home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 11

Было холодно и поздно, призраки тумана патрулировали улицы города. Но мисс Бартон не замечала ни времени, ни погоды. Она неслась по тротуару, подгоняемая страхом, увлекаемая инстинктом. Сумка с танцевальными туфлям и и бутылкой одеколона оттягивала плечо и на каждом шагу хлопала ее по бедру.

Додд припарковал машину и, сидя в ней, видел, как она свернула за угол в сторону Базарной улицы. Он не пытался следовать за ней, поскольку и так знал ее цель. Эту цель он посадил сам, посадил намеренно, и осторожно наблюдал, как она росла в прозрачных глазах мисс Бартон. Так ботаник наблюдает рост зерна между двумя стеклянными пластинками.

Последний раз мелькнуло желтое пальто, и мисс Бартон скрылась за углом Вулворта. Додд стал размышлять, стоит ли втягивать ее в дело. Она оказалась славной девушкой. Ему не хотелось бы пользоваться ее показаниями, но работа есть работа. Если Руперт Келлог не виноват, его надо предупредить насчет подозрений Брандона. Если же он виноват, предупреждение может подбить его к действию. Пока он ничего не предпринял, сидит крепко и рассказывает истории — иногда убедительные, иногда нет. Брандон сам явно не раскрывал всей правды. Ни одна из живущих женщин не может быть так безупречна, как Эми.

Додд включил зажигание маленького "фольксвагена". Он был утомлен и расстроен. Впервые с тех пор, как он взялся за дело, у него возникло ощущение, что Брандон, возможно, прав относительно своей сестры. Где бы и когда бы ни была найдена Эми, она будет найдена не живой.

Дом был погружен в темноту. Мисс Бартон никогда не видела его ночью, окутанным туманом. Она даже усомнилась — тот ли это дом, пока не поднялась на веранду и не разглядела медную дощечку на двери с именем Руперт Г. Келлог. Несколько дней назад взгляд на это имя заставил бы ее приятно содрогнуться. Теперь оно казалось чужим, ничем не связанным с человеком, которому принадлежало. Она нажала кнопку звонка и ждала, дрожа от холода, страха и сомнения: "Что я здесь делаю? Что я ему скажу? Как смогу вести себя, будто ничего не случилось и Додд не рассказал мне про эти жуткие вещи?"

"Будьте осторожны, — предупредил Додд. — Женщина исчезла, не стать бы вам второй".

Она быстро повернула голову и посмотрела сквозь туман на улицу в надежде, что Додд последовал за ней. Но вдоль тротуара не видно было ни одной машины. Никто не шел по улице и не стоял под фонарем. Она была одна. Она может войти в этот дом, и никогда больше ее не увидят, и никто не скажет: "Да, я заметил ее, маленькую женщину в желтом пальто, вскоре после одиннадцати часов, — она вошла в дом и не вышла оттуда…"

Свет из дома брызнул сквозь окно, и она отскочила, словно кто-то бросил его, как кислоту. Задыхаясь, она прижалась к столбу подъезда и смотрела на медленно отворявшуюся дверь.

— Никак, это мисс Бартон, — сказал Руперт. — Что вы здесь делаете?

— Я… Я — не знаю.

— Что-нибудь стряслось?

— Вв-все.

— Вы случайно не выпили?

— Никогда не пью. Я м-м-методист.

— Что ж, весьма интересно, — устало молвил Руперт. — Но надеюсь, вы пришли из такого далека ночью не для того только, чтобы признаться мне, что вы методист.

Она еще теснее прижалась к столбу; ее зубы стучали, как кастаньеты. Ей хотелось убежать, но она боялась его и боялась за него. Этот двойной страх парализовал ее.

— Мисс Бартон?

— Я-я просто проходила мимо и решила заглянуть и сказать "хэлло". Не представляла себе, что уже так поздно. Ужасно жаль, что потревожила вас. Уж лучше я пойду.

— Нет, уж лучше вы не пойдете, — отчеканил он. — Лучше вы войдете и расскажете мне об этом.

— О чем — этом?

— О том, почему вы так себя ведете. — Он распахнул дверь и подождал. — Входите.

— Не могу. Так не полагается.

— Отлично. Я вызову вам такси.

— Нет! Я хочу сказать, мне не нужно такси.

— Вы не можете простоять здесь всю ночь. Или так и будете стоять?

Она покачала головой, и ее мягкие вьющиеся волосы упали на глаза, сделав ее похожей на маленькую старушку, подглядывающую за ним сквозь кружевную занавесь. Он терялся в догадках — что происходит за этой занавеской?

— Вам холодно, — сказал он.

— Я знаю.

— Лучше бы вам войти и согреться.

— Да. Ладно.

Он запер за нею дверь и провел через холл в кабинет. В камине горел незаслоненный огонь, и пламя отражала серебряная шкатулка на кофейном столике. Руперт заметил, как она взглянула на шкатулку мельком, не проявив интереса. Здесь ничто не угрожало. Да и откуда ей было знать про шкатулку.

— Усаживайтесь, мисс Бартон.

— Благодарю вас.

— Ну, чем вы обеспокоены?

— Я… Ну, пусть. Сегодня вечером я пошла в танцевальный класс Кентской академии. Всегда хожу туда по четвергам. Не потому, что я хорошо танцую или еще что-нибудь такое, а просто провести время и повстречать приятных людей. Обычно это порядочные люди, собой ничего не представляющие, но порядочные. Я хочу сказать — без всякой в них подлости. Если вы знакомитесь с кем-то и он говорит, что он инженер, так он и есть инженер. Словом, у вас не возникает сомнений.

Она не намеревалась рассказывать ему о танцклассе из боязни, что он будет смеяться над нею. Но слова, как мыльные пузыри, сами собой вылетали изо рта. Однако он не засмеялся. Наоборот, казался очень серьезным и заинтересованным.

— Продолжайте, мисс Бартон.

— Ну вот, я и встретила сегодня вечером этого человека. Он ужасен. Говорит всякое. Намекает на всякое.

— Я уверен, вы знаете, как поступать с неприличными намеками, мисс Бартон.

Она покраснела и опустила глаза.

— Это не были намеки, о каких вы подумали. Намеки относились к вам и миссис Келлог.

— Кто этот человек?

— Его зовут Додд. Он частный сыщик. О, он не рекомендовал себя частным сыщиком. Прикинулся новичком. Но у меня есть в Академии приятель, адвокат…

— Что этот Додд говорит о миссис Келлог?

— Что она пропала. При таинственных обстоятельствах.

— Она не пропадала. Она в Нью-Йорке.

— Я так ему и сказала. Но он улыбнулся — у него препротивная улыбка, как у верблюда, — и сказал: Нью-Йорк большой город со множеством жителей, но он не думает, что среди них есть миссис Келлог.

Мисс Бартон согрелась у камина, и ее опасения испарились, как туман от солнечных лучей:

— На вашем месте я подала бы на него в суд за клевету. Мы живем в свободной стране, но разве кто угодно может болтать что вздумает, если это вредит другим людям?

— Ну, ну, не волнуйтесь.

— Я не волнуюсь. Я спокойна и рассержена. Я ему сказала: "Слушайте вы, "фараон от замочной скважины", мистер Келлог лучший из людей этого города, и если миссис Келлог пропала, то виноват в этом не он, а она сама. Почему же вы перекладываете с больной головы на здоровую?" И он ответил, что, по правде, он и сам думает в том же роде.

Она умолкла, ожидая, что он одобрит ее и поблагодарит за поддержку. Но — чего она вовсе не ожидала — ответом был тихий, злобный шепот:

— Чертов полудурок.

Ее лицо перекосилось от неожиданного окрика.

— Что… Что такого я сделала?

— Чего только вы не сделали!

— Но я же защищала вас, я всего лишь старалась…

— Вы старались. Ладно. Пусть это так и останется.

— Не понимаю, — захныкала она. — Что я такого сказала нехорошего?

— По-видимому, все.

Он отошел к окну, удлиняя время и пространство между нами так, чтобы лучше управлять собой и, следовательно, ею. Он не сомневался в ее лояльности. Но что значит, вообще лояльность? Не треснет ли лояльность под нажимом, не покоробится ли от жары? Сколько вынесет правды?

Он поймал ее отражение в оконном стекле, ее глаза, расширенные от удивления и боли: "Что я такого сделала?" Она казалась юной и простодушной. Он знал: это всего лишь видимость.

— Виноват, мисс Бартон, — обратился он к ее отражению, потому что отражению было легче врать. — Я не имею права грубить вам.

— Вы имеете право, — возразила она слабым голосом. — Если я делаю что-то не так, даже нечаянно делаю, вы вправе сделать мне выговор. Только я все еще не понимаю, что я такого…

— Когда-нибудь поймете. А сейчас обоим нам лучше об этом забыть.

— Но как я могу перестать делать что-то, если не знаю — что именно?

Руперт на секунду прикрыл глаза. Он слишком устал для разговоров, раздумий, предположений и все-таки понимал, что не может дать ей уйти, не объяснив ничего и не направив. Все было бы еще ничего, если б она осталась такой, как сейчас, — сокрушенной, оробевшей, виноватой. Но какой она будет, выспавшись, отдохнув и плотно позавтракав?

Он мысленно представил себе, как утром она впорхнет в контору (когда какая-то часть лояльности сотрется, как пыль с персика) и встретит Боровица новостями:

— Вам ни за что не догадаться, Боровиц! Вчера вечером я познакомилась с настоящим частным сыщиком, и он задал мне множество вопросов о пропавшей жене шефа.

А Боровиц родился сплетником и культивировал этот род занятий. Он расскажет все подружке, подружка — своей семье, и за несколько дней сплетня разнесется по городу, передаваясь из уст в уста, словно губительный вирус.

— Мисс Бартон, я глубоко верю в вашу порядочность, лояльность и добрую волю. Я от них завишу.

Он презирал фальшивый тон, фальшивые слова. Они не одурачили бы даже собачонку Мака. Но мисс Бартон вдыхала их, словно кислород.

— Я хочу довериться вам, зная, что вы будете хранить мою тайну.

— О! Я буду уважать ее. Боже мой, конечно, буду!

— Моя жена потерялась в том смысле, что я не знаю, где она сейчас. Я всем говорю, что она в Нью-Йорке, поскольку получил от нее письмо со штемпелем Нью-Йорка, а главное, должен же я что-то говорить.

— Но почему бы ей не сообщить вам, где она находится?

— Мы так договорились перед ее отъездом. Назовем это пробой раздельного жительства. На какое-то время мы оставляем друг друга в одиночестве. К сожалению, мой зять, мистер Брандон, не верит, что можно желать одиночества. Он нанял частного сыщика, который должен отыскать Эми. Что ж, надеюсь, он ее найдет. Надеюсь, не ради нее или меня, но ради мистера Брандона, который ведет себя как последний дурак. Его жена знает об этом. Она пыталась его остановить, но безуспешно. Тогда она пришла ко мне и все рассказала.

— Наверно, в тот самый день, когда она пришла в контору вся разодетая?

Руперт кивнул:

— Где-то по ходу дела мистер Брандон подхватил мысль о том, будто я хочу отделаться от жены, потому что заинтересован в другой женщине.

Он повернулся и взглянул на нее. Она наклонилась вперед со стула, напряженная и взволнованная, как ребенок, слушающий волшебную сказку.

— Вы знаете, о какой женщине идет речь, мисс Бартон?

— Как я могу? Боже мой, как?..

— О вас.

Она так разинула рот, что он мог увидеть серебряные пломбы в нижнем ряду зубов. "Серебро, — подумал он. — Серебряная шкатулка. Надо отделаться от серебряной шкатулки. Но сначала — от этой…"

Он заговорил, терпеливо, с симпатией:

— Я огорчен, видя, как вы потрясены, мисс Бартон. Меня это тоже потрясло.

Она откинулась в кресле, бледная и ослабевшая.

— Этот жуткий человек… Сказать, даже подумать такое, стараясь погубить мое доброе имя…

— Не ваше имя, мое.

— Все эти годы я была примерной методисткой, никогда даже не думала о плотском…

Но, даже произнеся эти слова, она знала, что они лживы. Руперт слишком часто возникал в ее мечтах, в ее снах, как отец, сын, возлюбленный. Может быть, он знал об этом. Мог прочитать в ее глазах. Она закрыла лицо руками и сдавленным голосом повторила:

— Всегда хо-хо-хороший методист.

— Разумеется. Разумеется.

— Я… только оттого, что занимаюсь своими волосами. В Библии нигде не сказано, что не надо менять цвет волос. Я ходила к священнику и спрашивала. Всегда хожу к священнику за советом, когда случаются неприятности.

Он смотрел на нее свысока, холодно, без всякого сочувствия, видя в ней не женщину, а угрозу. Смотрел, как на неразорвавшуюся бомбу, запал которой необходимо удалить с самой кропотливой осторожностью.

— Вы озабочены, мисс Бартон?

— Смертельно озабочена.

— Значит ли это, что вы собираетесь поделиться с вашим духовником?

— Право, не знаю. Он очень мудрый…

— Ситуация чрезвычайно деликатная, мисс Бартон. Ваш духовник — несомненно мудрый человек, человек доброй воли. Но уверены ли вы, что нужно посвящать еще одного человека в слухи?

— Что означает "еще одного"?

— Миссис Брандон знает. И сыщик Додд. Герда Ландквист, вероятно, тоже знает, поскольку работает у Брандонов.

— Ничего они не могут знать, — визгливо заявила мисс Бартон. — Знать-то нечего. Это всего-навсего зловещий слух. Я буду отрицать.

— Вы в состоянии?

— Да, в состоянии. Там нет ни слова правды.

— Ни одного?

Она затрясла головой вперед и назад в молчаливом отчаянии.

— Мисс Бартон, допустим, я скажу вам, что там есть правда? Что это не просто слух?

— Нет, нет, не говорите мне ничего!

— Идет.

Он смотрел, как слезы просачиваются сквозь ее пальцы и скатываются по костлявым рукам, и подумал: "Сейчас она уже не взорвется. Только шуму наделает и выдохнется. Она стала плаксой, а не бомбой".

Глубоко вздохнув, он пересек комнату и подошел к ней:

— Мисс Бартон… Пат.

— Не подходите ко мне. Не говорите ничего.

— Я сказал, я не буду. Но хорошо бы вы перестали плакать. У вас глаза распухают, когда вы плачете.

— Каким образом? Откуда вы знаете?

— Я помню, как вы пришли на работу после похорон вашей матери. У вас веки были похожи на болячки и оставались такими весь день. Вы забавно выглядели.

Она медленно отвела от лица руки. Он улыбался, глядя на нее так нежно и заботливо, что ее сердце сильно толкнулось в грудь, словно утробный плод.

Он продолжал:

— Вы же не хотите, чтоб Боровиц заподозрил у вас эмоциональное потрясение. Если он заметит, что вы плакали, он станет задавать вопросы. Вам нечего ответить.

— Мне нечего ответить.

— Вы устали. Посидите спокойно, пока я вызову такси. Согласны?

— Да.

— И хватит слез?

— Да.

Он вызвал такси по кухонному телефону и вспомнил, как последний раз вызывал его воскресным вечером почти три недели тому назад. Он заказал такси и три минуты спустя, согласно плану, отменил. Таксопарк сохранит адрес и отмену заказа. Он не знал, сколько времени будет сохранять, но, наверно, достаточно, чтобы Додд нашел его. Пока же он находил лишь ложные следы, словно охотничья собака, приносящая назад приманку вместо убитой утки. Нет, тут было совсем по-другому…

Вернувшись, он нашел, что мисс Бартон перестала плакать, но все еще выглядела отсыревшей и растрепанной.

— Вам надо хоть немного подтянуться, — посоветовал он. — Вы знаете, где находятся ванные комнаты?

Она вспыхнула, будто слово "ванные" приобрело интимный, полный значения смысл.

— Мы же не хотим, чтобы водитель был заинтригован вашей внешностью, — добавил Руперт. — Кстати, он будет ждать вас через десять минут на северном углу Кабрилло. Я подумал, так будет осторожней, чем вызывать его прямо сюда. Кстати, слово "осторожность" вам тоже стоит запомнить.

— Мне никогда не приходилось осторожничать, — пожаловалась она. — Я никогда ничего не прятала.

— А как теперь?

— Я… я не знаю.

— Даже если не знаете, надо вести себя так, будто вам есть что прятать.

— У меня ощущение полной путаницы.

— Старайтесь не показывать этого.

— Не могу. Мне не войти завтра утром в контору, как если бы ничего не произошло.

— Придется, — отрезал он. — У вас нет выбора.

— Я могу уволиться. Быть может, в этих обстоятельствах лучше уволиться.

— Вы представляете себе, что произойдет, если вы уволитесь? Мистер Брандон сразу вообразит, что я устраиваю вас в любовном гнездышке на деньги моей жены.

Она сжалась внутри желтого пальто, будто это была раковина — защита от жуткой интимности таких слов, как "любовное гнездышко".

— Я стараюсь помочь вам, мисс Бартон. Но вы должны помогать себе тоже. И мне. Мы здесь оба замешаны.

— Нет, — шепнула она. — Мы не замешаны. Вместе — ни в чем. Я ничего не сделала, нечего не говорила. Я невинна. Я невинна!

— Я это знаю.

— Но я должна доказать это. Как доказать?

— Сохраняя контроль над собой. Не обсуждайте меня или мои личные дела ни с кем. Не отвечайте на вопросы, не предлагайте информацию.

— Тут только о том, что не делать. Что я могу делать?

— Лучше всего — поспешить уйти отсюда. Подите, вымойте лицо и причешитесь.

Приказание звучало грубовато, но он проговорил его таким добрым, почти отеческим тоном… Она откликнулась, как послушный ребенок.

В ванной комнате при кухне она вымыла лицо и вытерла его единственным висевшим на вешалке полотенцем. Она знала, что это должно быть полотенце Руперта, и, прижимая его ко лбу и горящим щекам, хотела снова заплакать, стоять тут долго и плакать.

Он ждал ее в кухне, уже надев пальто и шляпу. Его лицо казалось серым в свете флюоресцентных фонарей.

— Я провожу вас до угла.

— Нет. Вы наверняка устали. Вам надо лечь в постель.

— Я не хочу, чтобы вы в полночь шли по улицам одна.

— Разве уже полночь?

— Позже, чем полночь.

Снаружи туман капал с крыш, как дождь. Они шли бок о бок, застенчиво избегая прикосновений, настолько отстранившись друг от друга, насколько позволял узкий тротуар. Но невидимый мост пролегал через разделяющее их пространство. Мисс Бартон чувствовала это так же, как чувствовала в ванной комнате, прижимая к лицу полотенце Руперта. Она остро ощущала каждое его движение, ритм дыхания, размашистый шаг длинных ног, мерное раскачивание рук, вздохи, похожие на слова, которые высказать нельзя. "Что за слова, — подумалось ей, — хочу ли я их услышать?"

Прячась от своих мыслей, она заговорила:

— Какая тишина.

— Да.

— Странно, я чувствую такой грохот внутри.

— Грохот? Какого рода?

— Гонги грохочут, гонги. Он слабо усмехнулся:

— Никогда не слышал гонга. Зато гром в несметном количестве.

— Я думаю, у каждого должен быть собственный шум внутри.

— Я тоже думаю, что у каждого. Вон стоит ваше такси.

— Вижу.

— Вот пять долларов, чтобы с ним рассчитаться.

Она почувствовала, что, взяв деньги, берет больше, чем плату за такси. Но не спорила, даже не колебалась. Он вложил пятидолларовую кредитку в ее протянутую руку. То был их единственный физический контакт за весь вечер.

Вернувшись домой, Руперт, в который уже раз, перечитал письмо, полученное вместе с серебряной шкатулкой:

"Дорогой Руперт!

Хочу поблагодарить вас и Эми за красивую гирлянду и за сочувственное письмо. Похороны были очень скромные, и хотя Уильма назвала бы всю процедуру сверхсентиментальной, мы остались удовлетворены. Может быть, как всегда заявляла Уильма, похороны — варварский обычай, они действительно обычай и условность, однако в пору испытаний мы ищем утешения в обычаях и условностях.

Надеюсь, Эми уже оправилась от шока. Такое несчастье, что ей довелось быть очевидицей, как, впрочем, и всякому другому на ее месте. Но Уильма могла запланировать это. Она никогда не делала чего-нибудь втайне. Ей были необходимы зрители, не важно, аплодировали они или свистели. Другую попытку самоубийства, после ее первого развода, она предприняла в ванной комнате у одной подруги, где в то время был званый вечер со множеством народа. Никто из нас не думал тогда, что мы должны были предвидеть это. Эми тоже не должна чувствовать себя виноватой…"

Руперт хорошо помнил тот случай. Эми уехала с Брандонами на озеро Тахо, оттого он в одиночестве посетил Уильму в госпитале. Уильма без грима, в больничном халате, была бледна и осунулась.

— Уильма?

— Подумать только — увидеть вас здесь! Садитесь поудобнее. Если возможно удобство в этой вонючей дыре.

— Что, ради всего святого, заставило вас пойти на это?

— Ну и вопрос!

— Я его задал.

— Ладно. Мне все наскучило. Все это дурачье, болтающее и хохочущее. Я нашла пилюли в аптечке и приняла их. Вам когда-нибудь делали выкачивание желудка? Это ничего себе испытание.

— Наверно, вам стоило бы посетить психиатра?

— Я встречаюсь с психиатром последние две недели. Он зауряден, но у него удивительно завиваются ресницы. Три раза в неделю по пятьдесят минут сижу, глядя на его ресницы. Это завораживает. Я могу увлечься им. С другой стороны, он может надоесть. На черта мне сдались эти ресницы!

— Вы этим всерьез озабочены?

— Я устала, приятель. Выкатывайся.

Не прошло двух месяцев, как ресницы психиатра наскучили Уильме. И она перестала встречаться с ним.

Руперт вернулся к письму:

"…Я могла говорить о Уильме часами, — что неоднократно случалось, — но, кажется, так и не получила ясного представления о ней. Жаль, вся ее энергия и сила не были направлены по созидательным каналам. Было бы куда лучше, если бы ей пришлось самой содержать себя, вместо того чтобы жить на алименты. Кстати, нам не удалось выяснить, где сейчас находится муж Уильмы, Роберт Виат, и сообщить ему о ее смерти. Вряд ли это вызовет его интерес. Разве лишь потому, что сохранит ему деньги.

Вас могла удивить серебряная шкатулка. Она оказалась среди вещей Уильмы, присланных мне из Мехико. Должно быть, ее помяли при пересылке, но все равно это прекрасная вещь. Эрл и я обнаружили вашу монограмму на внутренней стороне крышки и предположили, что Уильма собиралась подарить ее вам. Уильма всегда говорила о вас с большой приязнью, и я знаю, как терпеливо вы и Эми переносили ее "выходки", по выражению Эрла. Пожалуйста, сохраните шкатулку в память о ней.

Передайте Эми наши лучшие пожелания, и спасибо еще раз за красивую гирлянду. Желтые розы всегда были любимыми цветами Уильмы. Как замечательно, что вы вспомнили об этом.

Искренне ваша

Руфь Сюлливан".

Желтые розы.

Однажды Уильма сказала:

— Когда я умру, надеюсь, кто-нибудь пришлет мне желтые розы. Как вы насчет этого, Руперт?

— Заметано. Если я еще буду сам на свете.

— Это обещано?

— Разумеется.

— Обещанное покойнику легко нарушить. Когда я думаю о всех обещаниях, которые я давала моим родителям! Если я выполнила хоть что-то, то по чистой случайности. Словом, забудьте все это… Забудете?

— Думаю, — чопорно вмешалась Эми, — воспитанные люди не должны говорить о собственных похоронах…

Руперт бросил в огонь письмо и конверт. Потом нехотя взял шкатулку, словно опасаясь прикасаться к ней. Она напоминала гроб. Но не гроб Уильмы. Инициалы на крышке принадлежали ему.

Он отправился в гараж, спрятав под пальто шкатулку.

Через полчаса Руперт приблизился к середине Моста Золотых Ворот. Там он швырнул серебряный гробик за перила. Тот погрузился сначала в туман, потом — в море.


Глава 10 | Стены слушают. Сборник | Глава 12