home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



6

Алексей Иванович Шумилов, тридцатилетний юридический консультант крупнейшего в России «Общества взаимного поземельного кредита», поздним субботним вечером 11 августа возвращался на извозчике с именин своего бывшего сокурсника по Училищу правоведения, а ныне присяжного поверенного Василия Феофилактовича Платова. Выходные дни Вася проводил с семьёй на своей богатой даче под Стрельной, там же он и собрал гостей. Было изрядно выпито, съедено и говорено, так что возвращаться в город Шумилову решительно не хотелось. Под мерное раскачивание рессорного экипажа на мостовых в его мыслях всплывали обрывки разговоров, смех именинника, романсы под гитару и фортепиано, такие загородные и совсем нездешние запахи влажной земли и цветущих флоксов; и всё это крутилось в хмельной голове, сливаясь в ощущение неги, покоя и счастья.

Вот уже почти семь лет прошло с той поры, как после шумного дела французской подданной Мариэтты Жюжеван Шумилов был вынужден покинуть прокуратуру окружного суда. Не пожелав участвовать в осуждении невиновной, Шумилов ценою собственной карьеры спас Жюжеван от каторги, снискав проклятие одних своих коллег и уважение других. Официально числясь в «Обществе поземельного кредита» на весьма второстепенной должности консультанта по межевому праву, Шумилов время от времени возвращался к старому занятию: по просьбе друзей, знакомых и просто попавших в затруднительную ситуацию людей он проводил негласные расследования, сделавшись кем-то вроде частного сыщика. Поручения попадались разного свойства — от весьма простых и невинных, например, розыска совратителя дочери, до запутанных и рисковых вроде установления личности похитителя драгоценностей. Работу свою Шумилов выполнял быстро и аккуратно, лишнего никогда не брал, если поставленную задачу разрешить не мог, то честно в этом признавался. Справедливо полагая, что честность в таких делах превыше всех прочих добродетелей, Шумилов никогда не использовал полученную информацию в корыстных целях. При всём том своих клиентов загодя предупреждал: если в результате розысков он выяснит, что обратившийся к нему за помощью виновен, то он ни за какие деньги покрывать его не станет и обо всём расскажет полиции. Слухи о довольно необычных способностях Шумилова находить выход из затруднительных ситуаций быстро распространились в Петербурге, не зря ведь говорят, что слава впереди босиком бежит! Шумилову нравилось это странное неофициальное ремесло, иногда утомительное, иногда опасное, но всегда оставлявшее ощущение приносимой пользы и собственной профессиональной востребованности.

Подъехав к дому на набережной Фонтанки, в котором он занимал две комнаты в большой квартире домовладелицы, Шумилов убедился, что подъезд заперт, и потому принялся крутить ручку звонка, вызывая дворника. Появившийся через минуту Кузьма впустил Алексея Ивановича в подъезд, в сумраке которого интригующе зашептал: «Алексей Иванович, Алексей Иванович, не проходите мимо, на набережной стоит экипаж, в нём сидит дама, вас дожидается. В квартиру пройти отказалась, уже более часа держит извозчика. Просила при вашем появлении поставить вас в известность». Сквозь застеклённую уличную дверь Шумилову был хорошо виден экипаж, стоявший в саженях тридцати от дома на той стороне проезжей части, что была ближе к парапету.

Дав дворнику пятак, Шумилов вышел из подъезда и направился к экипажу. От выпитого днём шумело в голове, да и время уже шло к полуночи, тут бы и лечь поспать, а не умные разговоры вести! Но неизвестная дама выбора Шумилову не оставила. «Интересно, если б я вообще не явился ночевать, как долго она бы меня ждала?» — отстранённо подумал Шумилов, пересекая пустынную в этот час проезжую часть набережной.

В экипаже с поднятым кожаным верхом сидела женщина лет тридцати. Черты её лица рассмотреть было довольно сложно из-за шляпки и опущенной чуть ли не до подбородка вуали. Возраст женщины выдавали её руки и высокая гладкая шея — они принадлежали именно вполне сформировавшейся молодой женщине, а не девице и не бабушке.

— Добрый ночи, — поприветствовал Алексей Иванович незнакомку, — я — Шумилов.

— Приятно вас видеть, — мягким, тёплым, располагающим голосом ответила женщина. — Здравствуйте, садитесь, пожалуйста, ко мне, покатаемся немного.

Шумилов запрыгнул в экипаж, возница тронул.

— Я прошу меня простить за подобные приёмы конспирации, возможно, они покажутся вам детскими, но мой статус замужней женщины таков, что лучше, чтобы никто не видел меня, входящей или выходящей из вашей квартиры, — пояснила дама.

— Понимаю. И что привело вас в такой час? — спросил Шумилов. Менее всего он был настроен сейчас на прогулки в холодную погоду под безлунным небом с низкой облачностью.

— С близким мне человеком случилась страшная беда, и мне сказали, что именно вы можете мне помочь. Моя сестра хорошо знакома с Мартой Иоганновной, а та везде рассказывает о вас…

Женщина упомянула о домовладелице, в квартире которой проживал Шумилов. Марта Иоганновна Раухвельд действительно чрезвычайно ценила Алексея Ивановича, всячески расхваливала его среди многочисленных знакомых, причём беззастенчиво ставила Шумилова в ряд самых неординарных жителей столицы, наряду с композиторами и художниками. Отчасти это восторженное отношение объяснялось тем, что немка в дни своей молодости была женой жандармского офицера и в дни польского восстания 1863 года содержала в Вильно квартиру, использовавшуюся политической полицией как конспиративная явка. Марта Иоганновна явно не доиграла в «казаков-разбойников» и на всю жизнь сохранила интерес ко всему загадочному, непонятному и скрытому от посторонних глаз. Разделы криминальной хроники в газетах не просто прочитывались ею до последней строки, но и живо обсуждались с любимым квартирантом. Особый колорит этой в целом весьма милой даме придавала прямо-таки патологическая ненависть к полякам и революционерам, легко объяснимая тем обстоятельством, что муж домовладелицы — Эраст Раухвельд — погиб от руки польского «жолнёра», террориста-кинжальщика, в дни памятного кровавого террора, устроенного мятежниками в отношении администрации края и русских вообще.

— Простите, а как мне к вам обращаться? — полюбопытствовал Шумилов, поскольку дама явно не спешила себя назвать.

— Проскурина Анна Григорьевна, — очень тихо, так чтобы возница не мог расслышать, ответила женщина. Она мягким осторожным движением приподняла вуаль на шляпе, и в тусклом сумеречном свете фонарей на Шумилова глянули крупные, темные, как спелая смородина, глаза незнакомки. — Я могу быть уверена, что нигде и ни при каких обстоятельствах вы не назовёте меня?

— Я не могу давать столь обширных и абстрактных обещаний, не зная, какого рода участия с моей стороны вы ждёте. Более того, я сразу должен вас предупредить, что ежели вы попробуете манипулировать мною, в надежде с моею помощью скрыть свои злонамеренные поступки, то я сообщу об этом полиции. Я считаю себя честным человеком и желаю сохранить, как говорили римляне, «manibus puris», то есть чистые руки. И помогаю я только тем, кого также считаю честным. Поэтому прежде чем идти далее, подумайте хорошенько, тот ли я человек, кто вам на самом деле нужен.

Женщина на какое-то время задумалась, впрочем, совсем ненадолго. Затем вздохнула и, словно бы решившись, заговорила:

— Выбора у меня всё равно нет, так что ломать голову не над чем! Так вот, мой близкий друг попал в ужасную ситуацию, которая грозит катастрофическими последствиями всем нам, то есть и мне, и ему, но прежде всего ему. Я думаю, вернее, знаю, что его арестовала полиция в связи с недавним убийством в гостинице у Николаевского вокзала. Вы, наверное, читали в газетах?

Голос ее неожиданно дрогнул, она закусила губу. «Ну, вот, не хватало ещё женских слёз», — не без досады подумал Шумилов. Дело, конечно, было не в его равнодушии или эгоистическом оберегании себя от малейших негативных эмоций; просто опыт научил Шумилова опасаться иррациональных женских переживаний и следовавших за этим перемен настроения. От сентиментальных воспоминаний до вспышки женского раздражения расстояние много ближе, чем об этом принято писать в книгах.

— Насколько я знаю, про убийство было напечатано всего несколько строк. Даже имя убитого не оглашалось, его просто назвали «К.К», если я не ошибаюсь. Насколько я понимаю, это та самая гостиница «Знаменская», где номера сдаются для любовных свиданий? — невозмутимо уточнил Шумилов.

— Да, именно. Я хочу сказать… я… мы… были там той ночью, в соседнем номере, и как раз во время убийства… — сумбурно начала дама. И неожиданно добавила, опустив глаза:

— Вы осуждаете меня?

Шумилову показалось, что она просто боится смотреть на него.

— Осуждаю ли я вас? Помилуй, Бог, я вас вижу три минуты и вовсе не знаю. Я не ваш духовник и не синодальная комиссия. У вас есть право на личную жизнь, и, полагаю, вы лучше меня знаете, как вам надлежит её устроить.

— Видите ли, мужчину, с которым я встречалась в гостинице, арестовали по обвинению в убийстве этого самого «К.К.», как вы его назвали. Кстати, фамилия погибшего была названа газетами ещё вчера — это некий Кузьма Кузнецов…

— Я этого не знал. Упустил, стало быть…

— Но арестованный невиновен в убийстве! Я это знаю абсолютно точно, поскольку всё это время была с ним. Можно сказать так: если виновен он, то виновна и я, понимаете? — собеседница Шумилова явно волновалась, её руки в перчатках торопливо и нервно перебирали складки зонта, который женщина держала на коленях, — Но ни он, ни я не убивали этого самого Кузнецова. Я вообще этого человека никогда не видела.

— Анна Григорьевна, расскажите мне всё по порядку, с самого начала. Я обещаю быть хорошим слушателем и вас не перебивать.

Женщина кивнула.

— Всё началось двенадцать лет назад, когда мы познакомились с Костей, Константином Владимировичем Чижевским. Это тот человек, который обвиняется ныне в совершении убийства. Знакомство наше состоялось в Калуге, на ежегодном балу в дворянском собрании. Мне было семнадцать лет, отец мой являлся выборным предводителем дворянства, — она с грустью склонила голову и безотчётно вздохнула, — жизнь казалась усыпанной розами, а я полна ожиданием и… и предвкушением необыкновенного счастья. Знаете, верно, как это бывает в молодости? А Константин в тот год окончил Технологический, получил хорошее место в столице. Мы были молоды, полны надежд. И между нами начался роман, невинный, юношеский и очень пылкий. Константин попросил моей руки, но… родители мои воспротивились. Говорили, дескать, не пара он тебе, мальчишка, ни имени, ни положения, ни денег. Ты, дескать, достойна лучшего. И «достойный» действительно вскоре отыскался, благо маменька много работала над этим, — женщина произнесла это с горьким сарказмом, — подающий большие надежды блестящий офицер из самого Петербурга. О-о, эти комплексы провинциалок перед всем, что исходит из столицы! Как же-с, аксельбанты и сабля на боку… То, что матушкин избранник старше меня на пятнадцать лет только придавало ему вес в глазах моих родных. Короче, выдали меня за него. Теперь мой муж — гвардейский полковник, начальник штаба гвардейского полка, еженедельно салютующий Государю при разводе гарнизонных караулов в манеже. И живём-то мы в Петербурге, и квартира-то у нас шестикомнатная на казённый счет всего в двух минутах от Дворцовой площади, да только…, — она запнулась, — … разве в этом счастье? Все эти прелести перечеркиваются необходимостью жить с постылым человеком. Я вообще не понимаю, зачем мужчины такого сорта, как мой муж, женятся. Им не нужны ни семья, ни жена, ни дети. Вот маневры, гремящие шпоры, попойки за полночь в компании обладателей точно таких же гремящих сабель и шпор — это да! это романтика! Да ещё пресловутые полковые дамы, певуньи куплетов из шантанов… и чем непотребнее, тем лучше, главное — это чтоб много их было! Одним словом, наша семейная жизнь дала трещину в первый же год. И сейчас это одна только видимость, дань светской формальности: внешнее соблюдение приличий при полном отсутствии всякого обоюдного интереса. И вот через двенадцать лет я опять встретилась с Константином. Совершенно случайно, произошло это в Кисловодске, куда повезла сына подлечить. Представляете, живём в одном городе, а встретились на курорте! Константин за прошедшие годы очень изменился, стал такой… уверенный, сильный. С ним я сразу почувствовала себя в безопасности, как-то очень надёжно, спокойно, уверенно. В нём есть такая сила, прежде всего, я говорю о силе характера, это человек слова, чести и долга. Настоящий дворянин, не то, что эти высокопородные прощелыги, обмельчавшие потомки некогда великих родов. Ну, и у нас всё вновь закружилось. Он один, я… тоже можно сказать одна, хоть и с обручальным кольцом, — она тронула пальчиком колечко на правой руке. — После возвращения в Петербург наши встречи продолжились, благо муж отправился в летние лагеря в Красное Село, ну, вы знаете, там гвардия всё лето весело мечется по лесам и болотам, задорно стреляет из пушек, а доблестные офицеры отдыхают от своих постылых жён. Меня муж предусмотрительно спровадил на дачу в Парголово, совсем в другую сторону. Настоящий стратег, он, знаете ли, и с женой стратег! Вечером шестого августа Константин приехал за мной, привёз в город, мы поужинали в ресторане на Надеждинской улице, а потом отправились в эту самую гостиницу. Благо до Знаменской площади десять минут медленным шагом…

— А почему он не повез вас к себе на квартиру?

— Мы никогда у него не встречались. По обоюдному согласию. С одной стороны, он оберегал свою частную жизнь от досужих сплетен, с другой стороны его смущало то, что в доме нет новейших удобств. А мне тоже не хотелось быть объектом любопытных взглядов. А так пришёл в гостиницу — никто тебя знать не знает… И потом, мне нужно было быть утром у сестры, она живет на Итальянской. Сестра в курсе нашего романа и дает мне alibi на тот случай, если муж решится проверять, где я провела ночь.

— Но вы же говорите, что ваш брак чисто номинальный, — не преминул зацепиться за противоречие Шумилов.

— Мужчина может совершенно не заниматься семьей, гулять налево и направо, но при этом от жены будет требовать верности и полной отдачи. Таков мой муж. И если он узнает о моем романе, то отберет у меня ребенка. И не потому, что жить не может без сына, а из принципа, чтобы наказать меня. Вы же знаете, как наше благородное общество относится к неверным женам. Собственно, боязнь потерять ребенка — это единственная причина, по которой я до сих пор не покинула Александра.

Она помолчала, справляясь с волнением. Видимо, проблема эта была для нее столь животрепещуща, что она не могла спокойно говорить об этом. Наконец, Анна решила продолжить рассказ:

— Так вот, мы провели в номере гостиницы что-то около четырёх часов. Ну, кто же мог предположить, что за стенкой у нас находится тот самый третий номер, в котором поутру найдут труп этого Кузнецова? Более того… и это самое чудовищное в случившемся… Константин прежде знал этого Кузнецова и даже… имел с ним конфликт!

— Постойте, постойте, ну-ка, давайте с этого места помедленнее и обстоятельнее. Что это был за конфликт?

— Видите ли, Константин снимал в доме Кузнецова у Поцелуева моста хорошую квартиру, правда, недолго, что-то около двух или трёх месяцев.

— Когда это было?

— С середины марта по конец мая этого года. В объявлении по найму говорилось, что в доме проведен водопровод и есть канализация. Ну, Константин и повёлся, его даже высокая цена не смутила. У них тогда на заводе оклады были ещё хорошие. Так вот, заплатил он за месяц вперёд, въехал. И оказалось, что водопровод не функционирует. Он к управляющему, тот, дескать, подождите, со дня на день, всё будет. Прошла неделя, другая, месяц, а песня всё та же: то недоделки строителей устраняют, то где-то трубу прорвало, то подписи какой-то на документах не хватает для подключения. Константин, видя, что конца-края этому безобразию не предвидится, стал требовать уменьшения квартплаты и возврата денег. Он вообще был страшно возмущен всей этой ситуацией, ведь это же циничное надувательство!

— Что же было дальше?

— Управляющий деньги не возвращает, говорит, это только хозяин может решить. А домовладелец, это самый Кузнецов, всё никак не мог выбрать время для встречи с Константином. Удобно, правда? Наконец, Костя пригрозил, что напишет жалобу в канцелярию градоначальника. И вот только это заставило домовладельца явиться на встречу. Но вместо извинений Кузнецов повёл себя крайне нахально и вызывающе. Дескать, нечего тут из себя аристократа корчить, горячую воду ему подавай да ванну, из грязи да в князи, дескать… Ну, надобно знать Константина! Отец у него хоть и дворянин, но обедневший, весь в долгах. И детство у Кости было трудным. Он, конечно, мне никогда не рассказывал, но от родителей я знала, что он и в гимназии в Калуге, и в Технологическом учился на казенный счёт, предъявлял справку об отсутствии доходов в семье, вы же понимаете, какое это унижение для человека благородного происхождения. Но это же самое унижение заставляло его всегда быть первым учеником и в гимназическом классе, и на курсе в институте. Позже та же история повторилась с его младшим братом. А теперь только представьте, Алексей Иванович, с каким ощущением своего места в этом мире Константин прожил свои юношеские годы! И вот бессовестный лгун и обирала попрекает Константина его «неаристократическим» происхождением! Ну, в общем, у них вспыхнула ссора. Константин в ответ на оскорбление шлёпнул Кузнецова перчаткой по физиономии, тот схватился за хлыст… Даже представить трудно, чем бы всё это кончилось, если бы не вбежал приказчик и не разнял их.

— И когда произошла эта стычка?

— В самом конце мая. После этого Константин съехал с этой квартиры и поселился на Измайловском проспекте.

— А чем он занимается?

— Он цеховой мастер «Обуховского сталелитейного завода». Вы, верно, знаете историю этого предприятия, сейчас об этом как раз пишут газеты. Основали его фабриканты Обухов, Путилов и Кудрявцев как частное производство, где изготавливались морские пушки, Но довольно быстро дела на заводе пошли не слишком хорошо. Писали, что «Обуховский сталелитейный» нерентабелен, что стал набирать казённые долги и должен постепенно перейти в казённое владение. Процесс этот растянулся почти на два десятилетия, и вот в этом году окончательно объявлено о смене прежней администрации. Старые работники стали неудобны, от них избавляются всеми правдами и неправдами. Ещё бы, оклад цехового мастера выше генеральского! Всегда отыщется масса желающих занять такую должность! Пятнадцатого августа у Константина расчёт, и последние две недели он гуляет отгулы. Ведь когда завод выполняет важную работу, там все трудятся в авральном режиме, все мастера и рабочие не уходят с завода и буквально живут там. Ну, и накапливаются отгулы.

— То есть в августе Константин Чижевский на работу не ходил?

— Именно.

— Скажите, Анна Григорьевна, а как вы узнали, что убитый «К.К.» это тот самый бывший домовладелец вашего друга?

— Восьмого августа вечером Константин неожиданно приехал ко мне на дачу. Знаете, он никогда в дом не заходил, просто посылал мальчика с запиской, и я к нему выходила. А тут не стал терять время, пришёл в дом и газету мне показал, а там заметка про это убийство, в которой сказано, что установлена личность убитого в гостинице. Константин сказал, что если полиция докопается, что мы были в гостинице той ночью, да ещё в соседнем номере, то надо ждать беды. Тут он и про ссору с Кузнецовым в мае мне поведал, до этого я и знать того не знала. Я, конечно, испугалась, а он говорит: «Не волнуйся, даже если они доберутся до меня, я тебя не назову». Мы договорились о встрече в городе через день, то есть вчера вечером. Я приехала, но Константин на свидание не пришел. Я забеспокоилась, прождала его больше часа, потом решилась ехать к нему на квартиру. Я там ни разу не была, но адрес, разумеется, знала. Дворник на меня так странно посмотрел. Я хотела было его спросить про Константина, но что-то меня удержало. Поднялась по лестнице в третий этаж, смотрю, а дверь опечатана листочками бумажными, а на листочках штампики полицейской части проставлены. Тут у меня аж ноги подкосились, ей Богу, Алексей Иванович. Это ж значит, что его арестовали? Да?

— Это означает, что полиция желает сохранить в неизменном виде обстановку в его квартире. А для чего — это уже другой вопрос. Объяснений может быть несколько, ну, да не об этом речь. Вы лучше вот что мне скажите: вы всё мне рассказали? ничего не позабыли? — Шумилов с нажимом произнёс слово «всё».

— Ну, да, конечно, всё… — она недоумённо уставилась на Алексея Ивановича.

Видимо, скрытый подтекст вопроса остался ею не понят.

— Что тут скажешь? С одной стороны это абсурд: арестовать человека только за то, что в момент убийства он находился за стенкой в соседнем номере. С другой стороны имеет место весьма подозрительное совпадение: я имею в виду факт ссоры Чижевского с погибшим. Надо же было им так сойтись: в одном месте и в одно время. Вы, Анна Григорьевна, вообще-то в совпадения верите?

Вопрос, видимо, застал женщину врасплох. Она захлопала глазами, видимо, не понимая, что хочет услышать от неё Шумилов.

— Вы были вместе с Константином всё то время, пока находились в гостинице? — уточнил Алексей Иванович. — Может, он куда-то отлучался, на время выходил? Может, в ресторан или буфет спускался?

— Нет, ничего такого. Мы были вместе.

— А может, вы уснули, и он всё же вышел?

— Нет, нет, ну что вы! Мы всё время были вместе. Нам в тот раз вообще было не до сна, мы много говорили, обсуждали нашу дальнейшую жизнь. Лето скоро кончится, вернётся из лагерей муж. Константин настаивал, чтобы я приняла решение и оставила мужа. А я всё сомневалась… — она горестно спрятала лицо в ладошках, совсем по-детски. Такое непосредственное поведение озадачило Шумилова.

— Понимаете, Анна Григорьевна, у полиции должно быть что-то серьёзное, какие-то в высшей степени веские причины, чтобы задерживать вашего друга. Задумайтесь сами, почему следствие подумало именно на вас? Ведь кроме вас были соседи и в другом номере. Да весь этаж, строго говоря, состоял из соседей. Почему из многочисленных парочек, занимавших номера второго этажа, полиция и прокурорский следователь остановились именно на вас?

— Да не знаю я. Наверное, потому, что у Константина когда-то была с убитым ссора. Наверное, поэтому…

— Гм, не знаете или всё же чего-то не договариваете? Послушайте, Анна Григорьевна, «Знаменская» известна своим рестораном. Это самый большой ресторан в Санкт-Петербурге, а может, и во всей Европе, на пятьсот посадочных мест. Световое окно в потолке, прекрасный интерьер, пальмы, красное дерево. Кухня, кстати, неплоха. Неужели вы не заходили в ресторан? Может, именно там вы и встретились с Кузнецовым, но просто не хотите в этом признаться?

— Нет, Алексей Иванович, нет! Говорю же вам, мы поужинали перед тем. И в ресторан мы вообще не заходили, шмыгнули прямиком в номер и сидели там как мышки.

Шумилов задумался. Он не совсем понимал причинно-следственные связи и не мог догадаться, как же полиция установила личность Константина Чижевского, не сумев при этом установить личность его спутницы. Но раздумье Алексея Ивановича прервала Анна Григорьевна, видимо, неправильно истолковав его молчание.

— Алексей Иванович, помогите мне узнать, что всё-таки с ним произошло и как вытащить его из этой передряги. В том, что он не причастен к убийству этого Кузнецова, я нисколечко не сомневаюсь. Для меня это ясно, как день. Потому что в противном случае я тоже виновна! Но я-то про саму себя знаю, что никакого убийства мною не совершалось! Если будет нужно, я заявлю об этом в полицию, скажу, что была с ним в ту ночь… Даже если это сломает всю мою жизнь, а заодно жизнь моего ребенка… навредит моей сестре… но я не могу смириться с тем, чтобы убийцей объявили невиновного… честного и в высшей степени достойного человека, — в голосе женщины опять послышались слёзы.

— Ну, полноте, Анна Григорьевна, полноте. Надеюсь, до этого не дойдет. Сразу хочу пояснить, что я не являюсь посредником в передаче любого вида взяток полицейским или прокурорским чинам. И не являюсь ходатаем-просителем по делам людей, обращающихся ко мне. Всё, что я могу сделать — это попробовать доказать невиновность Константина Чижевского. Слышите, именно это! Я не могу расследовать дело и искать убийцу, отечественное право не позволяет заниматься этим частному лицу. И вы формально не можете меня об этом просить, слышите? Формально наше сотрудничество сводится к тому, что я попытаюсь найти сведения, способные доказать невиновность Чижевского. Если вы попадёте в полицию, то именно такими словами вам надлежит объяснять там факт своего обращения ко мне. Это понятно?

— Понятно.

— Далее. Сутки моей работы вам будут стоить двадцать пять рублей серебром. Если будут какие-то сопутствующие моим розыскам расходы, вам придётся их оплатить отдельно, разумеется, после того, как я дам вам полный отчёт. Не бойтесь, я вас не разорю. Если бы я разорял людей, ко мне бы никто не обращался. Мои труды не займут более двух-трёх-четырёх дней. За это время станет ясно, можно ли что-то сделать для Константина. Либо я вам представлю очевидный и успешный результат своей работы, либо откажусь от сотрудничества с вами, ввиду невозможности помочь. В любом случае, ваши расходы не превысят ста — ста пятидесяти рублей серебром. Это вам понятно?

— Да-да, очень хорошо, я сейчас отсчитаю деньги, — деловой тон Шумилова, видимо, чрезвычайно благотворно подействовал на женщину, и она полезла в сумочку.

— Подождите вы с деньгами, — остановил её Шумилов. — Выслушайте меня до конца. Разумеется, вы никому не можете говорить о том, что обратились ко мне — сие в ваших же интересах. Наша связь будет осуществляться следующим образом, — Шумилов запустил руку во внутренний карман и извлёк портмоне, в одном из отделений которого лежала стопа разнокалиберных визитных карточек; выбрав нужную, он подал её Проскуриной, — это визитная карточка владелицы модного салона и ателье, в котором вы, якобы, шьёте одежду. Если вы получите письмо в конверте с эмблемой этого ателье, то для вас это будет сигналом того, что на следующий день я буду ждать вас у памятника Екатерине Великой на Александринской площади в половине двенадцатого дня. Это, конечно, крайний случай, но его следует предусмотреть.

— А что будет написано в письме? — с сомнением спросила Проскурина.

— Письмо будет написано женской рукой. Его содержание будет самым невинным, ну скажем, вас пригласят на примерку. Поверьте, письмо это никоим образом вас не скомпрометирует.

— «Агнета Рейнтхофен, модные венские аксессуары на берегах Северной Пальмиры», — прочитала визитку женщина, — «Салон и ателье на Большой Пушкарской». А если последует обращение к этой самой Агнете?

— Не беспокойтесь, Агнета подтвердит вашу легенду, — Шумилов хотел было добавить, что шустрая милая венгерка уже несколько лет является его интимной подругой, но в последнюю секунду воздержался от лишней болтовни. — Если кто-то начнёт расспрашивать Агнету о вас, она подтвердит, что вы клиент её салона. Вы всё поняли? Повторите.

— Получив письмо в конверте салона madam Рейнтхофен, я на следующий день отправляюсь к памятнику Екатерине Второй. К половине двенадцатого дня.

— Прекрасно. Идём далее. Мне, возможно, потребуется ваша помощь. Вы сможете побыть в городе несколько дней?

— Да, я скажусь больной. Это не вызовет подозрений.

— Тогда поступим так: завтра ровно в 23.00 я буду вас ждать на углу Невского и Надеждинской. Постарайтесь выглядеть так, чтобы работники гостиницы «Знаменская» не смогли вас узнать.

— Как, мы пойдем в эту гостиницу??? — искренне изумилась она.

— Пожалуй, именно с этого и придется начинать. Надо же осмотреться, надо выяснить, по какой причине полиция прицепилась к вашему другу. А если я явлюсь на любовное свидание в гордом одиночестве, это будет несколько странно выглядеть, не находите? — усмехнулся Шумилов.

— Но это… это допустимо?

— Что? — не понял Шумилов.

— То, что мы собираемся делать. С точки зрения адвокатской практики, адвокатских приёмов… так делают настоящие адвокаты?

— Ответить на ваш вопрос можно коротко и очень коротко. Я предпочту второй вариант. В римском праве существовал такой постулат: ubi cessat remedium ordinarium ibi decurritur ad extraordinarum, который можно сформулировать по-русски так: если обычный способ защиты бесполезен, следует использовать необычный. Считайте, что именно этим мы завтра и займёмся.

Утром 12 августа, просматривая «Вечерние ведомости», Шумилов прочитал крошечное уведомление о панихиде и похоронах отставного майора Лейб-гвардии Семёновского полка Кузнецова Кузьмы Федоровича. Похороны должны состояться в понедельник 13 августа в 14.00 часов на Смоленском православном кладбище. «Надо бы туда пойти, потолкаться, присмотреться…», — подумал Шумилов. Он прекрасно знал о феномене, которому никто ещё не дал вразумительного объяснения: убийца тяготеет к месту совершения преступления и к могиле жертвы, а потому нередко приходит посмотреть на похороны. Может, как раз завтра и представится случай увидеть убийцу? Заодно можно будет узнать, кто именно из сыскных агентов участвует в расследовании, а в том, что сыскари явятся на кладбище, Шумилов не сомневался ни минуты.

— Марта Иоганновна, — обратился он к госпоже Раухвельд, попивая кофе, — а почему вы мне ничего не рассказывали об убийстве в гостинице «Знаменская»? Вы так любите обсуждать разные криминальные новости, а тут ни словом не обмолвились.

— Так обсуждать нечего, — буднично отозвалась домовладелица. — Убийцу-то уже поймали. Судя по газетным заметкам, это был мужчина из соседнего номера, прежде имевший с убитым конфликт. А тут они повстречались в гостинице — и всё, дело кончилось кровью.

— Я, наверное, много пропустил в нашей прессе, потому что ничего не читал об этом преступлении. Расскажите, пожалуйста, что писали газеты, — попросил Шумилов.

Раухвельд довольно обстоятельно передала общую канву событий в гостинице у Николаевского вокзала, однако, её повествование не только ничего не объяснило Шумилову, но напротив, лишь насторожило очевидными противоречиями с тем, что Алексей Иванович давеча слышал от своей новой знакомой. Со стороны Проскуриной было бы предельно глупо начинать своё общение с Шумиловым с очевидной лжи, поэтому Алексей Иванович в большей степени доверял услышанному от неё, нежели опубликованному в газетах. Но если газетчики выдали на страницах газет не соответствующую действительности информацию, то с чьей подачи это произошло? Неужели следствие докатилось до того, что выдало газетчикам желаемое за действительное? не слишком ли рано прибегать к использованию такого рода приёмов?

— Скажите, Марта Иоганновна, а вы, часом, не были ли знакомы с этим самым Кузнецовым Кузьмой Федоровичем? — полюбопытствовал Шумилов. — Он ведь тремя доходными домами владел, а я знаю, что в вашей корпорации столичных домовладельцев все друг друга знают.

— С Кузьмой-то? Ну, прямо особого знакомства у нас не случилось, но так, шапочно… Знаю, жалобы на него градоначальнику шли. Тот ещё жук! Самым умным себя считал. Не люблю я этаких-то. Хотя о покойниках не принято говорить нехорошо, да только слов-то из песни не выкинешь. Ежели бы была жива его жена, покойница, Янина Яковлевна, то такого «шкандаля» не вышло бы.

— Вы и жену его знали?

— А как же! Вот жену-то как раз я и знала. Два дома-то её были, это она их в приданое Кузнецову принесла. Он-то кроме погон ничего и не имел. А как взял богатую жену, так сразу и армию задвинул куда подальше.

— Вот что, Марта Иоганновна, а не желаете ли составить завтра мне компанию на похоронах Кузнецова?

Госпожа Раухвельд внимательно посмотрела в глаза Шумилову. Уголки её губ сложились в понимающую улыбку, и она произнесла светским тоном, словно Шумилов пригласил её в театр или на пикник:

— Ну, отчего же. С удовольствием.

Из головы Шумилова не выходила вся эта история, связанная с арестом Чижевского. Перебирая в уме все возможные варианты, Алексей Иванович вновь и вновь приходил к одному и тому же умозаключению, ставившему его в тупик: следствие должно располагать какими-то очень весомыми уликами против Чижевского. «Если только его арест — не ложная тревога, и он уже не отпущен, значит обвинение исходит вовсе не из банального соседства номеров Кузнецова и Чижевского. Видимо, есть что-то кроме совпадения места и времени», — решил Шумилов.


предыдущая глава | Убийство на Знаменской | cледующая глава