home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ЛЕММА УСМАНА ШУКРИ

Мохаммед бен Муса аль-Хорезми был арабом-математиком из Хивы, которая теперь принадлежит Узбекистану, одной из республик СССР. Он жил в первой половине девятого века после Рождества Христова и прославился не только тем, что ввел в употребление термин «алгебра» (это слово ведет начало от заголовка одной из его книг «Вычисления посредством восстановления значений и упрощения», «ал-джабр» означает восстановление), но, что еще более интересно, тем, что от его фамилии — аль-Хорезми — происходит слово «алгоритм». Алгоритм — это описание механической процедуры для решения задачи через конечное число шагов, его применение не требует изобретательности.

Алгоритмы — любимый инструмент математиков. Компьютеры действуют на основе алгоритмов. Алгоритмы соответствуют миру определенности, очередности и рутины, миру непрерывных процессов. Огромной небесной машине, где все запрограммировано и предопределено.

Однако алгоритмы бесполезны, если имеешь дело с явлениями, отмеченными отсутствием постоянства и непрерывности. Это достаточно очевидно, подумаете вы, да, но сколько раз мы пытались применить алгоритмы к решению возникавших перед нами в жизни задач. Естественно, такой подход не срабатывает. И мне следовало это знать.

Среди математических названий меня занимает еще одно, оно окрашено легким пренебрежением к обозначаемому им объекту. Лемма. Лемма — это утверждение настолько простое, что его даже теоремой не назовешь. Я ценю леммы — они, как кажется, имеют большее отношение к моему миру. «Не разбив яйца, не сделаешь яичницы…» «Чем больше спешки, тем меньше толка».

Одну лемму мне как-то сформулировал Усман.

Мы лежали в постели, в темноте, мы только что занимались любовью. Над нашими головами жужжал укрепленный на потолке вентилятор, в комнате было прохладно. Я не слышала ничего, кроме мерного шума вентилятора и цвирканья сверчков. Я повернулась к Уману и поцеловала его.

— Ах, Хоуп, — я не видела его улыбки, но она угадывалась в голосе, — мне кажется, ты в меня постепенно влюбляешься.

— Думай, что хочешь, — ответила я, — но ты не прав.

— Трудный ты человек, Хоуп. Очень трудный.

— Ну, ладно, я чувствую себя счастливой, — сказала я. — С тебя этого хватит? Ты делаешь меня счастливой.

Тут он сказал что-то по-арабски.

— Что это значит?

— Это поговорка. Мы ее всегда произносим. Вернее, предупреждение: «Не будь чересчур счастлив».

«Не будь чересчур счастлив» — вот она, лемма Усмана Шукри.

Иногда я задаюсь вопросом: может быть, лемма по статусу ближе к аксиоме. Аксиомы — это утверждения, которые принимаются на веру и не требуют формального доказательства: «2х2=4»; «Линия — это длина без ширины». Жизнь полна лемм, я это знаю. Должны же быть какие-то аксиомы.


Усман сказал, что после обеда будет на пляже, на случай, если я захочу встретиться с ним, когда покончу со своими покупками. Мне повезло, я освободилась в полчетвертого, и обслуживавшее отель такси доставило меня на берег. Я увидела машину Усмана, припаркованную вместе с другими в тени пальм, и отпустила такси.

Пальмы здесь были старые и очень высокие, их серые, напряженные, изогнутые стволы казались чересчур тонкими, чтобы не склоняться под собственной тяжестью, не говоря уже о весе крон и зеленых кокосов. Травы под ними не росло, почва была такая, словно ее утрамбовали и подмели. Когда-то этот пляж считался роскошным, и по всей береговой линии сохранились остатки пляжных домиков и cabanas — бамбуковых кабин с крышами из пальмовых листьев. Большая часть этих построек за последние несколько лет сгнила, многие растащили на стройматериалы. Сейчас здесь поселились местные, и за пальмами, в кустарнике притаилась цепочка лачуг, построенных из ворованных досок и толя. Вместе с ними на берегу появились помойки и всякого рода живность. Козы и курицы бродили под пальмами в поисках пищи, бродячие собаки бегали по песку, с любопытством обнюхивая все, что приносило прибоем.

Несколько прибрежных построек оставалось в приличном состоянии. Один из таких домов принадлежал генеральному директору бокситовых разработок, группа ливанских и сирийских торговцев скинулась, чтобы поддерживать в порядке остальные. Но несмотря на все их усилия, вид этой части берега нагонял печаль, тоскливые воспоминания о былой славе.

Я увидела Усмана, он стоял по пояс в воде, подавшись вперед, навстречу зеленым пенным валам, которые с силой обрушивались на него, наотмашь ударяя по загорелому торсу. Под самые крупные волны он нырял, бросался головой в чистый упругий зев, когда гребень вала должен был вот-вот обрушиться, и выныривал по другую сторону, отфыркивающийся и довольный.

Я крикнула «Усман!» — и он помахал мне рукой. Я села на его подстилку, сняла ботинки, закурила. Позади меня, около одной из подновленных хижин четверо мужчин играли в волейбол. В очень коротких плавках, смуглые — скорее всего, ливанцы — они отдавались игре с преувеличенным пылом, делали ненужные прыжки и падали на землю тогда, когда можно было спокойно взять мяч.

Усман вышел из воды, по-собачьи встряхивая головой. Со времени моего последнего приезда он поправился, небольшая нежная складка жира нависала над поясом его плавок. Он сел рядом и тонкими влажными пальцами осторожно достал сигарету из моей пачки.

— Будешь плавать? — спросил он меня.

— Я боюсь, что не смогу выйти из-за отката волны, и ты это знаешь.

— Ох, Хоуп, по-моему, это звучит как эпитафия. «Хоуп Клиавотер. Она боялась отката».

Усман был египтянин, я думаю, ему было слегка за сорок. Он не хотел говорить мне, сколько ему лет.

— Ты толстеешь, — сказала я.

— Зато ты чересчур похудела.

По-английски он говорил хорошо, но с заметным акцентом. Лицо у него было сильное, но он отяжелел, и это ему не шло. Все черты — губы, брови, нос, подбородок — как-то чересчур выделялись. Торс у него был совсем безволосый. Соски — маленькие и аккуратные, как у мальчика.

Муха уселась ему на ногу, какое-то время он наблюдал за ней, дал ей воткнуться хоботком в каплю соленой воды и только потом смахнул. Солнце затянуло молочно-белой дымкой, с океана дул бриз. Мне было тепло, но не жарко. Я откинулась на его подстилку и закрыла глаза, прислушиваясь к грохоту волн и шипению пены. Гроссо Арборе, мои шимпанзе и Маллабар — все это было теперь так далеко.

— Нужно было взять купальник, — сказала я. — Не чтобы купаться, а чтобы загореть.

— Нет, нет. Оставайся белокожей. Мне нравится твоя белизна. Все европейские женщины здесь чересчур загорелые. Будь не такой, как все.

— Мне противно, что я такая белая.

— О'кей. Будь черной. Мне это не так важно.

Я рассмеялась. С Усманом я часто смеялась, сама не понимая, чему. Я почувствовала, что он улегся на подстилку рядом со мной. Какое-то время мы молчали. Потом его пальцы нежно скользнули по моему лицу. Затем погрузились мне в волосы, откинули их со лба, начали гладить.

— Оставайся белой, Хоуп, — драматическим шепотом произнес он мне в ухо. — Оставайся белой для твоего смуглого мужчины.

— Нет, — и я снова рассмеялась.

Я почувствовала, что меня разморило, меня начало утомлять и тепло, и его размеренные прикосновения.

— Эй, что это? — Теперь уже все десять пальцев зарылись мне в волосы, стали раздвигать пряди, чтобы добраться до кожи. Глаза у меня по-прежнему были закрыты.

— Моя портвейная родинка.

— Как ты сказала?

Я объяснила. У меня есть портвейная отметина, большое, дюйма в два, неровное родимое пятно, темно-пурпурное — цвета кардинальской сутаны — над левым ухом. Волосы у меня такие густые, что оно практически незаметно. Когда я была лысым младенцем, меня не фотографировали. Мои родители дождались, пока оно полностью зарастет волосами, и только тогда я оказалась перед объективом.

— Оно — знак того, что тебе сопутствует удача, — так считается в Египте.

— В Англии это тоже удача. Будь оно на лице, было бы куда хуже.

Вид у него стал виноватый.

— Я сказал это просто, чтобы доставить тебе удовольствие.

— Спасибо. — Мы помолчали. — На самом деле я получаю от него удовольствие. Я часто думаю, что бы со мной было, окажись оно на щеке. — Я, изогнувшись, оперлась на локоть и посмотрела ему в глаза. — Ну, во-первых, ты бы не лежал сейчас со мной рядом.

На этот раз рассмеялся он.

— Да, тут ты, возможно, и права.

— Вот видишь. Значит, оно приносит мне удачу.

Я снова откинулась на подстилку. Волейболисты о чем-то шумно спорили.

— Хочешь пойти вечером в ливанский ресторан? — спросил он. — Я сегодня вернусь не поздно. — Он сел на подстилке. — А сейчас мне пора.

— Куда?

— Я сегодня лечу.

— На задание?

— Нет. Я должен проверить электрическую часть. Знаешь: два дня назад я полетел в разведку, нажал на кнопку «Фотосъемка», и у меня отвалились топливные баки.

Усман был летчиком федеральных ВВС. Наемным пилотом, если выразиться обтекаемо. Все здешние МиГ-15 пилотировали иностранцы, которым платило правительство. Кроме Усмана, сейчас тут было двое пилотов из Британии, три родезийца, американец, два пакистанца и один человек из ЮАР. Количество этих людей менялось. Все они были контрактниками и теоретически считались инструкторами. Форму им выдали, но ее носить не обязывали. От них не требовалось дисциплины. Текучесть кадров была большая: люди чувствовали, что с них хватит, или погибали от несчастных случаев. За тот год, который Усман провел здесь, только один человек погиб, выполняя боевое задание. Четверо других стали жертвами авиакатастроф, причиной которых были неисправности механической части или навигационных приборов. «Мой технический персонал, — флегматично говорил Усман, — это и есть главная опасность».

Я познакомилась с Усманом во время первой своей поездки за провиантом для Гроссо Арборе. Я приехала в отель раньше, чем рассчитывала, мне было жарко, хотелось пить, и я пошла в бар за пивом. Помещение бара, длинное и узкое, было отделано искусственной кожей. Столы и стулья — модного скандинавского типа, округлых неправильных форм, стулья напоминали бобы на искривленных железных ножках. Поверхность столешниц, похожих на распиленные пополам булыжники для мостовой, была инкрустирована осколками разноцветного стекла. В баре было сумрачно и — из-за искусственной кожи на стенах — жарко. Два прикрепленных к потолку вентилятора всегда работали на полную мощность. Их шумящие, неразличимые из-за быстрого вращения лопасти создавали сильный воздушный поток, от которого разлетались волосы. Прежде я никогда не видела таких баров, его необычная атмосфера мне понравилась.

Когда я впервые в него вошла, там никого не было. Потом я разглядела в дальнем его конце человека, который стоял на коленях и, по-видимому, что-то искал на полу. Услышав мои шаги, он поднял голову. На нем были брюки цвета хаки и пестрая гавайская рубашка, глядя на которую, я почему-то подумала, что он — бармен.

— Добрый день, — сказал он. — Я пытаюсь поймать лягушку.

Я подождала, пока он ее поймает. Он подошел и показал ее мне: маленькая, яркая, ядовито-зеленая древесная лягушка, горло у которой неистово пульсировало.

— Я возьму пива, — сказала я. — Как только вы освободитесь. — Он выпустил лягушку в прикрытое жалюзи окно за стойкой бара, подошел к ней и налил мне стакан.

— Сколько? — спросила я.

— Администрация угощает.

Потом он втянул меня в разговор в проверенной временем манере, задавая традиционные вопросы бармена посетительнице: «Откуда вы?», «Надолго ли вы приехали?» Очень скоро я начала подозревать, что это кто-то из менеджеров, для бармена в отеле «Аэропорт» он был слишком умен и напорист. Когда он пригласил меня с ним поужинать, я поняла, что он меня разыгрывал.

— Вы поверили, что я бармен, — сказал он. — Сознайтесь. Я вас надул. — Он был явно доволен своей уловкой.

— Ни на секунду, — тут я начала импровизировать. — Я все поняла, как только вы открыли бутылку, — и я указала на согнутую пробку на стойке. — Ни один бармен в Африке ее здесь не оставит. Он сунет ее в карман.

— Вот как, — вид у него стал разочарованный. — Вы в этом уверены?

— Проверьте сами, когда в следующий раз окажетесь в баре.

Он погрозил мне пальцем. «Все-то вы сочиняете».

Я стояла на своем, и я согласилась пойти с ним в ресторан. Он меня заинтересовал. Он сказал мне, что его зовут Усман Шукри, объяснил, как пишется его имя и чем он занимается. После ужина — во время которого я была представлена двум служившим с ним вместе летчикам, причем кожей ощутила, что их нескромные догадки роем вьются вокруг меня, — Усман проводил меня через заросли к моему номеру.

Мы остановились на перекрестке двух тропинок.

— Вот мое шале, — и он указал на бунгало пальцем. — Я подумал, может быть, вы согласитесь провести там со мной ночь.

— Благодарю вас, но — нет.

— Это для вашего же блага.

— В самом деле? — Он вдруг стал нравиться мне куда меньше. — Я так не думаю.

— Нет, честно. — Взгляд у него был искренний. — Если этим парням, с которыми вы сегодня познакомились, придет в голову, что мы с вами не спали вместе, они будут виться вокруг вас, как… мухи. И зудеть, зудеть. И атаковать на бреющем.

— И все-таки я рискну. — Я протянула ему руку. — Спасибо за ужин.

— Ну что ж, я вас предупредил. — Он пожал плечами.

Но через шесть недель, когда я снова приехала за покупками и он опять пригласил меня в свое «шале», я приняла это предложение.


Усман въехал на территорию аэропорта и показал пропуск скучающему охраннику. Шлагбаум поднялся, мы двинулись дальше.

— Хочешь посмотреть на мой самолет? — спросил он.

Мы остановились у большого ангара, вышли и направились в сторону шести МиГов. Здесь, на голом бетоне, жара по-настоящему физически давила. Над взлетной полосой дрожал воздух: казалось, солнечные лучи отражаются от нее, чтобы еще сильнее выжечь и искорежить кустарники и пальмы сабаль, окаймлявшие летное поле.

Несколько МиГов были серебристыми и до рези в глазах блестели на солнце, другие были выкрашены в тусклый оливково-коричневый цвет. Под некоторыми работали механики. Сбоку я увидела ряд маленьких тележек с парой каплеобразных емкостей на каждой. Усман провел меня мимо первых двух самолетов, остановился у третьего. Он по-арабски обратился к механику, который что-то делал с шасси. На Усмане была голубая рубашка поверх пляжных шортов. На ногах — резиновые шлепанцы. Я была в шортах и в тенниске. У меня было нелепое чувство, что мы собрались на пикник готовить барбекю и разглядываем новую спортивную машину приятеля у въезда в наш загородный дом.

Я посмотрела на Усмана, на его МиГ. На мой взгляд, самолет был уродлив. Он нависал низко над землей, как бы подавшись назад, словно присев на корточки. В носовой части виднелась большая черная дыра — отверстие для подачи воздуха к мотору. По обе стороны от него в двух симметричных эллиптических выемках располагались два коротких пушечных ствола. Мы обошли вокруг МиГа. Крылья у него были оттянуты назад, на их носках, в местах, где краска слезла от пыли и трения, алюминий тускло поблескивал. На закрылках виднелись темные потеки масла и грязи, шины на колесах, на мой взгляд, следовало подкачать. Я дотронулась до тонкого металлического бока самолета. Он был горячим.

— Я подумала вот что, — сказала я. — Эти самолеты делают из алюминия, а алюминий получают из боксита. Боксит добывают здесь. Погоди, — он хотел меня перебить, — что, если часть боксита продают России, которая вырабатывает из него алюминий, из которого делают МиГи-15? Потом русские продают эти самолеты здешним ВВС, а они бомбят тех самых людей, которые извлекают боксит из земли.

Надо отдать Усману должное, какую-то секунду ему было явно не по себе. Потом он пожал плечами. «Этот мир вообще безумен, так ведь? Но, во всяком случае, русским здешний боксит не продают».

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Тут он нырнул под крыло, чтобы посмотреть, что делает механик. Я снова дотронулась до самолета, провела подушечкой пальца по сварному шву. С близкого расстояния этот МиГ казался куда меньше, чем я себе представляла, когда множество раз смотрела, как они заходят на посадку или отправляются на задание. Теперь, когда он был на земле и я стояла с ним рядом, его принадлежность к миру механизмов была куда более явной. Я видела все его царапины, насечки и пятна, ряды заклепок, места, где краска вспучилась или слезла от солнца. Вдруг он превратился просто в машину, в такую же, как автобус или автомобиль, нечто из деталей корпуса и рабочих частей, из цилиндров и проводов, рычагов и шарниров. В летающую машину.

Усман снова подошел ко мне.

— Ну и как? — спросил он.

— Как ее зовут? — шутливым тоном спросила я.

— Его, а не ее.

— Я считала; что кораблям и самолетам дают женские имена.

— Только не этому. Это Борис. Хорошее русское имя. Он у меня большой и сильный, настоящий шельмец. — Он стукнул по корпусу кулаком. — Хочешь посидеть внутри?

Я подошла к кабине, заглянула. Она была грязноватая и видавшая виды, сильно обшарпанная, кожа на сидении — потертая, в заломах и складках, приборная панель — облезлая, в щербинах и вмятинах.

На стенке кабины висела небольшая, необычного вида матерчатая сумка, расшитая бисером, похожая на кошелек.

— Что это? — спросила я.

Усман, стоя позади меня, дотянулся до сумки, расстегнул клапан. Он вынул маленький иссиня-черный пистолет с двумя пластинками слоновой кости по обе стороны рукояти, на них была инкрустация серебром — его инициалы.

Он показал мне его на расстоянии, как произведение искусства, потом вложил в руку.

— Это от моего эскадрона. Когда я ушел из ВВС. Он итальянский, самый лучший.

Для такого маленького пистолета он был тяжелым. Он холодил мне руку.

Я протянула его Усману. «Зачем он тебе в самолете?»

— Приносит удачу, — он улыбнулся. — Мой талисман. И на случай, если меня собьют.

— Не говори такого.

— Давай я помогу тебе залезть внутрь.

— Оставь, Усман. Мне жарко. Я ничего не понимаю в самолетах. Они меня не интересуют.

— Бедный Борис, — обратился он к самолету жалобным тоном. — Ты ей не понравился.

Мне пришлось рассмеяться. «Боже правый», — сказала я, повернулась и пошла к машине.

— Что это за штуки? — я указала на каплеобразные емкости на маленьких тележках.

— Керосин, — сказал он. — Баки с горючим.


ОБРАТНЫЙ КАСКАД | Браззавиль-Бич | ИКАРИОС И ЭРИГОНА