home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 3

Район, в котором находилась Кедровая аллея, явно знавал лучшие времена, однако и сейчас старался сохранить приличный вид. Дом семьсот два окружали полоски тщательно подстриженного газона. В середине одного цвел белый олеандр, в середине другого росло апельсиновое дерево, вперемежку покрытое плодами и цветами. К дереву был прислонен мальчишеский велосипед. Казалось, что владелец бросил тут его впопыхах, найдя себе более увлекательное занятие. Окна маленького отштукатуренного дома были затворены и плотно завешены изнутри портьерами. Кто-то совсем недавно полил дорожку и террасу. От лужиц шел пар, они исчезали на глазах.

Вместо звонка к входной двери была привинчена старомодная медная, начищенная до блеска львиная голова с дверным кольцом, в которой Куинн увидал собственное крошечное, искаженное отражение. Как ни странно, оно чем-то соответствовало его представлению о себе.

Женщина, отворившая дверь, была, как и дом, маленькой, аккуратной и немолодой. Фигура у нее по-прежнему была стройной и лицо миловидным, но вид такой отрешенный, будто она сбилась когда-то с пути и никак не найдет дорогу назад.

— Миссис О'Горман? — спросил Куинн.

— Да, но я ничего не куплю.

"И вряд ли продашь", — подумал Куинн, но вслух произнес:

— Я Джо Куинн. Мы с вашем мужем дружили когда-то.

Она не то чтобы смягчилась, но взглянула на него почти с интересом.

— Это вы сейчас звонили?

— Да. Я не знал, что он умер. Это ужасно. Я пришел, чтобы выразить свои соболезнования и извиниться, если мой звонок вас расстроил.

— Спасибо. Простите, что я сразу повесила трубку. Но в Чикото все… все знают о Патрике, и я подумала, что это чья-то неуместная шутка.

"Все знают о Патрике. Туманное высказывание", — подумал Куинн, отметив заодно и едва заметную паузу, предшествовавшую этим словам.

— Где вы познакомились с моим мужем, мистер Куинн?

На этот вопрос трудно было дать уклончивый ответ, и Куинн попытался найти самый безопасный.

— Мы с Патом вместе служили в армии.

— Да? Что ж, входите! Я как раз приготовила детям лимонад. Они сейчас должны прийти.

Гостиная была небольшой и казалась еще меньше из-за ковра и обоев, наклеенных до самого потолка. Миссис О'Горман — или мистеру О'Горману? — нравились розы: большие алые цветы красовались на ковре, розовые и белые — на обоях. Вмонтированный в окно кондиционер громко гудел, но в комнате стояла духота.

— Садитесь, мистер Куинн.

— Спасибо.

— И расскажите мне о муже.

— Я надеялся, что вы о нем расскажете.

— Нет, вы перепутали, — усмехнулась миссис О'Горман. — Когда человек приходит, чтобы выразить соболезнования вдове старого боевого друга, он обычно предается воспоминаниям. Вот и предавайтесь, я вас внимательно слушаю.

Куинн отвел глаза.

— Вы, я вижу, застенчивы, мистер Куинн. Помочь? Вот хорошее начало: "Никогда не забуду, сидим мы как-то…" Или вы предпочитаете более захватывающий сюжет? Например: немцы наступают в несметном количестве, а вы истекаете кровью в подбитом танке, и рядом никого нет, кроме верного друга Пата О'Гормана. Подходит?

Куинн покачал головой.

— Нет. Я не воевал с немцами. Только с корейцами.

— Вот как? Тогда поменяем декорации. Место действия Корея. Хотя подбитый танк и тут сгодится.

— Что вас так волнует, миссис О'Горман?

— А вас? — Она снова улыбнулась ледяной улыбкой. — Мой муж никогда не служил в армии и никому на свете не позволял называть себя Патом. Так что советую начать сначала и по возможности говорить правду.

— Пожалуйста! Я не был знаком с вашим мужем. Я не знал, что он умер. Я не знал о нем ничего, кроме того, что его зовут Патрик О'Горман и что он, скорее всего, живет в Чикото. Вот вам и вся правда.

— Тогда почему вы здесь?

— Хороший вопрос, — сказал Куинн. — Однако на него трудно найти такой же хороший ответ. Вы мне не поверите.

— Посмотрим. Я сумею отличить правду от лжи. Говорите.

Но что? Куинн и так уже нарушил приказ Сестры Благодать ни в коем случае не пытаться найти О'Гормана… Рассказать вдобавок и о ней? Это уже не лезло ни в какие ворота. К тому же десять против одного — миссис О'Горман не поверила бы ни одному его слову. Вряд ли рассказ о Братьях и Сестрах из Башни прозвучит убедительно. Судя по всему, у него оставался только один выход, если ее муж умер при странных или необычных обстоятельствах (Куинн снова вспомнил, как миссис О'Горман запнулась, прежде чем произнести "Здесь о Патрике все знают"), то, возможно, она согласилась бы кое-что ему сообщить. В таком случае ему говорить не придется. Эти соображения быстро пронеслись у него в голове.

— Дело в том, миссис О'Горман, — сказал Куинн, — что я сыщик.

Он не ожидал, что его слова произведут эффект разорвавшейся бомбы.

— Ах вот в чем дело? — воскликнула миссис О'Горман. — Значит, все начинаете сначала? Кому-то не нравится, что я наконец успокоилась, что уже год или два спокойно хожу по улицам, что никто не шепчется у меня за спиной, не бросает вслед сочувственных взглядов? Опять будут заголовки в газетах, опять все кому не лень будут задавать идиотские вопросы! Да поймите же, мой муж погиб! Это был несчастный случай! Его не убили, он не покончил с собой и не сбежал, чтобы начать новую жизнь под чужим именем! Он был глубоко верующим человеком и любил свою семью, и я никому не позволю снова трепать его имя! Найдите себе другое занятие: штрафуйте владельцев машин, стоящих в неположенном месте, или забирайте велосипеды у детей, которые катаются без номеров. Перед нашим домом стоит велосипед, начните с него. А теперь убирайтесь, я не хочу вас больше видеть.

Миссис О'Горман была не из тех женщин, которых можно уговорить, очаровать или переспорить. Ум сочетался в ней с ожесточенностью и недюжинной силой воли, и для Куинна это было чересчур. Он встал и вышел.

По пути к Главной улице он старался убедить себя, что справился с работой и теперь ему остается только сообщить результат Сестре Благодать. О'Горман погиб в результате несчастного случая. Так утверждает его жена. Но какого несчастного случая? И если у полиции были подозрения, что он сбежал, значит, тело его не было найдено?

— Моя работа закончена, — произнес он вслух. — А где, как и почему О'Горман погиб, меня не касается. Тем более что через пять лет это выяснить не так уж легко. Мне пора в Рино.

Но мысль о Рино не могла вытеснить из его головы О'Гормана. Когда он работал в казино, то обязан был следить, нет ли поблизости людей, которых разыскивает полиция. Их фотографии и описания примет рассылались сотрудникам охраны ежедневно. Многих арестовывали без лишнего шума, прежде чем они успевали подойти к рулетке. Куинн слыхал, что в Рино и Лас-Вегасе беглых преступников ловят больше, чем во всех других городах, вместе взятых. Эти два места были магнитом, притягивающим к себе грабителей, растратчиков, гангстеров и мошенников всех мастей, мечтающих поскорее преумножить наворованное.

Поставив машину напротив табачного магазина, Куинн пошел купить газету. На прилавке лежали три, издававшиеся в Лос-Анджелесе, две в Сан-Франциско, "Дейли пресс" из Сан-Феличе, "Уолл-стрит джорнал" и местная "Чикото ньюз". Куинн купил "Чикото ньюз" и взглянул на последнюю страницу. Редакция располагалась на Восьмой авеню, и редактора звали Джон Гаррисон Ронда.

Кабинетом Ронде служил закуток, отгороженный двухметровой стенкой, нижняя часть которой была фанерной, а верхняя — стеклянной. Стоя, Ронда мог видеть подчиненных, а сидя, пропадал из их поля зрения, что его очень устраивало.

Это был высокий человек лет пятидесяти, с добродушным лицом, медлительными движениями и гулким, басовитым голосом.

— Чем могу быть вам полезен, Куинн?

— Я только что разговаривал с женой Патрика О'Гормана. Или правильнее будет сказать — с вдовой?

— Правильнее — с вдовой.

— Вы были в Чикото, когда О'Горман умер?

— Да. Я как раз приобрел эту газету, рискнул последними грошами. Она тогда совсем захирела, и сейчас была бы не лучше, если б не история с О'Горманом. Мне тогда в течение месяца повезло дважды. Сперва О'Горман, а три-четыре недели спустя бухгалтерша из местного банка, милая такая дамочка — удивительно, кстати, насколько легко такие вот дамочки становятся воровками, — так вот, бухгалтерша, по локоть запустившая руку в банковскую кассу. Тираж "Чикото ньюз" за год увеличился вдвое, и этим я обязан О'Горману, упокой, Господи, его душу. Вот уж действительно не было счастья, да чужое несчастье помогло. А вы, стало быть, друг его вдовы?

— Нет, — осторожно ответил Куинн, — так меня назвать, пожалуй, нельзя.

— Вы в этом уверены?

— Уверен. Она уверена еще больше.

Ронда разочарованно вздохнул.

— Честно говоря, я всегда надеялся, что у Марты О'Горман есть засекреченный дружок. Ей вовсе не помешает снова выйти замуж за какого-нибудь славного парня ее возраста.

— Сожалею, но я этому образу не соответствую. Мне больше лет, чем кажется на первый взгляд, и характер у меня омерзительный.

— Ладно, понял. Хотя сути дела это не меняет. Марте нужно перестать жить прошлым и выйти замуж. А то О'Горман превратится в совсем уж недосягаемый идеал. С каждым годом он делается в ее памяти лучше и лучше. Я согласен, он был хорошим человеком: заботливым отцом, любящим мужем, но хороший покойник, по-моему, не должен играть в жизни живых большую роль, чем плохой. Марте наверняка было бы легче жить, если б она узнала, что О'Горман был отпетым негодяем.

— А может, так оно и было?

— Ничего подобного! — Ронда отрицательно покачал головой. — Он был мягким, стеснительным человеком, полной противоположностью тем классическим, буйным ирландцам, которых я, кстати, никогда в жизни не встречал. Когда полиция выясняла, не убийство ли это, там все чуть с ума не сошли, потому что в Чикото не нашлось ни одного человека, который бы сказал об О'Гормане что-нибудь плохое. Никаких обид, никаких старых счетов, никаких ссор. И если О'Гормана действительно убили — в чем я не сомневаюсь, — то это дело рук кого-то со стороны, скорее всего бандита с большой дороги в буквальном смысле. О'Горман всегда сажал в машину голосующих на шоссе.

— Мягкие, стеснительные люди обычно избегают случайных попутчиков.

— А он — нет. Они с Мартой смотрели на это по-разному — в их семье редкость, между прочим. Марта считала, что случайных попутчиков сажать опасно, но он поступал по-своему. Скорее всего потому, что жалел неудачников. Себя-то он наверняка неудачником числил.

— Почему?

— Он ничего особенного в жизни не добился — ни в смысле денег, ни в каком другом. Сильным человеком в семье была Марта, и ей это очень пригодилось после несчастья. Страховая компания год отказывалась выплачивать страховку О'Гормана, потому что тело его не нашли, а Марте надо было кормить двух детей. Пришлось снова идти лаборанткой в нашу больницу. Она и сейчас там работает.

— Сколько вы о ней знаете!

— Моя жена с ней дружит, они вместе учились в школе. Какое-то время, когда у меня шло много материала об О'Гормане, отношения между мной и Мартой были прохладные, но потом она поняла, что я всего лишь делаю свое дело. Почему вас это интересует, Куинн?

Куинн туманно ответил, что его работа в Рино имеет отношение к розыску без вести пропавших. Ронду такой ответ, казалось, удовлетворил, а если и нет, он не счел нужным это показывать. Он явно любил поговорить и с удовольствием использовал неожиданную возможность.

— Итак, его убил случайный попутчик, — сказал Куинн. — При каких обстоятельствах?

— Деталей я сейчас не помню, но, если хотите, могу дать общую картину.

— Хочу.

— Это случилось около пяти с половиной лет назад в середине февраля. Всю зиму дождь лил как из ведра — я каждый день печатал, сколько выпало осадков, у кого дом затопило, у кого участок. Речка Гремучая — она течет милях в трех к востоку от города — разлилась как никогда. Каждое лето она мелеет до дна, так что сейчас, например, трудно себе представить, как она тогда вздулась. Короче говоря, машина О'Гормана проломила ограду моста и свалилась в реку. Ее нашли через несколько дней, когда вода спала. На передней дверце болтался лоскут, испачканный кровью. Ее было трудно заметить невооруженным глазом, но в лаборатории быстро определили, что это кровь, и той же группы, что у О'Гормана, а лоскут был от рубашки, которую он, надел, прежде чем уехать в тот вечер из дома.

— А тело?

— Чуть подальше Гремучая сливается с Торсидо, которая питается снегами с гор и полностью оправдывает свое название. Торсидо значит "сердитая, извилистая, буйная" — именно такой она стала в ту зиму. О'Горман был щуплым. Гремучая вполне могла внести его тело в Торсидо, а там оно окончательно сгинуло. Это версия полиции. Но не исключен и такой вариант, что его убили в машине во время борьбы, когда и была порвана рубашка, а потом где-то спрятали. Сам я придерживаюсь того же мнения, что и полиция. Скорее всего О'Горман подобрал какого-нибудь бродягу — не забывайте, что шел ливень, и такой добряк не мог спокойно проехать мимо голосующего на дороге, — бродяга попытался его ограбить, и О'Горман стал сопротивляться. Я думаю, что бродяга этот был нездешний, а потому не знал, что река разлилась ненадолго. Наверное, он думал, что она всегда такая и что машину никогда не найдут.

— Что же случилось с бродягой? — спросил Куинн.

Ронда закурил сигарету и смотрел на спичку, пока та не погасла.

— В том-то и дело, что на этот вопрос ответа нет. Бродяга исчез так же бесследно, как и О'Горман. Шериф объездил потом всю округу и допросил буквально каждого, кого не знал в лицо, но ничего не добился. Мне часто приходится сталкиваться с преступлениями, я в них неплохо разбираюсь и потому берусь утверждать, что это убийство не было преднамеренным. Вот почему в нем так много неясного и его так трудно расследовать.

— Кто решил, что это было непреднамеренное преступление?

— Шериф, коронер[18] и жюри присяжных при коронере. А что? Вы не согласны?

— Я знаю только то, что услышал от вас, — сказал Куинн, — и этот бродяга кажется мне весьма загадочной личностью.

— Понимаю, — кивнул Ронда.

— Если он поранил О'Гормана до крови, то можно предположить, что на его одежде тоже была кровь. Есть тут у вас на отшибе какие-нибудь дома, куда он мог залезть, чтобы переодеться или украсть еду?

— Есть, но туда никто не забирался, люди шерифа это точно выяснили.

— Значит, у нас остается неизвестный бродяга, мокрый до нитки и, скорее всего, с пятнами крови на одежде.

— Дождь мог их смыть.

— Смыть кровь не так-то просто, — заметил Куинн. — Представьте себя на месте убийцы. Что бы вы сделали?

— Пошел бы в город и купил другую одежду.

— Вечером? Магазины уже были закрыты.

— Тогда отправился бы в какой-нибудь мотель.

— В таком виде? Служащий мотеля наверняка вызвал бы полицию.

— Черт! Но что-нибудь он должен был сделать! Может, остановил кого-то еще и уехал. Я знаю только, что он исчез.

— Или она. Или они.

— Хорошо. Он, она, оно, они исчезли.

— Если вообще существовали.

Ронда перегнулся через стол.

— К чему вы клоните?

— Его попутчиком не обязательно был какой-то бродяга. Что, если О'Горман подвозил близкого друга? Или родственника?

— Я же вам сказал, что шериф не нашел ни единого человека, который был бы настроен против О'Гормана.

— Тот, о ком я думаю, и не должен был этого показывать, если он только что убил О'Гормана. Или она.

— Вы все время повторяете "она". Почему?

— Жены, как известно, — сказал Куинн, — часто бывают недовольны своими мужьями.

— Марта к таким не относится. Кроме того, она в тот вечер была дома, с детьми.

— Которые спали.

— Конечно, спали! — раздраженно отозвался Ронда. — Что они должны были, по-вашему, делать в пол-одиннадцатого? Пить пиво и резаться в карты? Ричарду было всего семь лет, Салли — пять.

— А сколько было О'Горману?

— Примерно как вам, лет сорок.

Куинн не стал его поправлять. Он чувствовал себя сорокалетним, и было неудивительно, что он на столько и выглядит.

— Вы не могли бы его описать?

— Голубоглазый, бледный, с вьющимися темными волосами. Среднего роста, приблизительно сто семьдесят сантиметров. Ничего особенного, обыкновенный симпатичный мужчина.

— У вас есть его фотография?

— Да, несколько увеличенных снимков, мне их дала Марта, когда еще надеялась, что он жив, но потерял память. Она долго надеялась, но уж когда перестала — то перестала. Она твердо убеждена, что О'Горман сорвался с моста случайно и что его тело унесла река.

— А лоскут от рубашки с пятнами крови?

— Считает, что он поранился, когда машина врезалась в ограду. Ветровое стекло и два боковых были разбиты, так что это возможно. Одно тут странно: О'Горман был очень осторожным водителем.

— Могло это быть самоубийство?

— Теоретически — да, — сказал Ронда, — но представить себе, почему он это сделал, — трудновато. Во-первых, он был здоров, не испытывал денежных затруднений, и у него не было душевных травм. Во-вторых, он, как и Марта, был католиком — я имею в виду, настоящим католиком, который никогда не пойдет против своей религии. В-третьих, он любил жену и обожал детей.

— А вам не кажется, Ронда, что многое из того, что вы перечислили, нельзя назвать фактами? Подумайте!

Ронда довольно хмыкнул.

— Нет уж, вы сами подумайте! Я этим пять с лишним лет занимался, мне трудно решать непредвзято. Давайте лучше вы, на свежую голову.

— Хорошо. Будем считать, что факт — это то, что можно доказать. Факт первый: он был здоров. Факт второй: он был набожным католиком, для которого самоубийство — смертный грех. Все остальное из того, что вы назвали, не факты, а умозаключения. У него могли быть и денежные затруднения, и душевные травмы, просто он о них не говорил. И он мог относиться к жене и детям прохладнее, чем казалось.

— Тогда он здорово притворялся! И если хотите знать мое мнение, О'Горман притворяться по-настоящему не смог бы. При Марте я этого никогда не скажу, но человек он был недалекий, если не сказать глупый.

— Чем он зарабатывал на жизнь?

— Был мелким клерком в нефтяной компании. Не сомневаюсь, что Марта ему помогала, хотя она бы скорее умерла, чем призналась в этом. Марта человек верный и свои ошибки исправляет сама.

— А О'Горман был ошибкой?

— Мне кажется, любая незаурядная женщина ошиблась бы, выйдя за него замуж. О'Горман был существом без стержня. Он и Марта напоминали больше сына и мать, чем мужа и жену, хотя Марта была на несколько лет моложе. Все дело в том, что в Чикото такой умной женщине, как Марта, выбирать было особенно не из кого, а О'Горман, как я уже сказал, был хорош собой, с темными кудрями и мечтательным взором. Большие голубые глаза хорошо скрывают пустые мозги, а Марте ничто человеческое не было чуждо. К счастью, дети пошли в нее — сообразительные, чертенята.

— Похоже, что миссис О'Горман не очень-то жалует полицию.

— Да, и это естественно. Марте пришлось очень нелегко. В нашем городе народ довольно бесцеремонный, и полицейские — не исключение. Шериф, например, все время давал ей понять, что если бы она удержала его в такой ненастный вечер дома, то ничего бы не случилось.

— А кстати, куда он направлялся?

— По словам Марты, ему показалось, что днем он сделал ошибку, оформляя документ, и он решил съездить на работу, проверить.

— Кто-нибудь смотрел потом эти документы?

— Конечно! О'Горман был прав, он ошибся в сложении, допустил простую арифметическую ошибку.

— Что, по-вашему, из этого следует?

— Что следует? — повторил Ронда, морща лоб. — Только то, что О'Горман был глуп, но старателен, как я вам и говорил.

— Из этого может следовать и другое.

— Например?

— То, что О'Горман сделал ошибку намеренно.

— Зачем ему это было нужно?

— Чтобы иметь повод вернуться вечером в офис. Он часто работал по вечерам?

— Повторяю, я уверен, что Марта ему помогала, хотя не признавалась, — сказал Ронда. — И уж если вы хотите опираться на факты, то у вас их тем более нет. О'Горман не был способен ни на какую хитрость. Не спорю — человек может, если надо, прикинуться дурачком, но никто не может прикидываться двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году, да так, чтобы окружающие ничего не заподозрили. Нет, Куинн, у О'Гормана кишка была тонка. И в такой ливень он мог рвануть в офис только по одной причине: боялся, что ошибку заметят и его выгонят с работы.

— Я смотрю, у вас в этом нет ни тени сомнения!

— Ни малейшей! Вы можете сидеть тут сколько угодно и размышлять, не был ли О'Горман хитрым мерзавцем или тайным заговорщиком, но я-то знаю, что он кран в ванной не мог открыть самостоятельно.

— Вы говорите, что в работе ему помогала миссис О'Горман. Может, она ему и в чем-то другом помогала?

— Послушайте, Куинн, — сказал Ронда, хлопнув ладонью по столу, — мы с вами ведем речь о двух очень хороших людях.

— Таких же, как та симпатичная бухгалтерша, о которой вы только что упомянули? Я не загоняю вас в угол, Ронда, я просто перебираю варианты.

— В этом деле их можно перебирать до бесконечности. Спросите шерифа, если мне не верите. Он подозревал, по-моему, все, кроме поджога и детоубийства, и все расследовал. Хотите посмотреть досье, которое я тогда собрал?

— Разумеется, — сказал Куинн.

— Там у меня все сведения, а не только те, что мы печатали в "Чикото ньюз", — кое-что я придерживал, чтобы не расстраивать Марту. К тому же мне, откровенно говоря, всегда казалось, что эта история когда-нибудь опять всплывет. Представьте себе, что в Канзасе, или там в Сиэтле, или в Нью-Йорке прихватят на разбое какого-нибудь малого, который сознается, что О'Гормана убил он. Вот тогда все окончательно встанет на свои места.

— А вы не надеялись, что О'Горман найдется?

— Надеялся, но не очень. Когда он вышел в тот вечер из дома, у него не было ничего, кроме двух долларов, машины и того, во что он был одет. Деньгами ведала Марта, поэтому она с точностью до цента могла сказать, сколько у него при себе было.

— Он ничего не взял из одежды?

— Нет.

— Счет в банке у него был?

— Совместный с Мартой. О'Горман спокойно мог снять с него деньги без ее ведома или занять у кого-нибудь, но он этого не сделал.

— Было у него что-нибудь ценное, что можно было заложить?

— Часы, которые стоили около ста долларов, подарок Марты. Их нашли в ящике письменного стола.

Ронда закурил еще одну сигарету, откинулся на спинку вращающегося кресла и задумчиво посмотрел в потолок.

— Кроме всех, так сказать, прямых доказательств, которые исключают добровольное исчезновение, есть еще и косвенное: О'Горман полностью зависел от Марты, с годами он совсем превратился в ребенка, он не прожил бы без нее и недели.

— Ребенок такого внушительного возраста мог сильно действовать на нервы. Может, шериф зря отказался от версии детоубийства?

— Если это шутка, то неудачная.

— Я вообще плохой шутник.

— Пойду принесу досье, — сказал Ронда, поднимаясь. — Не знаю, почему я так суечусь. Наверное, потому, что хотелось бы покончить с этой историей раз и навсегда, чтобы Марта влюбилась в кого-нибудь и вышла замуж. Из нее получится отличная жена. Вы ее наверняка наблюдали не в лучшем виде.

— Скорее всего да, и вряд ли мне представится другой случай.

— У нее такое чувство юмора, столько сил…

— Ронда, на вашем рынке нет ни спроса, ни предложения.

— Вы очень подозрительны.

— Самую малость — по природной склонности, образу мыслей и жизненному опыту.

Ронда вышел, а Куинн сел на стуле поудобнее и нахмурился. Через стекло ему видны были макушки трех голов: Ронды с растрепанными волосами, какого-то коротко стриженного мужчины и женская — с тщательно уложенными локонами цвета хурмы.

"Рубашка, — думал он, — да, рубашка и лоскут от нее… Почему в такой жуткий вечер О'Горман не надел куртку или плащ?"

Ронда вернулся с двумя картонными коробками, на которых бегло написаны всего два слова: Патрик О'Горман. Они были наполнены вырезками из газет, фотографиями, любительскими снимками, копиями телеграмм, официальными запросами и ответами на них. Большинство были из полицейских управлений Калифорнии, Невады и Аризоны, но некоторые — из отдаленных штатов, а также из Мексики и Канады. Все было сложено в хронологическом порядке, но, чтобы изучить материал, требовалось время и терпение.

— Можно я это позаимствую на вечер? — спросил Куинн.

— Зачем?

— Хочу кое-что посмотреть внимательнее. Например, описание машины, в каком ее нашли состоянии, была ли включена печка.

— Почему вас интересует печка?

— По словам миссис О'Горман получается, что ее муж выехал из дому в дождь и ураган в одной только рубашке.

— По-моему, про печку нигде ничего нет, — сказал Ронда после минутного замешательства.

— А вдруг есть? Я бы в мотеле не спеша все перебрал.

— Ладно, забирайте, но только на один вечер. Может, вы действительно заметите что-то новое.

По голосу чувствовалось, что он считает затею Куинна безнадежной, и к восьми часам вечера Куинн готов был с ним согласиться. Фактов в деле О'Гормана было мало, версий — множество ("Включая детоубийство, — думал Куинн. — Марте О'Горман малютка Патрик мог смертельно надоесть").

Особенно заинтересовал его отрывок из показаний Марты О'Горман коронеру: "Было около девяти часов вечера. Дети спали, я читала газету. Патрик был весь как на иголках, не находил себе места. Я спросила его, в чем дело, и он ответил, что допустил ошибку, когда днем оформлял на работе какой-то документ, и что ему нужно съездить туда и исправить ошибку, прежде чем кто-нибудь заметит. Патрик такой добросовестный… извините, я больше не могу… Господи, помоги!.."

"Очень трогательно, — думал Куинн, — но факт остается фактом: дети спали и Марта О'Горман могла уехать вместе с мужем".

О печке он не нашел ни слова, а вот фланелевому лоскуту внимание уделялось большое. Кровь на нем была той же группы, что у О'Гормана, и он был вырван из рубашки, которую О'Горман часто надевал. Это подтвердили Марта и двое его сослуживцев. Рубашка была из яркой, желто-черной шотландки, и О'Гормана часто дразнили на работе, что он, ирландец, ходит в чужой национальной одежде.

— Значит, так, — сказал Куинн, обращаясь к стене напротив. — Допустим, я — О'Горман. Мне осточертело быть ребенком. Я хочу сбежать и начать новую жизнь. Но чтобы Марта так не считала, мне нужно исчезнуть при загадочных обстоятельствах. Я инсценирую несчастный случай. На мне рубашка, которую опознает множество людей. Я выбираю день, когда льет дождь и река разлилась. И вот машина сброшена в реку, на дверце болтается лоскут. А я стою в мокрых брюках с двумя долларами в кармане, и до родного города — три мили. Гениально, О'Горман, просто гениально!

К девяти часам он готов был поверить в бродягу, голосовавшего на дороге.


Глава 2 | Стены слушают. Сборник | Глава 4