home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ПОПУТЧИК

Как-то вскоре после войны мне, работавшему тогда корреспондентом севастопольской газеты, пришлось идти в Балаклаву пешком. Трамвайную линию, что была до войны, немцы разрушили, автобусов еще не было, и люди либо ждали за городом попутной машины, либо отправлялись, как говорят, на своих на двоих. Ходьбы там часа два с половиной, и в хорошую погоду пройтись одно удовольствие, особенно если попутчик или попутчица попадаются приятные. Именно так и было. День выдался не жаркий, хотя стоял и август. Выйдя из города, я увидел сидевших на траве у дороги несколько женщин, кто с корзиной, кто с сумкой, а чуть поодаль стоял моряк и читал газету. Фуражка с козырьком. На погончиках — по две золотые нашивки. А фланелька и синий воротничок новенькие, с иголочки. «Должно быть, интендантская служба», — подумал я и, подойдя к нему, спросил:

— Давно ждете, старшина?

— Да, уже порядочно, — охотно ответил он глуховатым голосом. Лицо у него было красное. Нос большой. Глаза светлые, спокойные. Я вынул папиросы, закурил сам и угостил его. Узнав, что я тоже направляюсь в Балаклаву, он предложил:

— Пошли пешком. Чего тут стоять.

Я согласился, и мы тронулись в путь. Дорога, поднимаясь все выше и выше, холстиной лентой бежала мимо побуревших придорожных трав и темных глазниц воронок, мимо каменных развалин и сохранившихся дотов и дзотов. В канавах и на полях еще лежали покрытые ржавчиной рамы от грузовиков и продырявленные башни танков. Все кругом напоминало о недавних боях. Попутчик мой оказался необыкновенно спокойным, говорил неторопливо, но охотно. Мы познакомились, и я узнал, что фамилия его Сергеев, что служит он в дивизионе подводных лодок и уходить из флота не собирается.

— В переделках не приходилось бывать? — осторожно поинтересовался я, видя, что на груди у него никаких наград нет.

— Было всякое, — спокойно и просто отвечал он. — Наше дело такое: в воду — так в воду, на дно — так на дно.

— Как на дно? Вам и на дно приходилось идти?

Сергеев посмотрел на меня и тихо усмехнулся.

— Страшного ничего нет. У меня профессия такая. Водолаз я.

— А-а. Тогда конечно.

— Но один раз думал, что придется отдать концы.

— Да?

— Да-а…

Мы поднялись на холм и поравнялись с небольшим домиком, одиноко стоявшим с правой стороны дороги. Домик был обшит тесом и выкрашен в желтый цвет. Двор и зеленый виноградник обнесены новым заборчиком. Чувствовалось, что здесь живет человек хозяйственный. Мне хотелось пить, и я сказал Сергееву:

— Винограда тут нельзя купить, не знаете?

— А это мы сейчас узнаем, — ответил он и направился к калитке. Я остался ждать у дороги. Во дворе к нему под ноги с лаем подкатилась лохматая коротконогая собака. Но он шел, словно не замечал ее. На крыльцо вышла женщина в пестром халате и заставила собаку замолчать. Поговорив с хозяйкой дома, Сергеев вернулся и объявил:

— Через пять минут принесет.

Мы сели возле заборчика на траву, закурили. По дороге мимо нас прошла на Балаклаву грузовая машина, и сидевшие в кузове женщины помахали нам руками. Но ни я, ни мой попутчик ничуть не пожалели, что пошли пешком.

— Так, значит, один раз думали, что придется отдать концы? — сказал я, возвращаясь к начатому разговору.

— Было такое дело, — коротко ответил он.

Я попросил его рассказать поподробнее. Он снова чему-то тихо усмехнулся и, чуточку помолчав, сказал:

— Интересуетесь? Ну ладно, расскажу. По приказу командования наш дивизион подводных лодок менял базу, переселялся из одного порта в другой. Ну вместе с лодками шла и наша «Матка». Так мы свой пароход зовем. Он у нас вроде плавучего общежития. Когда опасная зона кончилась, лодки ушли выполнять задание командования, а мы пошли дальше, охраняя сами себя. Чтобы фашист не продырявил нас торпедой с подлодки, шли мелями, неподалеку от берега. А туманный день укрывал нас от «юнкерсов».

Все было нормально. Но тут нанесли нас черти на рыбацкие сети или, может быть, сети откуда-то принесло, только намотала их «Матка» на винт — и стоп. Вызывает меня командир корабля и говорит: «Сейчас спустят на воду баркас. Берите, сколько вам надо, матросов, грузите водолазное снаряжение и немедленно очищайте винт. И побыстрее. Положение наше вы сами знаете какое, туман век держаться не будет». — «Понимаю, говорю, товарищ капитан второго ранга». Спустили баркас, погрузили снаряжение и подплыли к корме. Оделся я, взял с собой нож и полез. Под корму парохода подвели пеньковый конец, и я, перебираясь по нему руками, добрался до кронштейна. Вижу, сети так навились, что винт стал похож на огромную куклу. Я отпустился от подкилиного конца и перебрался к винту.

— А на чем же вы стояли? — спросил я.

— Стоять там не на чем, — все так же глуховато и неторопливо отвечал он. — Как говорят, ни стать, ни сесть. Висеть приходится. Устраивать беседку некогда.

— А как же работать?

— Ничего. Одной рукой держишься, а другой работаешь.

— Сколько ж так продержишься? Ведь вы же груз надеваете, и он вас книзу тянет.

— Верно. Грузу мы надеваем пять пудов.

— Ну вот.

Сергеев снова тихо усмехнулся.

— Но тут, видите, какое дело, — с подкупающим добродушием отвечал он, видя мою несмышленость в этом вопросе. — У нас в воде помощник есть, и весь этот груз он берет на свои плечи.

— Какой помощник?

— А воздух. Только пользоваться, конечно, им надо уметь, держать его в костюме столько, чтобы тебя и вниз сильно не тянуло, и кверху не поднимало. И чтобы вентиляция, понятно, была хорошая, иначе много не наработаешь, закружится голова и все…

Тут к нам подошла женщина в том самом пестром халате и в красных тапочках и подала полное лукошко только что срезанного винограда. Я заплатил ей, сколько она сказала, и мы с удовольствием принялись есть. Гроздья были тяжелые и душистые, ягоды крупные, с кислинкой, и такие сочные, что можно было захлебнуться соком. Наевшись винограда, мы повесили лукошко на заборчик и тронулись дальше. Дорога с холма пошла вниз, и перед нами открылась широкая долина с побуревшими травами, с белеющими постройками, с зелеными квадратами садов и виноградников. А за долиной, у самого моря, цепью стояли высокие синие горы.

— Ну, так, значит, вы добрались до винта? — сказал я.

— Да. Одной рукой держусь, а другой режу. И дело у меня шло хорошо. А наверху у телефона мой дружок Иноземцев сидел. Слышу, спрашивает: «Ну что там?» — «Кромсаю, говорю. Работки здесь хватит». А у самого уже лоб и шея мокрые. Жарко, что в бане. Сети-то, видно, старые, так темными шматьями и отваливаются, а от веревок даже рука начала неметь. Крепкие, окаянные. Режу, кромсаю, в шлеме над головой воздух посвистывает, и вдруг чувствую, пароход вздрогнул, словно кто его толкнул. «Видно, лодка подошла», — думаю и чувствую новый толчок. «Что там, водяные черти что. ли пароход подталкивают?» — спрашиваю у Иноземцева. А он отвечает: «Понимаешь, катер фашистский из тумана вынырнул, да получил по зубам и скрылся. Давай очищай быстрее».

— Откуда ж он взялся? — спросил я.

— А черт его знает. Видно, как-то пронюхали и давай шарить.

— Ну и что же вы?

— Да мне-то что, я под пароходом, до меня ни пуля, ни снаряд не достанет. Работаю ножом вовсю, но спокойствия на душе уже нету. Ведь корабль наш без движения, и фашист может зайти с любой стороны. Думаю, а сам кромсаю и кромсаю, и уже не только лоб и шея, а и спина вся мокрая стала. А пароход, чувствую, снова начал вздрагивать, и я понял, что на нем опять заработали пушки. Обрезаю последние веревки и слышу кричит Иноземцев: «Алло, Иван, давай быстрее! Снова появился! Слышишь?» И тут что-то рядом так грохнуло, что у меня зазвенело в ушах. «Поднимай наверх!» — крикнул я Иноземцеву и отпусти лея от винта. Отпустился и сразу начал проваливаться в темную глубину. Падаю и ничего не могу понять, только темень все гуще да от быстро увеличивающегося давления боль в ушах такая, хоть караул кричи. Стукнулся я ногами о грунт и повалился на бок.

— Ну? На дно упал?

— Ну да. Лежу, глотаю слюну, чтобы ослабить боль в ушах, а наверху грохают удар за ударом, будто рыбу глушат. Потом вдруг сразу все стихло. Я огляделся. На дне сумрачно, как в глубоком колодце. Прислушался к тишине и сам себе не поверил. В шлеме ни звука. Воздух не поступал.

— Совсем?

Сергеев кивнул головой и продолжал:

— Страшная догадка кинула меня на ноги. «Неужели, думаю, шланг перебит?» Хватаюсь за него руками, подбираю — так и есть. Как топором перерублен.

Берусь за сигнальный конец, и он перебит. «Вот это, думаю, так! Что ж теперь?» И, признаюсь, холодные мурашки по телу пошли. Истинно говорю.

— Это что же, снарядом? — спросил я, цепенея от его рассказа.

— Ну да. И вот стою я на морском дне, отрезанный от всего мира. А воздуху ж только что в шлеме, и с каждой секундой он все больше насыщался выдыхаемой углекислотой. Тут долго не надышишь. «Если, думаю, наши ушли, то мне капут». И почему-то сразу вспомнилась мне вся моя жизнь. Истинно говорю. И как я мальчишкой, расстегнув пальто и сделав из него парус, катился на коньках по молодому, звонкому льду речки, подгоняемый ветром, и, не удержавшись, влетел в полынью, и как уже парнем стоял перед нравившейся мне девушкой с опущенными глазами и, охваченный первым порывом любви, боялся на нее взглянуть… Вспомнилась мне и та далекая, затерявшаяся в смоленских лесах станция, где, провожая меня во флот, отец смахнул рукавом пролившуюся на бороду слезу, положил мне на плечо узловатую руку и сказал: «Ну, держись, матрос». Понимаете, все сразу вспомнилось. И я, жадно хватая остатки воздуха и обливаясь потом, крикнул: «Держусь, батя, держусь!» Истинно говорю. Уже задыхаясь, я нашел брошенный нож и перерезал стропы грузов. Они свалились с плеч, но не освободили меня, а, падая на грунт, дернули за шланг и повалили в холодный ил. В глазах у меня потемнело, голова наполнилась звоном. Но все же я понял, что забыл отрезать шланговую подвязку, и готов был зубами перегрызть ее. Не знаю, сколько я возился еще на дне, но грузы наконец отпустили меня, и я, оторвавшись от грунта, полетел кверху. Соображал я уже плохо, помню только, что вода из темной стала светло-зеленой, потом в иллюминаторы ударил яркий свет, и больше я ничего не помню. Очнулся уже в корабельном лазарете. Открыл глаза, а надо мною склонились широкое и рябоватое лицо Иноземцева и смуглое с черными усиками лицо лекпома. «Братцы!» — вырвалось у меня из груди, и, не знаю почему, я заплакал. Истинно говорю.

Растроганный собственным рассказом, он замолк и долго так шел, глядя куда-то вдаль. Молчал и я. Мне было стыдно, что я, не зная о нем ничего, уже готов был зачислить его в тыловики только потому, что на груди у него не было ни одной награды. А дорога, огибая стоявшую оправа гору, спускалась все ниже и ниже. Слева тоже приближалась гора. Долина суживалась клином, и там, впереди, между гор, уже показывались первые домики и первые развалины маленького приморского городка Балаклавы.

Уже подходя к бухте, я спросил у Сергеева:

— Значит, «Матка» ваша уцелела?

— А вон она, — ответил он, указав на большой военный корабль, стоявший поперек бухты кормой к правому берегу, возле которого, прижимаясь друг к дружке, плавали казавшиеся маленькими подводные лодки. — Винт я успел очистить, и она, развернувшись, так дала фашисту прикурить, что он на дно пошел.

— А кто же вас подобрал?

— Иноземцев. Он уже сам лез ко мне на помощь, а тут я вынырнул. Снаряд только шланг и сигнал перебил, а людей не зацепило.

— И вас не наградили? — все-таки спросил я. Сергеев снова тихо усмехнулся и, не ответив

на мой вопрос, попрощался и пошел к своему родному дивизиону. А мне опять стало как-то неловко за самого себя.


НА ДНЕ МОРСКОМ | Подводный разведчик | ГАРМОШКА