home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 12

Англия


Тит ворвался в лабораторию и вытащил пузырек с гранулами, каждая из которых была на вес золота.

Панацея.

Затем вернулся в Бейкрест-хаус. Кашкари в этот самый момент пытался не дать Уинтервейлу подавиться собственным языком. Тит обхватил голову кузена и каким-то образом заставил его проглотить двойную дозу панацеи.

Почти в ту же секунду Уинтервейл перестал биться в конвульсиях и теперь просто дрожал мелкой дрожью. Капли пота выступили у него на лбу и над верхней губой. Бедняга с трудом хватал воздух губами, хотя на лицо его постепенно возвращались краски. Не прошло и десяти минут, как измученный Уинтервейл провалился в тяжелый сон.

Кашкари вытер пот со своего лба:

– Вот такое немецкое лекарство я бы не отказался иметь под рукой.

Тит взглянул на часы – им надо было вернуться к миссис Долиш до отбоя.

– Нам лучше отвести его на вокзал, – сказал он, все еще учащенно дыша после пережитого испуга, – иначе опоздаем на поезд.

Кашкари ухватился за спинку стула; его дыхание тоже было тяжелым и прерывистым.

– Спины у нас крепкие – я меньше всего переживаю, как мы дотащим его туда. Надеюсь только, что от поездки ему не станет хуже.

– С ним все будет в порядке, – заверил Тит.

Принятой Уинтервейлом панацеи хватило бы, чтобы пережить заклинание казни, что уж говорить о легком подрагивании железнодорожного вагона.

– Дай бог, чтобы ты оказался прав, – вздохнул Кашкари. – Дай бог.


* * *


Иоланта села в купе к Куперу и Сазерленду, и они начали играть в «двадцать одно», ставя на кон по полпенни с каждого. В соседнем купе, где ехали остальные трое ребят, стояла гробовая тишина. Перед посадкой в вагон принц отозвал Иолу в сторону и рассказал ей, что Уинтервейл сейчас под действием панацеи. Она кивнула и вернулась к Куперу.

«Двадцать одно» оказалось самой легкой немагической карточной игрой, в которую Иоланта когда-либо играла. Ей только и надо было следить, чтобы сумма очков карт как можно больше приближалась к двадцати одному, не допуская при этом перебора. И все же после пересадки в другой поезд в Лондоне она отказалась продолжить. Выйдя из купе, Иола остановилась в проходе и уставилась в окно на проплывающие мимо окраины города. Уличные фонари и освещенные окна появлялись все реже и реже по мере того, как они углублялись в сельскую местность.

Дверь в соседнее купе открылась и закрылась. Сердце Иоланты екнуло. Но рядом с ней встал не Тит, а Кашкари.

– Мне жаль, что ты можешь нас покинуть, – сказал он.

Речь шла о семействе Фэрфакс и скотоводческой ферме в Вайоминге.

– Я бы хотел, чтобы все осталось, как есть. Но грядут перемены, и я не могу их остановить. – Она мельком взглянула на индийца. – Ты понимаешь, о чем я.

Кашкари едва заметно улыбнулся:

– В моем случае это больше походило на «бойся своих желаний». Я всегда хотел встретить девушку из своих снов.

– Любовь с первого взгляда, а?

– Скорее, изумление с первого взгляда.

– Она настолько красива?

Лицо Кашкари приняло мечтательный вид.

– О да, очень, но я всегда знал, как она выглядит. Я изумился, когда увидел ее воочию в том месте и в то время, когда меньше всего этого ожидал.

Судя по всему, они проезжали церковь; колокольный звон еле слышался из-за шума поезда. Иоланта лихорадочно подыскивала другие слова, кроме вертевшихся на языке «Мне очень жаль». Ей действительно было ужасно жаль Кашкари – и хотелось предложить ему лучшее утешение, чем избитые фразы, которые уже ничего не изменят.

Внезапно она во все глаза уставилась на приятеля. «Я всегда знал, как она выглядит. Девушка из моих снов».

– Ты хочешь мне сказать, что в буквальном смысле видел ее по ночам, когда ложился спать?

Кашкари вздохнул:

– Вот только сны не показали, что она окажется обручена с моим братом.

Он что, говорил о пророческих снах?

– Помнишь, в прошлом семестре ты рассказал, что астролог посоветовал тебе поступить в Итон? Мои познания в астрологии довольно поверхностны, но и их достаточно, чтобы понимать: звезды редко бывают настолько точны. Может, астролог просто истолковал твой сон?

– Отличная догадка. Так оно и было.

– Что ты видел?

– В первом видении я прогуливался вокруг Итона. Я не знал, где нахожусь, но увидев один и тот же сон несколько раз, расспросил отца об этой школе в расположенном на реке английском городке, близ которого виднеются замковые стены. Я нарисовал эту крепость и показал ему. Отец местность не узнал, но когда он показал рисунок другу, бывавшему в Англии, тот поведал, что картинка очень напоминает Виндзорский замок. Я не пошел к астрологу с этим сновидением – решил, оно просто означает, что я однажды там побываю. Но потом начал видеть другой сон, где был одет в эту странную неиндийскую одежду и смотрел на себя в зеркало. Мы выяснили, что это форма Итона. И вот тогда-то и обратились к астрологу, который сообщил, мол, звезды предвещают, что я проведу почти все отрочество вдали от дома. После этого визита мама повернулась ко мне и сказала: «Похоже, теперь мы знаем, куда ты собираешься».

– Это... весьма поразительно, – протянула Иоланта, весьма пораженная рассказом.

Она понятия не имела, что немагам снились подобные сны о будущем, но с ее стороны было бы узколобо предполагать, будто лишь маги могут погружаться в поток времени. Ведь видения никак не связаны ни со стихийной магий, ни с магией тонких сфер.

– Это звучит сверхъестественно, так что я не болтаю об этом налево и направо. Ну, то есть, люди тут очень любят спиритические сеансы, но все равно...

– Я понимаю, – согласилась Иоланта. А на подъезде к Слау вдруг вспомнила, о чем еще хотела спросить: – Выходит... ты не был влюблен в девушку из своих снов, а просто постоянно ее видел?

Она надеялась, ради блага Кашкари, что так оно и есть.

– Если бы, – вздохнул он. – Я любил ее всю жизнь.


* * *


Тит постучал в дверь:

– Ты там, Фэрфакс?

После долгой паузы она ответила:

– Да.

Высокая стена ответа. «Да, я здесь, но тебе тут не рады».

В доме миссис Долиш уже почти наступило время отбоя. Последняя группка ребят выходила из уборной. Хэнсон приставал ко всем с вопросами, не видел ли кто-нибудь его словарь греческого языка, и Роджерс метнулся к себе за упомянутой книгой. Сазерленд, живший напротив Купера, крикнул, чтобы тот открыл дверь, а когда Купер это сделал, в него через весь коридор полетели носки, сопровождаемые возгласом: «Ты опять снял носки в моей комнате!»

Фэрфакс любила все это: нормальность и легкомыслие огромного количества мальчишек, которых запихнули в очень тесное пространство. Тит прижал ладонь к ее двери, жалея, что не может заставить время повернуть вспять.

– Спокойной ночи. – Как же он ненавидел эти бесполезные слова.

Фэрфакс ничего не ответила.

Чуть дальше по коридору из комнаты Уинтервейла вышел Кашкари – несмотря на уверения Тита, что состояние больного не ухудшится, пока тот будет спать, индиец решил оставаться рядом.

Тит направился к нему:

– Как он?

– Без изменений. Спит крепко, основные жизненные показатели в норме... насколько я могу об этом судить. – Кашкари на мгновение заколебался. – Ты абсолютно уверен, что не дал ему никаких лекарств, в которых мог оказаться пчелиный яд?

– Да, уверен, – ответил Тит, не особо заботясь, поверят ли ему. – Спокойной ночи.


* * *


С раскалывающейся головой Тит вновь направился в лабораторию после отбоя. Он мог единым махом перенестись на пять сотен верст и прежде никогда не перескакивал так часто, чтобы определить верхний предел собственного дневного диапазона. Однако сейчас, со всеми этими перемещениями в лабораторию за последние двадцать четыре часа, возможно, приблизился к данному пределу.

Он вернул все лекарства, которые брал в Бейкрест-хаус: панацею и прочее, от чего Уинтервейлу стало только хуже. Обычно аккуратист до мозга костей (времени и так вечно не хватает, чтобы тратить его, копаясь в беспорядке), этим вечером Тит не смог справиться с простейшим заданием и расставить лекарства по местам, лишь сунул склянки в сумку, а ее – в пустой ящик стола.

С панацеей, однако, нельзя было обращаться столь бесцеремонно. Этот особый пузырек Тит вернул на законное место – в сумку для чрезвычайных ситуаций, которую приготовил для Фэрфакс.

Он провел пальцами по ремешку – одному из мест, где оставил для нее тайные послания. Лучше бы, конечно, уничтожить те, что касаются не их миссии, а лишь чувств, которые оказалось проще излить письменно, чем высказать вслух. Однако Тит не хотел. Это было бы равносильно полному уничтожению присутствия Фэрфакс в его жизни.

Тело охватило изнеможение – он не просто чувствовал усталость, а потерял надежду.

Тит принял дозу средства, помогающего при скачках, чтобы уменьшить головную боль, сел за длинный рабочий стол в центре лаборатории и открыл дневник матери. Самый жестокий из его учителей, этот дневник все же оставался единственным достойным доверия проводником в постоянно изменяющемся мире.

«25 февраля 1021 державного года.

Ненавижу видения о смерти. Особенно ненавижу видения о смерти тех, кого я люблю».

Тит чуть не закрыл дневник. Ему не хотелось снова вспоминать подробности собственной гибели, подробности, которые делали ее реальной и неотвратимой.

Но он не мог не читать дальше.

«Или же в данном случае, о смерти, которая причинит страдания тому, кого я люблю. Но полагаю, от этого никуда не деться. Смерть приходит, когда пожелает, и выжившим всегда остается лишь горевать».

Тит выдохнул. Речь шла не о его гибели. Тогда о чьей же?

«Туман, плотная желтая стена, словно масло, капающее в грязь. Проходит несколько секунд, прежде чем мне удается разглядеть в тумане лицо. Я тут же его узнаю, оно принадлежит Ли, сыну дорогой Плейоны».

Уинтервейл.

«Это все еще молодой паренек, хотя и на несколько лет старше себя теперешнего. Он пристально смотрит из-за закрытого окна на густую шевелящуюся пелену тумана, которая словно давит на стекло в поисках возможность проникнуть внутрь.

Он в спальне. Возможно, своей собственной. Точно сказать не могу, поскольку она отделана в мрачных тонах, в незнакомом мне стиле.

В доме и снаружи не слышно ни звука. Мне начинает казаться, что это видение беззвучно, как вдруг мальчик громко вздыхает. Этот вздох слишком печальный, слишком тяжелый, он переполнен горем и тоской по чему-то утраченному. Эти эмоции чересчур сильны для столько молодого юноши, фактически ребенка, который ни в чем не должен нуждаться.

Тишину разрезает вопль. Ли отшатывается от окна, бежит к двери и кричит: «Мама, что с тобой?»

Ответом ему становится еще один леденящий кровь вопль.

Он выбегает в коридор – без сомнений, это прекрасный дом, но он кажется слишком ветхим и тесным для такого сказочно богатого человека, как барон Уинтервейл.

Теперь Ли в более просторной и вычурной спальне. Плейона лежит на груди мужа и сотрясается от безудержных рыданий.

– Мама? Папа? – Ли застывает в дверях, словно боится пошевелиться. – Мама? Что с папой?

Плейона дрожит – Плейона, которая всегда была такой сдержанной, такой уверенной в себе.

– Беги вниз и скажи миссис Найтвуд, чтобы отвела тебя к Розмари Альгамбра. Как доберешься, попроси мисс Альгамбра прийти и привести лучшего врача, которого она сможет отыскать среди изгнанников.

Ли не двигается с места.

– Иди! – кричит Плейона.

Он убегает, его быстрые шаги эхом отражаются в коридоре.

Плейона поворачивается к своему неподвижному мужу. Нежно берет его лицо в свои ладони и целует его в губы. Затем поднимает руку и заправляет волосы мужа за ухо. Я задыхаюсь в ужасе, разглядев едва различимую красную точку на его виске – красноречивое свидетельство заклинания казни».

Так значит, это все-таки правда. Причиной смерти барона Уинтервейла была названа острая сердечная недостаточность, но слухи о том, что он умер от заклинания казни по приказу Атлантиды, не прекращались долгие годы.

«Должно быть, он мертв уже несколько часов, судя по тому, как побледнела красная точка. К тому времени, как Ли вернется с Розмари Альгамбра и сведущим врачом, эта точка – как и ее сестра-близнец на другом виске – исчезнет окончательно и бесповоротно.

Взгляд Плейоны ожесточается. Она стискивает безжизненную руку мужа.

– Ангелы, возможно, проявят милосердие. Но я – нет. Я не забуду и не прощу.

Потом она снова падает на мужнину грудь и разражается слезами.

На этом месте мое видение оборвалось. Я пошла взглянуть на Тита, который играл в одиночестве, отслеживая маленький прутик на поверхности пруда.

Я поспешила к сыну и крепко его обняла. Он удивился, но позволил мне долго сжимать его в объятиях.

Я всегда поражалась, почему в моем видении о похоронах баронессы Соррен было так малолюдно. Допустим, баронесса вызывала скорее восхищение, чем любовь, но она внушала такое колоссальное уважение, что я всегда находила отсутствие людей на ее похоронах одновременно удручающим и жутковатым.

Теперь я все поняла.

Наше восстание потерпит поражение. Мало кто посмеет прийти и отдать последний долг баронессе Соррен, поскольку ее казнит Атлантида. А барон Уинтервейл, хотя он мог тем временем скрыться, вскорости тоже станет жертвой мести Атлантиды.

А я, что будет со мной? Если наши усилия пойдут прахом, будет ли раскрыт секрет моего участия? И если да, какие это повлечет последствия?

– Мама, хочешь пойти со мной покормить рыбок? – спросил Тит.

Я поцеловала его затылок. Мой милый, чудесный ребенок.

– Да, дорогой. Давай займемся чем-нибудь вместе.

Пока еще можем».

Тит помнил тот день. Они не только покормили рыбок, но и сыграли несколько партий в «Престол», а потом отправились прогуляться в горы. У него голова кружилась от счастья – нечасто ему удавалось завладеть безраздельным вниманием матери. Но несмотря на полученное море удовольствия, Тита не покидало предчувствие беды. Как будто все это могут у него отнять.

Несколько недель спустя так и произошло.

А теперь у Тита вновь отобрали все, что имело значение.

«Ничто и никто нас не разлучит», – говорила Фэрфакс.

Ничто и никто, кроме суровой десницы Фортуны.


* * *


Иоланте казалось, что она не сомкнула глаз целую ночь, тем неожиданней было пробуждение. На улице стоял непроглядный мрак. Она вызвала маленький язычок пламени, чтобы посмотреть, который час. Без десяти пять.

Какая ирония. В это самое время Иола поднималась каждое утро весь последний семестр. До конца не проснувшись, натягивала первую попавшуюся одежду и шла в комнату Тита, где он уже ждал ее с чашкой чая. Сделав несколько глотков, они отправлялись в Горнило, где Иоланта изучала границы своей выносливости.

В этом семестре они еще не начинали тренироваться – ждали, пока будет готов новый вход в лабораторию, ибо Тит не осмеливался более держать Горнило в школе, – однако Иола понимала, что задания станут лишь сложнее. Потому что они выиграли сражение, но не войну. Потому что им все еще предстоял долгий путь.

А теперь их дороги разошлись, и ее со всего маха врезалась в стену.

Спустив ноги с кровати, Иоланта спрятала лицо в ладонях. Как прекратить быть Избранной? Как вернуться к обычной жизни, когда она безоговорочно уверовала, что оказалась той самой осью, вокруг которой вращаются рычаги судьбы?

Иола умылась, оделась, налила себе чашку чая и села за стол, чтобы повторить заданные на уроке стихи на латыни, чувствуя себя актером на сцене, четко исполняющим поставленные движения.

«Я живу ради тебя, ради тебя одной».

«Как же я рад, что это ты. Я бы не смог разделить все это ни с кем другим».

Как же легко столь пылкие заявления утратили смысл – словно листья, в разгар лета сверкающие зеленью, но с приходом зимы ставшие хрупкими и безжизненными.

Иоланта не могла дышать от разрывающей грудь мучительной боли.

А самым ужасным было то, что сердцем – и разумом – она понимала, от нее избавились, но тело не хотело с этим смириться. Мускулы и кости жаждали попасть в Горнило, сражаться с драконами, монстрами и темными магами. Она не могла остановиться, беспокойно постукивая пальцами по краю стола и без конца поднималась со стула, чтобы пройтись по комнате, превратившейся в темницу.

Казалось, рассвет никогда не наступит и никто из ребят вовек не проснется. Услышав шаги и стук где-то дальше по коридору, Иоланта облегченно подскочила, но, схватившись за дверную ручку, заколебалась. Что, если это Тит?

Тем не менее она рывком распахнула дверь.

Это оказались миссис Долиш и ее помощница, миссис Хэнкок – еще один специальный агент министерства управления заморскими владениями.

В то же мгновение открылась дверь Кашкари.

– Доброе утро, Кашкари. Доброе утро, Фэрфакс, – с улыбкой поздоровалась миссис Долиш. – Рановато вы сегодня поднялись.

– Эти строчки сами собой не запомнятся, – отозвалась Иоланта, подбавив в голос веселья, которого не чувствовала. – И вам доброе утро, мэм. Доброе утро, миссис Хэнкок.

– Ночной сторож сказал, что Уинтервейла пришлось вносить в дом, когда вы вчера вернулись. – Миссис Долиш покачала головой. – Каким именно полезным для здоровья спортом вы, мальчики, занимались в загородном доме дяди Сазерленда?

– Плаванье в студеной воде целый день и распевание гимнов вокруг костра весь вечер, мэм, – ответила Иоланта.

– В самом деле? – Миссис Хэнкок вздернула бровь. – Это правда, Кашкари?

– Почти. – Кашкари, в белой тунике и пижамных брюках, вышел в коридор. – Только Уинтервейл присоединился к нам лишь вчерашним вечером. Он съел что-то не то в своем путешествии.

Миссис Хэнкок открыла дверь Уинтервейла, проскользнула в комнату и зажгла газовую лампу на стене. Миссис Долиш направилась за ней. Кашкари и Иоланта обменялись взглядами и последовали ее примеру.

Уинтервейл спал глубоким и мирным сном. Миссис Хэнкок пришлось несколько раз потрясти его за плечо, прежде чем он открыл один глаз.

– Вы.

После чего вновь заснул.

Миссис Хэнкок снова его встряхнула:

– Уинтервейл, вы в порядке?

Тот что-то пробормотал.

Она повернулась к Иоланте и Кашкари:

– Какая-то странная разновидность желудочной болезни, не находите?

– Прошлой ночью он был очень плох, его непрестанно тошнило, – ответил Кашкари. – Принц дал ему какое-то лекарство, сделанное придворным врачом его… его…

– Княжества Сакс-Лимбург, – любезно подсказал миссис Долиш.

– Да, спасибо, мэм. Полагаю, лекарство по большей части состоит из опиума, и Уинтервейлу просто стало легче после сна.

– А я полагаю, что герр доктор фон Шнурбин не обрадуется тому, что вы публично обсуждаете секретные ингредиенты его самых прекрасных препаратов, – донесся от двери голос Тита.

Иоланта почувствовала, что задыхается. Пока она живет в Итоне, ей придется играть роль друга принца. Но теперь для их дружбы не осталось никаких оснований: их связывала общая судьба, и без нее Иола была лишь ошибкой, которую Тит совершил где-то по пути.

– Доброе утро, ваше высочество, – поздоровалась миссис Долиш. – Не сомневаюсь, что ваши лекарства пошли Уинтервейлу на пользу, но его следует показать врачу.

Иоланта украдкой посмотрела на миссис Хэнкок. Та знала, кем был Уинтервейл. И также, вероятно, знала, что леди Уинтервейл никогда не согласится на осмотр доктором-немагом. Однако миссис Хэнкок, кажется, предоставила миссис Долиш возможность взять инициативу в свои руки.

– Тогда лучше пошлите телеграмму его матери, – предложил Тит. – Она отправит их семейного врача – Уинтервейлы крайне избирательны в этом плане. И прикажите одной из ваших поденщиц посидеть подле него на случай, если ему что-нибудь понадобится.

Миссис Долиш ничего не сказала по поводу повелительного тона принца, но непреклонно заявила:

– Лучше бы этому семейному врачу приехать не позднее завтрашнего дня. Пока Уинтервейл под нашей крышей, мы отвечаем за его благополучие, и подобные вещи не терпят отлагательства. А вам, мальчики, пора готовиться к началу занятий.

Миссис Долиш и миссис Хэнкок ушли. Кашкари, позевывая, вернулся в свою комнату.

– Фэрфакс, – произнес Тит.

Ничего не ответив, Иоланта направилась к себе и закрыла дверь.

Сквозь шторы начинал пробиваться слабый свет. Иола схватила миску с печеньем и подошла к окну. Занимался новый день. По земле стелился прозрачный туман, но небо было ясным, и восходящее солнце, казалось, вот-вот озарит верхушки деревьев золотисто-алыми лучами.

Тех самых деревьев, стоя под которыми, Иоланта тоскливо всматривалась в окно этой комнаты как раз перед тем, как покинула принца, потому что не хотела иметь ничего общего с его безумными замыслами.

Она прищурилась. Обман зрения, или под деревьями кто-то есть? Иола открыла окно и высунулась наружу, но теперь видела лишь стволы, ветки и листья, все еще цеплявшиеся за воспоминания о лете, хотя то тут, то там уже красовались желтые и багряные пятна.

В детстве учитель Хейвуд каждый октябрь брал ее с собой, чтобы полюбоваться на осенние краски в Верхне-маринском приграничье, где сентябрь и октябрь по обыкновению были ясными и солнечными. Они жили в домике на озере и каждый день, просыпаясь, наслаждались великолепием отражающегося в зеркальной воде склона, укрытого пламенеющей листвой.

Учитель Хейвуд.

«Учитель Хейвуд».

Иола, разумеется, постоянно думала о нем, но со смутной тоской, как астрономы, стремящиеся к звездам, до которых не могут дотянуться. Однако ее с учителем разделяли не бесконечные время и пространство; он всего лишь скрывался.

Грудь пронзило чувство вины. Если бы Иоланта достаточно сильно этого хотела, то уже раскопала бы хоть какую-то полезную информацию. Вот только она, убежденная в своей великой цели, не предприняла ни единого шага к обнаружению опекуна.

Она вышла из комнаты и постучалась в дверь принца.

– Фэрфакс! – От огонька робкой надежды, затеплившегося в его глазах, сердце болезненно сжалось. Тит потянулся, словно хотел прикоснуться к ней, но замер. – Входи, пожалуйста.

Иоланта шагнула в одну из самых своих любимых комнат.

– Чаю? – Тит уже направлялся к камину.

Она собралась с духом:

– Нет, спасибо. Я только хочу спросить, готов ли новый вход в лабораторию.

Он остановился.

– Будет готов сегодня днем.

– Ничего, если я им воспользуюсь? Мне надо кое-что поискать в читальном зале.

– Да, конечно. Пожалуйста. В любое время.

Это его или ее отчаяние? Иоланта стиснула руки за спиной.

– Это очень любезно с вашей стороны, ваше высочество. Благодарю.

– Могу я еще что-нибудь для тебя сделать?

– Нет, спасибо.

Тит посмотрел на нее:

– Уверена?

– Да, уверена, – выдавила Иоланта.

Затем вернулась к себе и на минуту прислонилась к двери.

Так вот к чему сведется их общение: неестественная вежливость, словно у разведенной пары, которой по-прежнему приходится пересекаться.

И разумеется, именно Иола из них двоих не нашла никого другого.


Глава 11 | Гибельное море | Глава 13







Loading...