home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



БРАЗЗАВИЛЬ-БИЧ

Я никогда не питала особой нежности к Кловису, он был слишком глуп, чтобы вызывать подлинную симпатию, но какой-то уголок в моем сердце ему принадлежал, скорее всего, из-за его привычки инстинктивно и безотчетно прикрывать горстью гениталии, когда он пугался или нервничал. В этом жесте было что-то подкупающее, думала я, он указывал на врожденную ранимость Кловиса и совершенно противоречил двум его обычным состояниям духа: разнузданному хулиганскому высокомерию и всепоглощающей сосредоточенности на своей особе. На ней он был сосредоточен и сейчас: совершенно игнорируя меня, он сидел, монументальный и раскованный, то поджимая, то выпячивая губы, и время от времени рассеянно нюхал кончик своего указательного пальца. Он делал это уже больше часа, а то, во что он прежде сунул палец, обладало, должно быть, непреходящим и сильнейшим, чтобы не сказать наркотическим, воздействием. Зная Кловиса, — а я его уже изучила, — я решила, что по инерции он может заниматься своим пальцем до бесконечности. Я посмотрела на часы. Если я сейчас отправлюсь домой, то, скорее всего, мне придется общаться с этой мелкой дрянью, с Хаузером… Я взвесила все pro и contra: провести ли оставшийся час рабочего времени здесь, наедине с Кловисом, или пренебречь риском нарваться на Хаузера с его циничной болтовней, где не было ничего, кроме обсахаренных поклепов и скрытой стервозности?

Стоит ли мне сейчас рассказывать вам о Хаузере? Пожалуй, нет. Хаузером, как и всеми остальными, мы займемся по мере их выхода на сцену. Они могут немного подождать, давайте вернемся к Кловису.

Я изменила положение: выпрямила скрещенные прежде ноги и вытянула их перед собой. Какой-то незадачливый муравей, по-видимому, не мог выбраться из-под лямки моего лифчика, я провела несколько минут в неловких и безуспешных попытках его поймать. Кловис бесстрастно следил за тем, как я сняла сперва ковбойку, потом бюстгальтер. Насекомое обнаружить не удалось, но следы его присутствия были налицо: красные точки укусов, аккуратно сгруппированные ниже левой подмышки. Я натерла их слюной и снова оделась. Когда я застегнула верхнюю пуговицу, Кловис, по-видимому, утратил ко мне интерес. Он резко хлопнул себя по плечу, вскарабкался на ствол мулембы, под которой прежде сидел, потом взлетел наверх, легкими и сильными движениями перебрасывая свой вес с ветки на ветку, затем перепрыгнул на соседнее дерево и исчез из вида, устремившись на северо-восток, в сторону холмов нагорья.

Я снова посмотрела на часы и зафиксировала время, когда мы расстались. Может быть, он намеревался примкнуть к прочим членам своей группы? Кловис мог провести день сам по себе, такое с ним случалось, но весьма редко: стадное чувство у него было очень развито даже для шимпанзе. Я наблюдала за ним три часа, за это время он не сделал почти ничего примечательного или незаурядного, но и это, разумеется, стоило записать. Я встала, потянулась и направилась к мулембе, чтобы исследовать фекалии Кловиса. Я достала из сумки маленькую баночку для образцов и прутиком собрала туда немного кала. Это будет моим подарком Хаузеру.

Потом я двинулась по тропинке в сторону лагеря. Большинство из них в этой части леса недавно расчистили, и идти было легко. У основных развилок к деревьям были прибиты таблички и стрелки — указатели направления, они помогали не заблудиться. Эта часть заповедника, расположенная к югу от речки была освоена куда хуже, чем зона основных исследований — северная территория.

Я шла ровным размеренным шагом — я не слишком спешила прийти обратно и, кроме того, в меру устала. Невыносимая послеполуденная жара пошла на убыль, солнце освещало только верхние ветви деревьев, в подлеске стояла дымка и густая тень. Я всегда получала удовольствие от этой дороги домой в конце рабочего дня, укромные тропинки в лесу нравились мне больше просторов саванны: мне лучше быть чем-нибудь защищенной, нежели открытой для глаз. Мне была приятна близость растений, то, как кусты и ветви деревьев задевали меня при ходьбе, как затхло пахли гниющие листья, как лился процеженный сквозь листву, мягкий, рассеянный свет.

На ходу я достала сигарету. Она была местная, марки «Таскер», крепкая и сладковатая. Поднося к ней огонь и делая первую затяжку, я подумала о Джоне Клиавотере, моем бывшем муже. Вот самое явное, что осталось у меня после нашего короткого брака — дурная привычка. Были, конечно, и другие последствия, но их труднее заметить невооруженным глазом.

Джоао дожидался меня примерно в миле от лагеря. Он сидел на бревне и ковырял старую ссадину у себя на колене. Вид у него был усталый, он плохо выглядел. Кожа у Джоао очень черная, почти темно-фиолетовая. Верхняя губа у него длинная, поэтому выражение лица всегда серьезное и печальное. Заметив меня, он встал. Мы обменялись приветствиями, я предложила ему сигарету, он взял ее и бережно спрятал в холщовую сумку.

— Видели что-нибудь? — спросила я.

— По-моему, по-моему, я видел Лена. Она теперь очень большая. — Он вытянул руки, очерчивая в воздухе огромный живот. — Сейчас она родить уже скоро. Но потом она убежала.

Он дал мне свои полевые записи, я по дороге в лагерь рассказала ему, как провела целый день с Кловисом и ничего не случилось. Джоао был моим постоянным ассистентом в поле. Это худой, жилистый, выносливый, исполнительный и надежный человек, ему за сорок. Мы с ним обучали работе наблюдателя его младшего сына, Алду, но Алда сегодня был в городе, пытался утрясти какие-то проблемы, связанные с призывом на военную службу. Я спросила, как у Алды дела.

— Я думаю, он вернется завтра, — ответил Джоао. — Говорят, война скоро кончать и больше новых солдат не надо.

— Будем надеяться.

Мы немного поговорили о планах на следующий день. Вскоре мы дошли до маленькой речки, которую — по-моему, это была причуда Маллабара — в лагере окрестили Дунаем. Она начиналась высоко на влажных лугах в восточной части нагорья и, образуя череду озер и водопадов, спускалась через нашу часть Семиранс Форест в длинную глубокую долину, где текла уже медленнее, набирала ширину и впадала в крупную реку Кабул там, где начиналась прибрежная низменность, то есть в ста пятидесяти милях от нас.

К северу от Дуная лес редел, и дорога в лагерь пролегала через то, что в этой части Африки называется «пятнистая саванна»: трава и низкорослый кустарник, среди которых попадались островки деревьев и маленькие группки пальм. Лагерь находился на своем нынешнем месте уже более двадцати лет; когда он стал стационарным, большинство помещений на его территории перестроили, придав им более капитальный характер. Брезент уступил место дереву и рифленому железу, а они, в свою очередь, — силикатным кирпичам. Все жилища и служебные постройки находились на большом расстоянии друг от друга, располагаясь по обе стороны грунтовой дороги, которая именовалась Главной улицей. Однако первым знаком присутствия человека, на который вы натыкались, приближаясь к лагерю со стороны Дуная, была большая расчищенная площадка размером примерно с три теннисных корта, посреди которой красовалась низкая, высотой меньше чем в половину человеческого роста, бетонная конструкция с четырьмя деревянными дверцами на одной стороне. Она напоминала клетку или, как я часто говорила себе, что-то вроде уборной или дезкамеры, но на самом деле это была краса и гордость проекта: Искусственная Зона Кормления. На ней никого не было, когда мы с Джоао проходили мимо, но мне показалось, что в одном из укрытий (сооруженные из пальмовых листьев, они располагались по краям площадки) засел кто-то, может быть, сам Маллабар. Задерживаться мы не стали.

По-настоящему лагерь начинался на стыке лесной тропы, которая вела на юг, к Дунаю, и Главной улицы, которая на самом деле была расширенным продолжением дороги в Сангви, ближайшую к лагерю деревню; там жил Джоао, как и большинство наших ассистентов и наблюдателей. На развилке мы остановились, договорились встретиться завтра в 6:00 и распрощались. Джоао сказал, что приведет с собой Алду, если тот вовремя вернется из города. И мы разошлись в разные стороны.

Я лениво побрела через весь лагерь к своей хибарке. Слева от меня, разбросанные среди нимов, пальм и окруженные живыми изгородями из мощных кустов гибискуса, располагались главные здания нашего комплекса: гараж и мастерские, бунгало Маллабара, столовая, кухня и складские шалаши, а за ними — барак для переписчиков, где сейчас никто не жил. Справа, в отдалении, сквозь кривую черную изгородь я видела конусообразные соломенные крыши хижин для поваров и прислуживавших нам мальчиков.

Потом я миновала огромную хаганию, которая господствовала над центральной частью лагеря и от которой произошло его название: grosso arvore[1]. Исследовательский центр Гроссо Арборе.

На другой стороне тропы, напротив столовой, располагалась лаборатория Хаузера, а за ней — жестяной домик, где жили он и Тоширо. Тридцатью ярдами дальше находилось бунгало Вайлей, не такое большое, как у Маллабара, но более уютное, утопавшее в жасмине и бугенвилеях. И, наконец, на северной оконечности лагеря стояла моя хибарка. На самом деле хибаркой ее называть неправильно: это была какая-то помесь палатки и жестяного домика, странное сооружение с брезентовыми стенами и крышей из гофрированного железа Я полагаю, что получила его вполне закономерно, по принципу «новичку — самое непрочное жилье», но оно мне скорее нравилось, и мне было безразлично, что оно говорит о моем здешнем статусе. На самом деле Малабар предлагал мне перебраться в барак для переписи, но я отказалась: предпочла свою нелепую гибридную палатку и положение на краю лагеря.

Итак, я вошла в свой дом. Лайсеу (так звали мальчика, который следил у меня за чистотой) в мое отсутствие сделал уборку. Из старой канистры, стоявшей в углу, я налила несколько кувшинов воды в жестяной таз, стоявший на подставке, сняла ковбойку и лифчик и до пояса вымыла шерстяной мочалкой свое грязное, потное тело. Потом вытерлась, натянула на себя тенниску. Я подумала, не отправиться ли в уборную (над вырытой в земле ямой стояло что-то вроде сторожевой будки из пальмовых листьев), но решила, что с этим можно подождать.

Я легла на раскладушку, закрыла глаза и, как всегда, когда возвращалась домой в конце дня, постаралась призвать к порядку свои чувства. Я так организовала свой день и работу, чтобы подолгу не оставаться в одиночестве и без дела, но начало вечера, с его молочно-оранжевым светом, первыми летучими мышами, которые парили или метались среди деревьев, и сверчками, чьи пробные «цвирк-цвирк» возвещали наступление сумерек, — это время суток всегда влекло за собой знакомую меланхолию и cafard[2], а в моем случае — вызывало нестерпимую жалость к себе самой. Я заставила себя сесть, сделала несколько глубоких вдохов, собравшись с силами, яростно отогнала от себя имя «Джон Клиавотер» и пошла за маленький рабочий стол, вернее, столешницу с ящиком, укрепленную на козлах. За столом я налила себе в стакан шотландского виски и заполнила полевой журнал.

Мой письменный стол стоял у окна палатки, которое затягивалось сеткой, но я свернула ее, чтобы палатку продувало как можно лучше. Из окна открывался вид на жилище Хаузера и Тоширо, расположенное ярдах в восьмидесяти от моего, на их уборную, похожую на плетеную сторожевую будку, и на деревянную душевую кабинку, которую Хаузер лично соорудил под красным жасмином. Конструкция была элементарная: вода на головку душа подавалась из нефтяной цистерны, расположенной высоко на жасминовом дереве, напор регулировался натяжным краном. Единственным трудоемким делом было наполнение цистерны, ведра с водой приходилось втаскивать наверх, взбираясь по стремянке, но эту работу Хаузер охотно предоставлял своему мальчику Фиделю.

Пока я смотрела в окно, дверь кабинки открылась, и показался Хаузер, голый, с блестящей кожей. Ясное дело, он забыл полотенце. Я следила за тем, как он осторожно трусил по колкой траве к своей задней двери. Тугой куполообразный живот лоснился, маленький белый член смешно болтался, Хаузер стремился под защиту родного крова. Подобное Хаузер выкидывал очень часто — то есть голый сновал между душевой и домом. Он прекрасно видел и мою палатку, и ее окно. Несколько раз мне приходило в голову, что, может быть, Хаузер намеренно выставляет себя напоказ.

Вид Хаузерова жалкого пениса вкупе со вкусом виски меня взбодрили, и через час я, уже уверенная в себе, направилась по Главной улице в столовую, где теперь тускло горели лампы «молния».

Когда я проходила мимо жестяного домика, оттуда появился Хаузер.

— А, миссис Клиавотер. Какое совпадение.

Хаузер коренастый и лысый — сильный толстый мужчина, глаза у него тусклые, взгляд какой-то уклончивый. За те несколько месяцев, которые я провела в Гроссо Арборе, наши отношения не пошли дальше взаимной настороженности. Я подозревала, что я ему не нравлюсь. Я к нему, разумеется, теплых чувств не питала. По дороге в столовую я протянула ему баночку с фекалиями Кловиса.

— Не могли бы вы сказать, что этот господин ест? Мне кажется, он не вполне здоров.

— Вот amuse-gueule[3]. — Он с видом знатока осмотрел баночку. — В самый раз к обеду. Какашки шимпанзе — моя слабость.

— Не хотите — не делайте. Это не обязательно.

— Но именно за этим я здесь, моя милая. Авгур на неплохом окладе, только гадаю по дерьму, а не по птичьим полетам.

Именно таких фальшивых псевдоакадемических шуточек я терпеть не могла. Я бросила на Хаузера взгляд, выражавший, как я надеялась, искреннюю жалость, и когда мы вошли в столовую, демонстративно от него отвернулась. Я взяла себе поднос, нож и вилку, повар протянул мне порцию вареного цыпленка со сладким картофелем. Я направилась к концу длинного стола и села возле Тоширо, который кивком со мной поздоровался. При желании мы могли брать обед с собой, но я неизменно ела в столовой, потому что идти с подносом было слишком далеко. По счастью, местные правила, как писаные, так и неписаные, не обязывали нас поддерживать застольную беседу. Участников проекта осталось так мало, что вести светские разговоры при каждой встрече было бы для нас непосильным напряжением. Тоширо, и в лучшие времена молчаливый, прагматично жевал. Хаузер препирался с поваром. Остальных пока не было. Я без восторга занялась своим пресным цыпленком.

В свой черед появились и другие участники проекта. Сперва — Ян Вайль и его жена Роберта. Они ограничились общим приветствием и отправились с подносами к себе в коттедж. Потом в столовую вошел сам Маллабар, взял свою пищу и уселся с ней напротив меня.

Даже его злейший враг не мог бы не признать, что Маллабар — красивый мужчина. Ему под пятьдесят, он высокий и поджарый, его доброе, с правильными чертами лицо излучает искренность, цельность, целеустремленность — целый набор великих абстрактных понятий. Несмотря на чересчур ухоженную, острую, как у фокусника, бородку, которая должна была бы ассоциироваться с изрядным тщеславием, вид у Маллабара устрашающе положительный. Сейчас на нем был бледно-голубой в горошек шейный платок, который великолепно оттенял его загар.

— А где Джинга? — спросила я, стараясь на него не смотреть. Джингой звали его жену, которая мне очень нравилась, несмотря на ее дурацкое имя.

— Говорит, что не хочет есть. Наверно, грипп, в легкой форме. — Он пожал плечами и сунул в рот изрядное количество цыпленка. Он лениво двигал челюстями из стороны в сторону, точно во рту у него была жвачка. Он вовсю работал языком, прижимал пищу к нёбу, шарил вокруг коренных зубов, добывая застрявшие кусочки мяса. Я знала об этом, потому что я это видела: Маллабар не закрывал как следует рот во время еды.

— Как у вас прошел день? — спросила я, глядя себе в тарелку.

— Отлично, просто отлично, — я услышала, что он пьет воду, и спросила себя, можно ли наконец поднять глаза. — У нас их было пять в зоне кормления. Четыре самца и течная самка. Замечательная серия совокуплений.

— Вот, так мне всегда и везет, — я с комическим отчаяньем прищелкнула пальцами.

— Что вы имеете в виду?

— Ох, — я вдруг почувствовала, что на меня накатывает сильная усталость. — Понимаете, я сижу у себя на юге. А у вас тут такое развлечение.

Он нахмурился, озадаченный, все еще не понимая намека.

— Неважно, — сказала я. — Не обращайте внимания. Так, говорите, у Джинги грипп?

— Мы это все засняли.

— Что?

— То, что было сегодня. В зоне кормления.

— Да нет же, Юджин. Пожалуйста. Выкиньте из головы.

Он хитро улыбнулся, энергично закивал. «Ладно-ладно. Я понял. Вы меня разыгрывали».

— Послушайте, Юджин… Да ради бога…

Теперь он прищелкивал пальцами. «Вот, так вам всегда и везет. Я понял».

Я почувствовала, что у меня деревенеют шейные мускулы. Боже правый.

Он ненатурально расхохотался и снова налег на цыпленка.

— А у вас как прошел день? — спросил он после паузы.

— О… Кловис несколько часов нюхал свой палец.

— Кловис? — Он погрозил мне вилкой.

— XNMI. Прошу прощения.

В ответ он снисходительно улыбнулся, встал и пошел за добавкой. Маллабар из тех людей, которые могут есть, сколько душе угодно, и при этом не прибавлять в весе. Направляясь к раздаче, он прошел мимо Яна Вайля, который вернулся с подносом, чтобы взять пудинг из сгущенки и кусочков манго. Вайль улыбнулся мне. Улыбка у него приятная. Это — точный эпитет. Лицо у него тоже приятное, хотя чуть полноватое, бледные ресницы и красивые светлые волосы. Он поставил поднос, подошел и наклонился ко мне.

— Можно, я к вам сегодня зайду? — спросил он тихо, чтобы Тоширо не слышал. — Попозже. Пожалуйста. Просто поговорить?

— Нет. Не валяйте дурака.

Он поднял на меня глаза: они укоряли меня за бесчувственность. Я тоже на него посмотрела. Он встал и вышел. Маллабар вернулся с полной тарелкой. Он стоя проводил взглядом Вайля, потом уселся.

— Ну как, поедете завтра с Яном? — спросил он.

— НЕТ, — ответила я, пожалуй, чересчур резко. — Я буду у себя на юге.

— Я думал, он собирался вас пригласить. — Маллабар снова начал энергично есть. Я смотрела на него, как зачарованная. Я спрашивала себя, почему ему никто до сих пор не сказал, что он жует с открытым ртом? Но теперь, думала я, уже поздно, ничего не изменишь.

— Я не в курсе.

— О чем же тогда он вам говорил? Разговор-то был очень короткий.

— Кто? — спросила я искренне. Маллабар славился повышенным интересом к делам своих сотрудников.

— Ян. О чем-то другом?

— А… Да, он сказал, что страстно меня любит.

Мимические мышцы у Маллабара окаменели.

Я пристально посмотрела на него: лицо открытое, голова вскинута, брови подняты.

Он с облегчением улыбнулся.

— Здорово, — сказал он. — Просто блестяще.

Он громко расхохотался, демонстрируя мне почти все, что оставалось у него во рту. Он выпил воды, закашлялся, выпил еще. Хаузер, сидевший на другом краю стола, с любопытством уставился на меня.

— Хоуп, милая, — Маллабар дотронулся до моей руки. — Вы неисправимы. Он поднял стакан. — Я пью за Хоуп, наш здешний эликсир бодрости.


ПРОЛОГ | Браззавиль-Бич | ЧТО Я ЛЮБЛЮ ДЕЛАТЬ