home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 3

Когда Уильма очнулась от долгого сна, успел наступить воскресный полдень. Она чувствовала слабость и голод. Но мысли были необыкновенно ясны: будто прошумевшая в ней ночью буря очистила все и освежила.

Пока она принимала душ и одевалась, ей первый раз за много лет показалось, что жизнь проста и логична. Хотелось увидеть рядом кого-нибудь, с кем можно было поделиться этим внезапным открытием. Но Эми куда-то ушла и оставила записку, что вернется к четырем. А молодой официант, принесший на подносе завтрак, только оскалил в нервной улыбке зубы, когда она попробовала объяснить ему, как проста жизнь.

— Если вы устали, надо поспать.

— Да, сеньора.

— А если проголодались — поешьте. Просто, логично, естественно.

— Да, сеньора. Но я не голоден.

— Ох, черт возьми, — вспылила Уильма. — Убирайтесь.

Официант почти угробил ее откровениями. Однако не насовсем. Распахнув балконную дверь, она пообещала теплому, солнечному полудню:

— Весь день буду абсолютно естественной. Без суеты, без капризов. Главное — не выходить из себя. Сосредоточиться на самом существенном.

Существенной в данный момент была еда. Если голодна, надо поесть.

Уильма подняла крышку над яичницей с ветчиной. Там было черно от перца. Томатный сок отдавал на вкус плодами лаймы. "Какого черта они пихают сок лаймы куда попало? Довольно трудно остаться естественной, даже без дураков и лодырей, напоминающих о себе на каждом углу".

"Я голодна — я поем" — преобразилось в повелительное: "Я голодна и должна поесть", а в конце концов обернулось решительным: "Я съем это, даже если оно меня убьет". К тому времени Уильма уже не чувствовала голода. Решение отправилось к своим многочисленным, давно забытым предшественникам. Жизнь, как всегда, сделалась сложной и непостижимой.

Чуть позже возвратилась нагруженная покупками Эми. Она нашла Уильму в гостиной. Та просматривала "Мехико-Сити Ньюз" и потягивала виски с содой.

Уильма взглянула поверх очков:

— Купила что-нибудь занятное?

— Всего несколько вещичек для ребятишек Джилла. В магазинах давка. Прямо смешно. Все считают, будто ходить за покупками можно только по воскресеньям.

Она положила свои покупки на кофейный столик рядом с серебряной шкатулкой.

— Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно. Должно быть, я выключилась сразу, словно лампа, как только доктор дал мне свой наркотик.

— Да, тут же.

— Что ты делала весь вечер?

— Ничего не делала.

Уильма начала злиться:

— Ты не могла ничего не делать. Никто не может ничего не делать.

— Я могу. Смогла.

— А что же обед?

— Я не обедала.

— Почему?

— Потому что расстроилась…

Эми церемонно уселась на краешек обитого зеленой кожей стула.

— Появилась шкатулка…

— Вижу.

— Она, должно быть, дорого стоит.

— Очень дорого, — согласилась Уильма. — Можно было бы получше завернуть ее. Мои покупки никого не касаются.

— Но не эта.

— Почему бы? — Уильма швырнула газету на пол и сняла очки. Из-за дальнозоркости она не могла читать без очков. Но снимала их, разглядывая то, что находилось в другом конце комнаты. Она заметила, как побледнело и застыло лицо Эми.

— Догадываюсь! Ты обнаружила инициалы?

— Обнаружила.

— И, понятно, вообразила, будто Руперт и я бешено влюблены друг в друга; будто годы и годы тянем этот роман за твоей спиной и…

— Заткнись, — приказала Эми. — Не слышишь, что в спальне горничная?

Консуэла открыла дверь своим ключом и застилала постели. Она сгорбилась и еле таскала ноги, устав от перебранки с другом, затянувшейся до поздней ночи. Причина ссоры казалась ей ничтожной до смешного. Она всего-навсего стащила в четыреста одиннадцатом номере черные нейлоновые штанишки. Но дружок страшно разозлился, заорал, что она потеряет работу: будь на то удача, она прикарманила бы и запах от козла. Да и штанишки-то оказались малы и лопнули по швам, пока она силой натягивала их на бедра.

"Жизнь несправедлива. Жизнь жестока, как рога быка". Консуэла стонала, меняя простыни, и страдальчески кряхтела, небрежно ополаскивая раковину водой: "С чего бы я стала воровать козлиный запах?"

— Ты ревнуешь, — вкрадчиво шепнула Уильма. — Признайся.

— Конечно нет. Просто, по-моему, это неприлично. А Джилл, если узнает, поднимет страшный шум.

— Так не говори ему.

— Я ему никогда не говорю. Но он все каким-то образом узнает.

— Почему в твоем возрасте и при твоем весе ты так беспокоишься о том, чем заняты мысли твоего брата?

— Потому что он способен причинить массу хлопот. Не знаю почему, он всегда не доверял Руперту.

— Я могла бы объяснить, почему. Только тебе это не понравится. Наверно, ты даже не станешь слушать.

— Зачем же зря трудиться?

— Я и не собираюсь. — Уильма допила виски. — Значит, тебя не волнует, что я дарю Руперту шкатулку, при условии, что об этом не узнает Джилл. Забавно!

— Мне ни капельки не смешно. Главное, не могу понять, почему тебе захотелось купить такой дорогой подарок.

— Захотелось, и все. Тебе не понять. Ты всю жизнь не позволяла себе того, что тебе хотелось. А я позволяла. И позволяю. Увидела шкатулку в витрине лавчонки и вспомнила, как Руперт однажды сказал, будто море похоже на кованое серебро. Я тогда не поняла, что он подразумевал. Не понимала, пока не увидела шкатулку. Оттого и купила, не думая о цене, о тебе, о Джилле, о всех ваших роковых, запутанных…

— Тише. Горничная…

— К чертям горничную. Да и шкатулку туда же. Возьми эту пакость и вышвырни с балкона.

— Нельзя, — пробормотала Эми. — На улице полно народу. Можно кого-нибудь покалечить.

— А тебе хотелось бы? Ведь правда?

— Не знаю.

— О Господи! Признай это! Признайся хоть разочек, измени себе! Ведь ты хочешь избавиться от шкатулки.

— Да, только…

— Избавься. Выкини через решетку. И кончено. Так просто…

В спальне протестующе мяукнула Консуэла. "Вышвырнуть на улицу серебряную шкатулку! Вышвырнуть, будто помои! Это великий грех! Вдруг какой-нибудь богач увидит, как она падает, схватит ее и умножит свое богатство". Консуэла застонала при мысли о такой несправедливости и прокляла себя за дурость. Зачем было притворяться перед двумя леди, будто она не знает по-английски? Теперь не появишься перед ними, чтобы сказать всю правду: "Я очень бедная и очень смирная крестьянка. Иногда даже поддаюсь искушению что-нибудь украсть".

"Нет, не пойдет. К чему признаваться в воровстве? Наверно, даже хорошо притворяться, будто не говорю по-английски. Просто надо почаще попадаться на глаза и всем видом показывать, что бедна, скромна и честна. Тогда они могут сами подарить шкатулку".

Консуэла посмотрелась в зеркало, висевшее над бюро. А как выглядеть честной? Оказывается, это совсем не просто.

Подхватив пылесос, она направилась в гостиную, уже строя планы, как распорядиться серебряной шкатулкой. Ее надо продать и на вырученные деньги купить билеты завтрашней лотереи. Во вторник утром ее выигрыш опубликуют в газетах. Тут она посоветует своему дружку пойти поцеловаться с козлом, покажет нос хозяину отеля и немедленно уедет в Голливуд, где превратится в блондинку и станет разгуливать среди киношных звезд.

Стараясь, чтобы ее испанский звучал как можно жалостней и скромнее, она сказала:

— Если милостивые дамы извинят, я хотела бы убрать комнату.

— Прикажи ей убраться отсюда и прийти позже, — потребовала Уильма.

Эми покачала головой:

— Не знаю, как это говорится.

— Мне казалось, ты учила испанский в высшей школе.

— Да, пятнадцать лет тому назад и всего один семестр.

— Ладно. Возьми разговорник для туристов.

— Мы… Я забыла его в самолете.

— О Господи! Отделайся от нее любым способом.

Консуэла обнаружила на кофейном столике серебряную шкатулку и восхищенно чмокала, любуясь красотой, мастерством чеканки и количеством лотерейных билетов, которые за нее продадут.

— Похоже, она говорит о шкатулке, — предположила Эми.

— Пусть говорит.

— Если ты намерена выбросить шкатулку, отдай лучше ей.

— Могу отдать, — согласилась Уильма. — Могу, но не хочу. А с чего ты взяла, будто я намерена выбросить ее?

— Ты сказала. Даже пообещала…

— Ничего подобного. Я сказала, если хочешь выбросить ее, так ступай, выброси. Но тебе не хватило смелости, и гы потеряла удобный случай. Шкатулка моя. Я купила ее для Руперта и Руперту подарю.

Консуэла, обманувшаяся в мечтах о белокурой шевелюре и о близости к звездам кино, издала вопль протеста и схватилась за сердце, словно оно готово было лопнуть.

Уильма свирепо уставилась на нее:

— Убирайся. Мы заняты. Придешь позже.

— О, жестокая, — запричитала по-испански Консуэла. — Эгоистка, мерзкая! О, пусть ты вечность проведешь в аду.

— Ни черта не понять, о чем она.

— Хотела в я, чтобы ты понимала, черная ведьма со злыми глазами. От твоего взгляда дети бледнеют и делаются больны. Собаки прячут хвост между ногами и уползают прочь…

— Ну, с меня хватит. — Уильма повернулась к Эми. — Пойду в бар.

— Одна?

— Милости просим, если угодно…

— Рано. Еще нет пяти.

— Оставайся. Если повезет, вспомни что-нибудь из своей высшей испанской школы. То-то повеселишься с этой девкой.

— Уильма, тебе нельзя пить, когда ты в таком настроении. Это вызовет депрессию.

— У меня уже депрессия, — заявила Уильма. — Ты вызвала ее.

В семь часов Эми направилась на поиски.

В отеле работали два бара: просторный бар на крыше, с оживленным оркестром, и другой, поменьше, между холлом и рестораном для тех, кто предпочитал мартини без музыки. Эми подкупила лифтера двумя пезо и спросила, в каком направлении отправилась Уильма.

— Ваша приятельница в меховом манто?

— Да.

— Сначала в сад на крыше. Скоро вышла оттуда и поехала вниз. Пожаловалась, что африканская музыка слишком шумна и мешает разговору.

— Мешает разговору? — удивилась Эми. — С кем?

— С американцем.

— Каким американцем?

— Тут один вертится в баре. У него, как говорят у вас, тоска по родине. Он из Нью-Йорка. Любит поговорить с американцами. Он не опасен. — Лифтер пожал плечами. — Никудышный человек.

Уильма и неопасный американец (смуглый молодой блондин в броской полосатой спортивной куртке) сидели за столиком в углу переполненного бара. Говорила Уильма, а молодой человек слушал и улыбался заученно-профессиональной улыбкой, лишенной тепла и интереса. Эми подумала, что он в самом деле выглядит не опасно. Наверно, и правда, таков для кого угодно, за исключением Уильмы. Два брака и два развода не научили ее разбираться в мужчинах; она была сразу и слишком подозрительна, и чересчур доверчива, агрессивна и уязвима.

Эми нерешительно пересекла бар. Ей хотелось повернуть назад. Но еще больше хотелось убедиться, что Уильма в порядке — не перепила, не возбуждена. "Тут ей не место. Завтра поедем в Куэрнаваку, как советует доктор. Там будет спокойнее. Без тоскующих по родине американцев".

— А, вот и ты, — громко и весело закричала Уильма. — Давай, давай, садись. Это парень из Сан-Франциско: знакомьтесь, Джо О'Доннел — Эми Келлог.

Эми подтвердила рекомендацию, слегка кивнув головой, и села.

— Значит, вы из Сан-Франциско, мистер О'Доннел?

— Точно. Только называйте меня Джо. Так все зовут.

— Мне почему-то казалось, что вы из Нью-Йорка.

О'Доннел засмеялся к небрежно спросил:

— Женская интуиция?

— Отчасти.

— Отчасти, может быть, из-за спортивной куртки? Я шил ее в Нью-Йорке у "Братьев Брукс".

"Братья Брукс", ври больше", — подумала Эми, но сказала:

— В самом деле? Как интересно.

— Давайте выпьем, — предложила Уильма. — Эми, дорогуша, ты выглядишь слишком трезвой. Ты трезва и взбешена. Ты постоянно бесишься. Только скрываешь это лучше, чем мы, остальные.

— Ах, перестань, Уильма. Я и не думаю беситься.

— Нет, бесишься. — Уильма повернулась к О'Доннелу и потеребила его рукав. — Хочется знать, с чего она взбесилась? Ведь хочется?

— Да все равно: и так, и так перебьюсь, — примирительно сказал О'Доннел.

— Наверняка хочется знать! Наверняка!

— Перебрали вы…

— Чуточку. Самую, самую, самую чуточку. Ну, решайте. Хотите знать, из-за чего она бесится?

— Ладно, выкладывайте, и кончим с этим.

— Она думает (Эми все время думает: отвратительная привычка), она думает, будто я покушаюсь на ее мужа и потому купила ему серебряную шкатулку.

О'Доннел усмехнулся:

— А на самом деле?

— Конечно нет, — решительно заявила Уильма. — Руперт мне как брат. Я вообще люблю покупать людям вещи. Иногда люблю, если чувствую себя доброй. А иногда бываю подавленной и жадной и тогда слепому не подарю минуты света.

— А сейчас? Вы как чувствуете себя, хорошей?

— Замечательной! Давайте куплю вам выпить. Или вы, может быть, предпочли бы серебряную шкатулку?

— Можно начать с выпивки.

— О'кей! Официант! Официант! Три teguilas[3] с лаймой.

— Послушай, Уильма, — сказала Эми. — Почему бы нам не пообедать?

— После, после. Я не голодна.

— Я голодна.

— Тогда иди, обедай.

— Нет, подожду тебя.

— Ладно. Жди. Ну, чего ты сидишь и бесишься? Постарайся развеселиться.

— Стараюсь, — мрачно сказала Эми. — Сильнее стараюсь, чем ты думаешь.

Улыбка О'Доннела становилась все более натянутой. Вечер складывался наперекор его планам — несколько даровых виски, милая беседа, может быть, небольшая сумма в долг. С одной женщиной он отлично умел поладить. Две женщины, да еще в скверных отношениях друг с другом, могут обременить. Хорошо бы спокойно и быстро отделаться от обеих, не оскорбив ничьих чувств.

Оскорбленные чувства могли вылиться в жалобу хозяину отеля, и тут приветливый коврик был бы выдернут из-под ног. Бар был его штаб-квартирой. Он никогда не вляпывался в неприятности Американские гости обычно радовались случаю поставить выпивку парню из Фриско, или Нью-Йорка, или из Чикаго, Анджелеса, или Милуоки, или Денвера. В некоторых выдаваемых за родину городах он бывал. О других читал или слыхал. В Сан-Франциско ему бывать не приходилось, но он видел множество снимков Моста Золотых Ворот, Рыбачей Пристани и канатной дороги. Этих сведений вполне хватало. Остальное он мог подделать, включая адрес, если его спрашивали о нем. Всегда называл один и тот же, Садовая улица, потому как в каждом городе есть своя Садовая улица.

— Садовая, одиннадцать, двадцать пять, — сказал он Эми. — Вы, верно, и не слыхивали об этой улице. Она в восточной части города. Или была. Теперь, может быть, весь район срыт и на его месте выстроены отели или универмаги. Что, канатная дорога еще работает?

— Кое-где, — сказала Эми.

— Одна мысль о ней вызывает ностальгию.

— Серьезно? — На минуту ей стало интересно, по какому месту он действительно скучает: по ферме в Миннесоте или по пустынному городишке в Аризоне. Она понимала, что этого не выяснишь. Она не станет допрашивать, а он не скажет.

— Что мешает вам уехать домой, мистер О'Доннел?

— Пустяковые затруднения с деньгами. Мне не повезло на беговой дорожке.

— О!

Его улыбка становилась все шире, пока не сделалась почти искренней:

— Да, миссис Келлог, я гадкий мальчик. Я игрок. Вынужденный…

— О?

— Другим путем не заработаешь. Чтобы поступить на работу, нужны справки, а я до сих пор не достал никаких справок. Ну, хватит! Не то это, того и гляди, зазвучит, как: "Пожалейте бедняжку Джо О'Доннела". Хватит! Лучше поговорим о вас. Как две леди развлекаются в городе Мехико?

— Развлекаются? — Уильма подняла брови. — Я уже с трудом вспоминаю значение этого слова.

— Придется вмешаться. Вы здесь надолго?

— Завтра уедем, — сообщила Эми. — В Куэрнаваку.

— Как жалко. Я надеялся показать вам…

— Куэрна — кто? — вскрикнула Уильма.

— Куэрнавака.

— Мы завтра туда едем?

— Да.

— Ты что, спятила? Мы только что сюда приехали. Почему, ради всего святого, мы попремся в какое-то место, о котором я в жизни не слыхивала, Куэрна — не помню, как дальше.

— Куэрнавака, — терпеливо повторила Эми.

— Перестань твердить это. Оно звучит как болезнь позвоночника.

— Оно считается очень красивым и…

— Мне плевать, даже если это натуральный рай, — заявила Уильма. — Не поеду. Как тебе в голову взбрела такая глупость?

— Доктор посоветовал, чтобы подправить твое здоровье.

— Мое здоровье в порядке. Спасибо! Лучше подумай о своем. Принесли заказанную выпивку, и О'Доннела не смутило, что за всех заплатила Уильма. Год или два назад он был стеснительней. Теперь — просто утомлен. Как он и опасался, обе дамы становились ему в тягость. Отправлялись бы они в Куэрнаваку. Хоть нынче вечером.

Он решительно заговорил:

— Все посетители Мехико непременно посещают Куэрнаваку. Там находится дворец Кортеса и собор, один из самых старинных соборов в республике. И птицы, тысячи певчих птиц. Если вы любите птиц.

— Ненавижу птиц, — заявила Уильма.

Он продолжал расхваливать климат, тропическую растительность, красивые площади, пока до него не дошло, что ни та, ни другая не обращают на него ни малейшего внимания. Они опять заспорили о человеке по имени Джилл; что бы подумал Джилл, если бы вошел сейчас сюда или если бы узнал об этом.

О'Доннел встал и исчез.


Глава 2 | Стены слушают. Сборник | * * *