогорающего угля, который взметал в воздух искры. Отец поставил свою серебряную фляжку на грудь под углом, чтобы пить из нее, не проливая и не поднимая головы.

Я только могу догадываться о том, чем в тот вечер занималась мать. Возможно, она читала. То лето было для нее летом русской истории и литературы. Помню обложку одной из книг, на которой была фотография Распутина с выпученными глазами и бородой, настолько большой, что птицы могли бы свить в ней гнездо. А может, мама сидела в баре, заказывая шоты текилы. Или проводила вечер дома в кресле на веранде, глядя в темноту со стаканом водки в руке. В последнее время она часто пила в одиночестве, глядя на силуэты темных гор. Если бы я тогда была более чувствительной к ее состоянию, то смогла бы понять, что такое поведение матери не приведет ни к чему хорошему.

В день, когда родители заявили о своем разводе, мы с Лишей полдня отсутствовали дома и не знали, что происходило между отцом и матерью, когда они приняли это решение. Я всегда жалела о том, что не была тогда рядом с ними, словно я могла бы их отговорить. В тот вечер в конюшне организовали скачки по легким маршрутам для начинающих. Ковбои принесли гитары и, пока мы катались на лошадях, пели песни «На верху старой Смоуки»[45] и «Девяносто девять бутылок пива»[46].

Я помню, как мне было хорошо. Я скакала на лошади по горам, и луна проглядывала сквозь сосны. В какой-то момент я даже заснула в седле. Лошадь укачала меня, словно я колыхалась на волнах Мексиканского залива.

Когда мы выехали к концу маршрута, меня разбудил стук копыт об асфальт. Около конюшни стояла высокая фигура отца в хаки. На его голове была бейсболка с «Одинокой звездой». Я направила лошадь по направлению к этой звезде – тень от козырька бейсболки падала отцу на лицо, и я не могла рассмотреть его черты.

Мама сидела на софе в гостиной у камина. Она пила коктейль «Отвертка», перед ней на столе лежала нераспакованная колода карт.

Я не помню, как именно они сообщили нам, что разводятся. Отец все это время сидел в дальнем конце софы, положив локти на колени. Его большие, жилистые ладони безвольно свисали вниз. Голову он опустил, как бык в конце родео, когда животное слишком часто кололи в загривок так, что оно больше не может поднять голову, чтобы броситься в атаку. Крупные слезы одна за другой падали на деревянные доски пола, оставляя мокрые следы. Отец даже не вытирал их. Время от времени он поднимал руку и утирал сопли, которые текли у него из носа. Я не могла смотреть на то, как он плачет, и внимательно смотрела на мокрые пятна от слез на полу, представляя себе, что это картинка, которую надо нарисовать, соединив точки.

Мать сидела на другом конце софы от отца, и ее глаза оставались сухими. Может быть, ей в те минуты было очень тяжело, а может, и нет. Она выпила несколько коктейлей «Отвертка» и как будто бы отсутствовала.

Родители спросили нас, с кем мы хотим жить. Мать собиралась остаться в Колорадо, отец уезжал домой. Они изложили нам свои планы так, будто предлагали выбрать мороженое. Какой вкус тебе больше нравится – мама или папа?


Лиша вызвала меня на совещание на кухню и сказала, что отлупит меня, если я вздумаю плакать. Но мне совершенно не хотелось плакать. Я мечтала свернуться калачиком и где-нибудь спрятаться.

Мы высунулись из-за дверного косяка и посмотрели на родителей в гостиной. Их головы возвышались над спинкой софы, и сидели они, не говоря друг другу ни слова, словно незнакомцы в метро. Я представила себе глобус с параллелями и меридианами. Я знала, что Техас находится на приличном расстоянии от Колорадо. Однако вопрос выбора того, с кем я останусь, касался далеко не только географии. Посматривая то на одну голову, то на другую, я начала считать считалку, чтобы понять, кого из родителей выбрать. Потом я думала о том, что надо кинуть монетку, загадав «орел» или «решка». Я пыталась выбрать между горами и болотами, между страшной жарой и приятной прохладой. Хотя больше всего тогда мне хотелось лечь на пол, позабыть обо всем и заснуть. Пока я колебалась и выбирала, взгляд Лиши стал сосредоточенным, словно она увидела тучу на горизонте и поняла, что надо делать.

Лиша приняла решение. Она сказала, что если мы оставим мать, то ей конец. Отец вернется на свою работу, и все будет хорошо. Мы всегда будем знать, где он. Сестра предложила мне вернуться в гостиную и сообщить родителям.

На следующее утро отец уехал. За ним заехал мистер МакБрайд на своем пикапе. Отец вышел из дома с армейским вещмешком, который бросил в открытый багажник. Ночью я забралась внутрь его вещмешка, но не до конца застегнула молнию, оставив лицо снаружи, потому что боялась темноты.

В этом вещмешке отец меня и нашел.

– Вылезай, – сказал он и расстегнул молнию на вещмешке. – Боже, у меня от всего этого сердце разрывается.

Потом он сел в серый пикап, машина тронулась и стала удаляться. Я смотрела им вслед, пока машина не превратилась в черную точку и не исчезла из виду.


В доме мать вынула из волос бигуди и громко сообщила, что чувствует себя, как рабыня, которая только что получила свободу.

Мы поехали в огромный магазин в Денвере, в котором мать купила себе настоящее коктейльное платье и платья для нас с Лишей. Мама также купила всем нам меховые шубы. Себе она выбрала стриженого белого бобра, мех которого был мягче, чем внутренняя часть моей руки. У маминой шубы была подкладка из бежевого шелка, от прикосновения которой к голым плечам казалось, что их намазывают пахнущей ментолом мазью. Мы с Лишей выбрали себе по парке с отороченными заячьим мехом капюшонами и огромными карманами.

В тот вечер мы поужинали в ресторане гостиницы, который поразил меня широким выбором столовых приборов самых разных размеров. Несмотря на то что около тарелки у меня было несколько ложек и вилок, официант с моим коктейлем с креветками принес еще одну маленькую вилку. В конце ужина из кухни вышел главный повар в огромном белом колпаке со сковородкой, полной резаных бананов, зажег содержимое сковородки, а потом разложил бананы по вазочкам с мороженым. Мать заказала «Дом Периньон», и нам принесли хрустальные бокалы. Мы с Лишей украли маленькие коктейльные вилочки в качестве сувениров. Мы выпили за то, чтобы, как принцессы, могли жить в этом отеле вечно. Одетые в черное официанты убрали лишнюю посуду со стола и почистили скатерть щеточкой с серебряным верхом искусственными движениями запястья, которые показались мне ужасно надуманными.

На время обеда я начисто позабыла об отце, что наверняка и являлось частью маминого плана. Мне стало очень грустно.

Утром я проснулась под изумрудного цвета одеялом. Под моим боком лежало раскрытое меню в кожаном переплете. Лиша все еще спала без задних ног на другой стороне кровати, но пробивавшиеся сквозь занавески лучи солнца подсказали мне, что наступило утро. Я взяла меню и стала его изучать. Я не была голодна, но когда пыталась понять, что же такое бельгийские вафли, совершенно неожиданно перед моими глазами пронеслось воспоминание о том, как я в последний раз видела отца. Это было тогда, когда серый пикап мистера МакБрайда потерялся из виду в перелеске. Как же я могла так быстро забыть отца? Я всегда была ему верна. Ради семьи, друзей или чести я всегда была готова идти на любые жертвы. А теперь меня за бесценок купили – за парку с заячьим воротником и украденную мной вилку.


Мать начала общаться с ковбоем по имени Рэй, у которого были зубы, как у зайца. Я перестала кататься на лошадях, считая, что Колорадо и лошади отняли у меня отца.

Однажды я застала маму лежащей на полу возле камина. На ней, словно на пони, сидел ковбой Рэй и мял мамины плечи. Его ковбойская шляпа лежала на спинке софы, а коричневые волосы казались сальными и взъерошенными. Вдоль по всему черепу Рэя шла вмятина от шляпы. Я уставилась на них, и Рэй тут же вскочил. Мама, не вставая, поискала на ощупь на полу свой лифчик и, не вставая, надела его.

– Привет, дорогая, – сказал Рэй громким голосом.

– Это я папе дорогая, а тебе нет, – ответила я ему, не моргнув глазом.

Мать надела через голову рубашку и сказала, что рада тому, что я пришла к обеду. Эта ложь показалась мне больнее, чем вид того, как мама полуголая лежит под каким-то немытым ковбоем. Она не была рада меня видеть.

На следующей неделе Рэй уволился и исчез. Его исчезновение совпало с неожиданным решением матери съездить одной в Мексику.

– Меня ждут пляжи Акапулько, – сообщила мать и обещала привезти нам в подарок сомбреро. Во время ее отсутствия мы жили в семье владельца конюшни. Когда мать вернулась, из машины, в которой она приехала, вышел мужчина, силуэт которого точно не был похож на ковбоя Рэя. Это был высокий худой человек с черными волосами.

Я тогда водила по площадке двух взмыленных лошадей, и при виде фигуры мужчины мое сердце екнуло. Я бросила поводья и бросилась со всех ног к мужчине, словно ребенок к елке с подарками в рождественское утро.

Я не добежала до своего отца, который в моем воображении уже поднимал меня своими крепкими мускулистыми руками. Рядом с машиной матери стоял далеко не мой отец. Это был Гектор, бармен из ковбойского бара. Мать вылезла из машины и, опираясь о крышу рукой, на одном из пальцев которой сияло кольцо с огромным бриллиантом, сказала: «Поприветствуйте вашего нового папочку». Я слышала, как позади меня бежит Лиша, и, глядя на похожую на крокодилью улыбку Гектора, услышала то, что сестра коротко произнесла, точно выразив мои собственные чувства.

– Блин.


VIII.  Психушка | Клуб лжецов. Только обман поможет понять правду | X.  Бар