home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Обучение и культура

Джон Туби

Один из основателей дисциплины «эволюционная психология»; профессор антропологии, содиректор Центра эволюционной психологии Университета штата Калифорния в Санта-Барбаре.

Как только вы начинаете понимать, как на самом деле работают научные институции, вы приходите к пониманию и еще одной болезненной истины: наука продвигается вперед на несколько порядков медленнее, чем могла бы. Наш биологический вид способен создавать науку со скоростью мысли или, точнее, со скоростью формулирования выводов. Однако слишком часто мы утыкаемся в описанный Планком демографический лимит скорости науки: похороны сменяют похороны, и каждый раз попытка ускорения развития замедляется на 50 лет – срок профессиональной жизни очередного «привратника».

Вопреки этому, естественная тактовая скорость развития науки (скорость мысли) – это частота вспышек, прозрений индивидуальных разумов, добровольно включившихся во взаимно обогащающую групповую работу на принципах научной любознательности. Иными словами, эта скорость определяется тем, насколько быстро участники таких групп способны генерировать осмысленные последовательности выводов, основанных на изучении данных, и делиться этими выводами. Планк, можно сказать, был легкомысленным оптимистом, поскольку ученые – как и все другие люди – склонны к формированию коалиционных групповых идентичностей, при этом лояльность верованиям группы (например, утверждению «мы в основном правы») приобретает силу морального императива.

Таким образом, мы постоянно оказываемся между выбором: вести себя «морально» или сохранять ясность мышления. Поскольку выразители доминирующей в то или иное время научной ортодоксии и преподают, и самостоятельно выбирают себе преемников, ошибки не только переносятся на следующие поколения, но и разрастаются что твой Большой каньон. И в таких случаях наборы данных настолько глубоко вплетаются в матрицу ошибочных интерпретаций (так же, как это происходит в гуманитарных науках), что больше не могут восприниматься иначе, как в этих затемняющих истину рамках. Поэтому социологическая скорость науки может оказаться даже ниже, чем отмеченная Планком крайне низкая, «ледниковая» демографическая скорость.

Хуже всего, что поток открытий и более правильных теорий, пробивающийся через институциональные запруды и узкие места, по пути засоряется идеями настолько запутанными, что они, выражаясь словами Вольфганга Паули, становятся «уже не просто ошибками». И основную роль здесь играют образование и пособник в преступлениях, культура, – эта пара глубоко укоренившихся, дезориентирующих, но (якобы) очевидных теоретических систем.

Какая же может быть у нас альтернатива, если не считать легко фальсифицируемого генетического детерминизма?

В истории науки уже были развенчаны бесчисленные «самоочевидные» научные концепции – о неподвижной Земле, об абсолютном (евклидовом) пространстве, о целостности объектов, о невозможности действия на расстоянии и так далее. Как и все эти идеи, концепции обучения и культуры кажутся убедительными, поскольку они тесно связаны с автоматическими, встроенными свойствами нашего мозга, постепенно развивавшимися в ходе последовательного познания и интерпретации мира (к примеру, теория модели психического состояния считает встроенной способность к обучению). Однако ни обучение, ни культура не являются научными объяснениями чего бы то ни было. Напротив, это феномены, которые сами по себе требуют объяснения.

Понятие обучения в операционном смысле сводится к тому, что некое взаимодействие организма с окружающей средой (механизмы этого взаимодействия не объяснены) вызвало изменение информационного состояния мозга.

Понятие культуры означает, что некоторое информационное состояние мозга одного человека каким-то образом может реконструировать «сходное» информационное состояние мозга другого человека (механизмы этого процесса также неизвестны).

Существует мнение, что поскольку множество предполагаемых объектов «культуры» (или «обучения») описываются одним и тем же именем, то все они представляют собой одно и то же. Однако в действительности каждый из этих терминов скрывает под собой огромное множество совершенно разных вещей.

Попытки сконструировать некую науку, которая была бы выстроена вокруг культуры (или обучения) как унитарной концепции, так же дезориентируют, как и попытки разработать доказательную науку, изучающую белые объекты, – то есть одновременно яичную скорлупу, облака, звезды – белые карлики, певца Пэта Буна, склеру, кости, компьютеры MacBook первого поколения, сок одуванчика, лилии…

Взгляните на жилые и офисные здания и на всё, с помощью чего они коммуницируют одно с другим и влияют друг на друга, – на улицы, линии электропередачи и кабели, на водопроводные и канализационные сети, на почту, телефонные линии и мобильную связь; а также на насекомых – переносчиков инфекции, на кошек, грызунов и термитов, на облаивающих друг друга собак, на пожарную сигнализацию, на запахи, зрительный контакт с соседями, на автомобили, мусорщиков, продавцов, ходящих со своим товаром от квартиры к квартире, и так далее.

Наука, суть которой состояла бы в изучении влияния одного здания на другое («культура зданий»), была бы по большей части совершенной чушью – и точно так же выглядит наша «наука» о культуре, понимаемой как влияние одних людей на других.

Культура представляет собой функциональный эквивалент протоплазмы, предполагаемой (и «наблюдаемой») субстанции, которая по идее должна была, используя непонятные нам механизмы, выполнять те или иные жизненно важные процессы. Теперь мы понимаем, что концепция протоплазмы была ошибочной – ведомые собственным невежеством, мы придумали некий черный ящик, которым заменили липидные бислои, рибосомы, тельца Гольджи, протеасомы, митохондрии, центросомы, реснички, везикулы, сплайсосомы, вакуоли, микротрубочки, ламеллоподии, цистерны и т. д. – то есть все то, что на самом деле отвечает за клеточные процессы.

Подобно протоплазме, культура и обучение представляют собой «черные ящики», которые наделяются невозможными свойствами и выдаются за объяснения. В моем представлении на их место должны прийти карты разнообразных когнитивных и мотивационных «органоидов» (нейронных программ), которые на самом деле выполняют всю ту работу, которую мы пока что приписываем обучению и культуре.

Культура и обучение – это битумные ямы наших общественных наук и наук о поведении. После столетия неправильно выбранных поворотов наши научные колесницы продолжают вязнуть в этих бездонных ямах, однако нас устраивает подобное положение дел, поскольку этот концептуальный битум, кажется нам, заполняет собой все логические бреши, которых так много в науках о человеке. Нам безосновательно представляется, что липкая масса «решает» все якобы очевидные проблемы, однако на самом деле она замазывает подлинную специфику причин и следствий, которые в каждом случае должны быть обнаружены и зафиксированы.

Мы переносим наше собственное ментальное содержание на культуру, поскольку единственное альтернативное объяснение этого ментального содержания – гены. На самом же деле в нашей нервной системе в ходе эволюции развились самообучающиеся (как это происходит в искусственном интеллекте) экспертные системы, которые, взаимодействуя с входными сигналами окружающей среды, пополняют наше сознание огромными массивами контента – и лишь часть его получена от других людей. Человек перестает быть пассивным «сосудом, заполненным культурой». Эти саморазвивающиеся системы превращают его в активного агента, который энергично строит свой собственный мир. Некоторые нейронные программы, ориентированные на решение частных задач, в процессе обучения лучшему решению этих задач достигли такого уровня, что начали производить собственный контент на основе полезной и легко доступной информации, полученной от других (то есть из «культуры»).

Но, как и здания, в которых они живут, люди связаны между собой множеством различных каузальных путей, причем каждый из них предназначен специально для выполнения определенных функций. Мозг каждого из нас ощетинился множеством независимых «трубопроводов», переправляющих самый различный контент от одних механизмов мозга к другим.

Так возникает культура страха перед змеями (существующая «внутри» системы мозга, сигнализирующей об опасности ядовитых пресмыкающихся), культура грамматики (существующая «внутри» механизма, отвечающего за освоение языка), культура предпочтения той или иной пищи, культура групповой самоидентификации, культура брезгливости, культура дара, культура агрессии и так далее.

В различных вычислительных средах – то есть в таких, которые построены на основе развившихся в ходе эволюции ментальных программ и их комбинаций, – живут радикально различные виды «культуры». И что действительно объединяет людей, так это всеобъемлющая метакультура – набор универсальных когнитивных и эмоциональных программ, присущих нашему биологическому виду, и имплицитный (а следовательно, и невидимый) мир смыслов, который эти программы порождает и который является общим для нас всех.

Поскольку адаптивная логика этих эволюционировавших нейронных программ теперь может быть отображена, перед нами открываются перспективы построения по-настоящему строгой науки о человеке. И если бы мы могли отправить на покой идеи «обучения» и культуры, то это избавило бы нас от двух препятствий, до сих пор мешающих гуманитарным наукам развиваться со скоростью мысли.



Культура Лора Бетциг | Эта идея должна умереть. Научные теории, которые блокируют прогресс | «Наша» интуиция Стивен Стих