home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 19

Сеньор Эскамильо распахнул дверь чулана для щеток и увидел Консуэлу, прильнувшую ухом к стене.

— Ага! — закричал он, указывая на нее коротеньким жирным пальцем. — Консуэла Гонзалес опять взялась за старые штучки!

— Нет, сеньор, клянусь телом матери…

— Клянитесь хоть рогами папаши, все равно не поверю. Если б я не нуждался так в опытной помощнице, никогда в жизни не попросил бы вас вернуться.

Он подумал о подлинной причине ее возвращения. Быть может, он свалял дурака, предложив помощь в этой дикой американской затее. Он вытащил из кармана большие золотые часы, которые неверно показывали время, но служили полезным реквизитом для поддержания порядка среди прислуги.

— Уже семь часов. Почему вы не разнесли по номерам чистые полотенца и не перетрясли постели?

— Я уже убрала большинство комнат.

— А почему не все, объясните, пожалуйста? Неужто полотенца такая тяжелая ноша, что приходится отдыхать каждые пять минут?

— Нет, сеньор.

— Я жду объяснений, — с холодным достоинством изрек Эскамильо.

Консуэла посмотрела на свои ноги, широкие и плоские, в соломенных эспадрильях. "Одежда, — подумала она, — одежда делает разницу. Я одета, как крестьянка, вот он и обращается со мной, как с крестьянкой. Если бы на мне были туфли с высоким каблуком, и черное платье, и мои ожерелья, он был бы вежлив и называл меня сеньоритой. Небось не посмел бы сказать, что мой отец был рогат".

— Я жду, Консуэла Гонзалес.

— Я убрала все комнаты, кроме четыреста четвертой. Я собиралась убрать там тоже, но у двери услышала, что там шумят.

— Как это шумят?

— Там спорили о чем-то. Я решила, что лучше их не беспокоить и подождать до вечера, когда они уйдут.

— Люди спорили в четыреста четвертом?

— Да. Американцы. Две американские дамы.

— Вы готовы поклясться в том на теле покойной матери?

— Готова, сеньор.

— Ну и лгунья же вы, Консуэла Гонзалес! — Эскамильо схватился за сердце, показывая, как он огорчен. — Или потеряли способность разбираться, что вокруг происходит.

— Говорю вам, я их слышала.

— Вы говорите мне, отлично. Теперь я говорю вам. Номер четыреста четыре пуст. Он пустует уже неделю.

— Этого не может быть. Собственными ушами слышала…

— Значит, вам нужны новые уши. Четыреста четвертый пуст. Я хозяин заведения. Кто может лучше меня знать, какие комнаты заняты, а какие нет?

— Может, кто-то занял его, когда вы на несколько минут отлучились от конторки. Две американские леди.

— Не может этого быть.

— Я знаю, что слышу. — Щеки Консуэлы приобрели цвет красного вина, словно от бешенства кровь свернулась в ее жилах.

— Скверно слышать вещи, которых никто больше не слышит, — изрек Эскамильо.

— Вы не пробовали. Если бы вы приложили ухо к стене…

— Хорошо. Вот ухо. Что теперь?

— Слушайте.

— Я слушаю.

— Они ходят по комнате, — пояснила Консуэла. — Одна из них носит множество браслетов, можно услышать, как они бренчат. Вот. А сейчас заговорили. Слышите голоса?

— Конечно, я слышу голоса. — Эскамильо выскочил из чулана, смахивая паутину с рукавов и лацканов своего костюма. — Я слышу голоса, ваш и мой. Из пустой комнаты не слышу ни звука, слава Господу.

— Комната не пустует, говорю вам.

— А я говорю вам еще раз, прекратите этот балаган, Консуэла Гонзалес. Боюсь, вы давно не перебирали четки, и Бог разгневан и посылает эти голоса, слышные вам одной.

— Я не делала ничего такого, чтобы он гневался на меня.

— Все мы грешники. — Но интонации голоса Эскамильо отчетливо давали понять, что Консуэла Гонзалес хуже всех остальных и может рассчитывать только на минимум милосердия, да и то вряд ли. — Вам бы спуститься в бар и попросить у Эмилио одну из этих американских таблеток, что очищают мозг.

— Мозг у меня в порядке.

— В порядке? Ну, что ж, я слишком занят, чтобы спорить.

Она прислонилась к двери чулана и смотрела, как Эскамильо исчез в лифте. Капли пота и жира проступили на ее лбу и верхней губе. Она вытерла их уголком передника, думая: "Он старается напугать меня, озадачить, сделать из меня дуру. Из меня дуру не сделать. Проще простого доказать, что комната занята. У меня есть ключ. Я отопру дверь очень тихо и внезапно, и они окажутся там, споря и разгуливая по комнате. Две дамы. Американки".

Кольцо с ключами свисало с веревки, заменявшей ей поясок. Ключи бились о ее бедро и бренчали, пока она шла в номер четыреста четвертый. Подойдя к двери, она заколебалась: теперь не слышно было ничего, кроме обычного шума улицы, доносившегося с проспекта внизу, и быстрого ритмичного стука ее собственного сердца.

Всего лишь месяц назад две американские дамы занимали этот самый номер. Они тоже спорили. Одна носила множество браслетов и костюм из красного шелка и красила веки золотом. А вторая…

— Но я не должна думать об этой паре. Одна из них умерла, другая далеко отсюда. А я жива, и я здесь.

Она выбрала из связки ключ, помеченный apartamientos[6], и осторожно просунула в замочную скважину. Быстрый поворот ключа налево и направо от дверной ручки — и дверь растворится, открыв постояльцев номера, а Эскамильо будет разоблачен, как трусливый врунишка.

Ключ не поворачивался. Она попробовала одной рукой. Потом — другой. И наконец обеими. Сильная женщина, привыкшая к тяжелой работе, она не могла справиться.

Она резко постучала в дверь и крикнула:

— Это горничная. Мне надо поменять полотенца. Впустите меня, пожалуйста. Я потеряла свой ключ. Пожалуйста, отоприте дверь. Пожалуйста!..

Она закусила нижнюю губу зубами, чтоб унять охватившую ее дрожь. Ей подумалось:

"Номер пуст. Эскамильо прав. Господь наказывает меня. Я слышу голоса, которые никто не слышит, разговариваю с людьми, которых здесь нет, подслушиваю стены, которые молчат".

Она задержалась только для того, чтобы перекреститься. Потом повернулась и помчалась по коридору к служебной лестнице. На бегу она пыталась молиться. Губы шевелились, но без слов, и она знала почему: она так давно не держала в руках четки, что не могла вспомнить, куда сунула их в последний раз.

Четыре этажа вниз, и она влетела в комнатушку позади бара, куда Эмилио и его помощники забегали украдкой выкурить сигарету, допить оставшиеся в бутылках капли и подсчитать полученные за день чаевые.

Она с таким шумом неслась по лестнице, что сам Эмилио поспешил узнать, в чем дело.

— А, это ты? — Эмилио был смел и элегантен в новом красном болеро, отделанном серебряными пуговицами и оранжевой тесьмой. — А я решил, опять землетрясение. Что тебе надо?

Она уселась на пустой ящик из-под пива и схватилась за голову руками.

— Как поживает Джо? — спросил Эмилио.


Глава 18 | Стены слушают. Сборник | * * *