home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



2

Государственная работа Александра III, которого современники именовали «самым занятым человеком России», только выиграла от переезда в Гатчину. Расстояние, отделявшее ее от Петербурга, дало императору предлог сократить число приемов, совещаний, встреч с министрами и высшими чиновниками. Не говоря уже о том, что резко уменьшилось количество визитов многочисленной родни. Александр Александрович томился на семейных сборищах. Он находил бесцельной тратой времени бесконечные разговоры со своими дядьями, братьями и кузенами, хотя и не имел ничего против самых маленьких, отдыхая среди детей, навещавших Ники, Жоржа и младшенького – Мишука.

Здесь, в Гатчине, он мог целиком отдаться работе. Предстояло помимо прочего расчистить либеральные авгиевы конюшни. Впрочем, сами министры, окружавшие его отца, хорошо понимали, что им надо покинуть государственную сцену.

После резкого объяснения с великим князем Владимиром просьбу об увольнении написал министр финансов Абаза. Он прямо сослался на свое несогласие с содержанием манифеста, давая понять между строк, что создателем этого документа является le laqais[143] Победоносцев. Император раздраженно начертал резолюцию: «Сожалею, что вы не нашли более приличного повода». Затем последовала отставка графа Лорис-Меликова, Милютина, Валуева, министра двора и уделов графа Адлерберга, петербургского градоначальника Баранова, обер-гофмейстера Грота. Великий князь Константин Николаевич был уволен от начальства над морским ведомством и от председательства в Государственном совете.

Новые люди пришли на капитанской мостик российского корабля.

На пост министра финансов был приглашен ректор университета Святого Владимира в Киеве, профессор политической экономии и статистики Николай Христианович Бунге. Старый товарищ императора по Русско-турецкой войне генерал Ванновский стал военным министром. Адмирал Шестаков, высланный Александром II за беспощадную критику русского военного флота, был назначен морским министром. Пожалуй, единственным решением государя, которое вызвало недоумение в обществе, было предложение Николаю Карловичу Гирсу занять должность министра иностранных дел.

Гире происходил из старинного дворянского рода, имевшего шведские корни. Он был достаточно бесцветным чиновником, посланником в Тегеране, Берне и Стокгольме. К тому же – и об этом было хорошо известно – Гирс явно сочувствовал Германии и Австро-Венгрии. Однако, слушая пересуды при дворе, Александр III только усмехался.

– Сам себе я министр иностранных дел! – отвечал он наиболее близким лицам.

И действительно, именно Гирс как нельзя более подходил для этой роли новому императору. Человек осторожный, со средними способностями, без широких взглядов, он обладал, однако, громадным дипломатическим опытом, неоднократно управляя ранее, в отсутствие канцлера Горчакова, Министерством иностранных дел.

– Я министр, а это мой секретарь по иностранным делам, – добродушно комментировал свое решение Александр III.

Он превосходно понимал, что Гирс станет его тенью, послушным исполнителем всех приказаний, хотя бы они и шли наперекор симпатиям нового министра. Время доказало правоту Александра III. Поэтому он не только доверял Гирсу, но и полюбил его. И, случалось, соглашался со своим министром иностранных дел, когда тот указывал ему на просчеты и ошибки. Император любил выражаться откровенно, резко и грубовато, а Гирс, послушно следуя избранному монархом пути, смягчал мужиковатые выражения русского царя изысканным слогом дипломатических нот.

В итоге ни один международный авторитет, «властитель дум и сердец», ни один «кумир европейских столиц» не смог смутить Гирса в его точном исполнении приказов государя. Таким образом, впервые после вековых ошибок и заблуждений о якобы бескорыстном отношении какой-либо из европейских держав к России она обрела наконец свою ярко выраженную национальную политику на мировой арене.

Правда, возникали и неожиданные осложнения. Такие, как совершенно возмутившая Александра III политическая речь генерала Скобелева, и без того бывшего бельмом на глазу императора.

Герой Русско-турецкой войны, Скобелев после победоносной Ахал-Текинской экспедиции 1880–1881 годов еще более вырос в народном мнении. Молодой император был в восторге от того, что этой акцией утерли нос англичанам в их коварной политике у южных пределов России. Однако самого Скобелева он не терпел. И дело было не только в популярности Белого генерала, достигшей, можно сказать, всенародного обожания. Слишком много позволял себе этот честолюбец, и, как был убежден Александр III, во вред России.

Неприязнь проявлялась даже в мелочах. Когда 12 января 1881 года русские войска взяли Геок-Тепе и этот решительный удар заставил текинцев покориться под руку Белого царя, Скобелев, еще волею Александра II, был произведен в полные генералы и награжден орденом Св. Георгия 2-й степени. По принятому обычаю он послал донесение об этой славной победе с сыном покойного генерал-губернатора Туркестана К. П. Кауфмана. С давней поры существовало обыкновение, что таких посланцев государь назначает в свою свиту.

Так было при императоре Александре II. Но Кауфман прибыл в Петербург вскоре после 1 марта, и донесение он представил уже новому царю.

Выслушав его доклад, Александр III сказал со скрытым подтекстом:

– Мой покойный отец назначил бы вас флигель-адъютантом. Именно поэтому я жалую вам это звание…

Впрочем, не одна холодность в отношении нового императора к Скобелеву была тут причиной. Александр II выказывал чрезвычайную щедрость при зачислении в свою свиту, а его сын считал, что свитское звание следует жаловать как можно реже, чтобы повысить престижность этой высокой награды. Такого порядка он придерживался в течение всего своего царствования, так что императорская свита делалась все малочисленнее.

Возвращение Скобелева из Ахал-Теке было без преувеличения триумфальным. Его принимали как народного героя. Чем ближе к столице, тем встречи становились торжественнее и многолюднее. Овации на Волге уже начали беспокоить Петербург, однако прием в Москве затмил все. Площадь между вокзалами была затоплена десятками тысяч восторженных поклонников, и сам генерал-губернатор князь Долгоруков едва протиснулся в поезд, сопровождавший Скобелева до Петербурга.

Тем разительнее оказалась аудиенция у государя, который уделил Скобелеву десять минут.

Александр III выказал очень мало интереса к самой экспедиции и вместо похвалы выразил неудовольствие, что Скобелев не сумел сберечь жизнь молодого князя Орлова, павшего при штурме крепости. В ответ на это генерал только пожал плечами и пытался заговорить об общей политике, но не нашел никакого встречного желания.

Отпуская генерала-победителя, император спросил напоследок:

– А какова у вас была дисциплина в отряде?

Скобелев, необыкновенно самолюбивый, тотчас испросил разрешение уехать в заграничный отпуск.

Впечатление о приеме Александром III Скобелева в Петербурге получилось самое гнетущее. Очень удручен был старик Строганов. Бывший военный министр Милютин говорил об этом не без злорадства. Еще бы! В лице Белого генерала либеральная оппозиция получала не просто человека, недовольного режимом, а военачальника всероссийской известности, народного героя, натуру волевую, готовую на самые смелые действия. Все знали, что он был сторонником реформ Лорис-Меликова, хотя одновременно находился в близких отношениях с графом Игнатьевым и Иваном Аксаковым. Все это вносило большое беспокойство в окружение императора и порождало множество тревожных слухов. Ментор государя Победоносцев сразу же направил в Гатчину одно за другим два письма. В своей обычной назойливо-вкрадчивой манере он пытался повлиять на августейшего упрямца, дабы тот не создавал своими руками влиятельного врага русскому престолу.

«Я уже смел писать Вашему Величеству о приеме Скобелева, – сообщал обер-прокурор Священного Синода в письме, посланном вдогонку первому. – Теперь в городе говорят, что Скобелев был огорчен и сконфужен тем, что Вы не выказали желания знать подробности о действиях его отряда и об экспедиции, на которую было обращено всеобщее внимание и которая была последним главным делом минувшего царствования… Я считаю этот предмет настолько важным, что рискую навлечь на себя неудовольствие Вашего Величества, возвращаясь к нему. Смею повторить слова, что Вашему Величеству необходимо привлечь к себе Скобелева сердечно. Время таково, что требует крайней осторожности в приемах. Бог знает каких событий мы можем еще быть свидетелями и когда мы дождемся спокойствия и уверенности. Не надобно обманывать себя: судьба назначила Вашему Величеству проходить бурное, очень бурное время, и самые опасности и затруднения еще впереди. Теперь время критическое для Вас лично: теперь или никогда, – привлечете Вы к себе и на свою сторону лучшие силы России, людей, способных не только говорить, но самое главное – способных действовать в решительные минуты. Люди до того измельчали, характеры до того выветрились, фраза до того овладела всеми, что уверяю честью, глядишь около себя и не знаешь, на ком остановиться. Тем драгоценнее теперь человек, который показал, что имеет волю и разум и умеет действовать: ах, этих людей так немного! Обстоятельства слагаются, к несчастию нашему, так, как не бывало еще в России – предвижу скорбную возможность такого состояния, в котором одни будут за Вас, другие против Вас. Тогда, если на стороне Вашего Величества будут люди хотя и преданные, но неспособные и нерешительные, а на той стороне будут деятели, тогда может быть горе великое и для Вас, и для России. Необходимо действовать так, чтобы подобная случайность оказалась невозможной. Вот, теперь будто бы некоторые, нерасположенные к Вашему Величеству и считающие себя обиженными, шепчут Скобелеву: «Посмотри, ведь мы говорили, что он не ценит прежних заслуг и достоинств». Надобно сделать так, чтобы это лукавое слово оказалось ложью, и не только к Скобелеву, но и ко всем, кто заявил себя действительным умением вести дело и подвигами в минувшую войну. Если к некоторым из этих людей, Ваше Величество, имеете нерасположение, ради Бога, погасите его в себе: с 1-го марта Вы принадлежите, со всеми своими впечатлениями и вкусами, не себе, но России и своему великому служению. Нерасположение может происходить от впечатлений, впечатления могли быть навеяны толками, рассказами, анекдотами, иногда легкомысленными и преувеличенными. Пускай Скобелев, как говорят, человек безнравственный. Вспомните, Ваше Величество, много ли в истории великих деятелей, полководцев, которых можно было бы назвать нравственными людьми, а ими двигались и решались события. Можно быть лично и безнравственным человеком, но в то же время быть носителем великой нравственной силы и иметь громадное нравственное влияние на массу. Скобелев, опять скажу, стал великой силой и приобрел на массу громадное нравственное влияние, т. е. люди ему верят и за ним следуют. Это ужасно важно, и теперь важнее, чем когда-нибудь… У всякого человека свое самолюбие, и оно тем законнее в человеке, чем очевиднее для всех дело, им свершенное. Если бы дело шло лишь о мелком тщеславии – не стоило бы и говорить. Но Скобелев вправе ожидать, что все интересуются делом, которое он сделал, и что им прежде и более всего интересуется русский государь. Итак, если правда, что Ваше Величество не выказали в кратком разговоре с ним интереса к этому делу, желание знать подробности его – положение отряда, последствия экспедиции и т. п., Скобелев мог вынести из этого приема горькое чувство. Позвольте, Ваше Величество, на минуту заглянуть в душевное Ваше расположение. Могу себе представить, что Вам было неловко, несвободно, неспокойно с Скобелевым и что Вы старались сократить свидание. Мне понятно, что чувство неловкости, соединенное с нерасположением видеть человека, и происходящая от него неуверенность… Но смею думать, Ваше Величество, что теперь, когда Вы государь русский, – нет и не может быть человека, с которым вы не чувствовали бы себя свободно, ибо в лице Вашем – предо всеми и перед каждым стоит сама Россия, вся земля с верховной властью…»

Очевидно, письма подействовали. Впрочем, скорее всего и сам Александр III посчитал, что перегнул палку. Он отправил к Скобелеву гоффурьера просить генерала к завтраку на следующий день. Не найдя Скобелева у себя, гоффурьер узнал, что тот отправился ужинать к своей сестре княгине Белосельской-Белозерской. Он появился у княгини и доложил генералу о приглашении его величества. В присутствии хозяев Скобелев позволил себе ответить:

– Вы видите, я в штатском… Я имею высочайшее разрешение на отпуск за границу… Через несколько минут я еду на вокзал… Я очень огорчен, но вынужден отказаться от приглашения.

А дальше – больше.

В Париже Скобелев встретился с депутацией студентов-славян и произнес горячую речь. Она была выдержана в самых резких антигерманских тонах, что, конечно, очень льстило не только славянскому миру, но и Франции.

«Если вы хотите, – говорил Скобелев, – чтобы я назвал вам этого чужака, этого самозванца, этого интригана, этого врага, столь опасного для России и для славян, я назову вам его. Это – автор „натиска на Восток“, он вам всем знаком – это Германия. Борьба между славянами и тевтонами неизбежна. Она даже очень близка. Она будет длительна, кровава, ужасна, но я верю, что она завершится победой славян…»

На другой день французская печать широко растиражировала речь знаменитого русского генерала. Между строк можно было угадать и то, о чем тогда же Скобелев писал Ивану Аксакову:

«Я вам скажу, я открою вам, почему Россия не всегда на высоте своих патриотических обязанностей вообще и своей славянской миссии в частности. Это происходит потому, что как во внутренних, так и во внешних своих делах она в зависимости от иностранного влияния. У себя мы не у себя. Да! Чужестранец проник всюду. Во всем его рука. Он одурачивает нас своей политикой, мы жертвы его интриги, рабы его могущества. Мы настолько подчинены и парализованы его бесконечным, гибельным влиянием, что если когда-нибудь, рано или поздно, мы освободимся от него – на что я надеюсь – мы сможем это сделать не иначе как с оружием в руках!»

Прочтя в газетах речь Скобелева, русский посол в Париже князь Орлов пришел в ужас и немедленно отправил Гирсу телеграмму:

«Посылаю вам почтой речь генерала Скобелева с кратким донесением. Генерал этот в своих выступлениях открыто изображает из себя Гарибальди. Необходимо строгое воздействие, чтобы доказать, что за пределами России генерал не может безнаказанно произносить подобные речи и что один лишь государь волен вести войну или сохранять мир».

По высочайшему повелению Скобелев был экстренно вызван в Петербург. 11 февраля 1882 года он выехал из Парижа; в тот же день князь Орлов направился в Берлин…

– Кем желает быть этот Скобелев? – говорил Александр Александрович своей Минни. – Хочет стать Гарибальди, как докладывает князь Орлов? Но итальянский революционер сражался с французами и австрийцами и никогда не метил занять трон короля Виктора-Эммануила.[144] А Гарибальди наш?..


предыдущая глава | Александр III: Забытый император | cледующая глава