home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА 11

Клементина запрокинула голову и взглянула на дерновую крышу лачуги, на которой проросла целая клумба душистых розовых флоксов, распустившихся накануне вечером. Крыша из цветов. Сказочный образ заставил Клементину улыбнуться.

Грозу, разразившуюся прошлой ночью, унес вихрь, и теперь солнце сияло посреди неба, слишком голубого, чтобы быть настоящим. Если бы не неугомонный ветер, это был бы восхитительный день.

Клементина взяла ковш и спустилась на луг к югу от дома, чтобы собрать землянику, пока ее не съели сойки и дятлы. Красный сок окрасил пальцы, губы и язык миссис Маккуин. Ягоды оказались настолько же сладкими, насколько благоухающими были растущие на крыше флоксы, однако для раннего утра сочетание вкуса и аромата явилось чрезмерно приторными, и от тошноты у Клементины скрутило живот.

Из дома доносился шум голосов, и Клементина остановилась у двери. В это время дня Гас и его брат обычно пасли коров, не позволяя скоту покидать пределы пастбища, а Железному Носу – заступать границу.

– Ты уверен, что у него было бешенство, Зак? Может ты просто пристрелил пса, поскольку…

– Да, у него было бешенство.

Гас испустил долгий судорожный вздох.

– Что ж, в таком случае ты не считаешь, что сейчас у нее тоже уже должны были проявиться признаки?

– Черт, брат, когда ты наконец поймешь? Она всегда вела себя безумнее, чем взрывающаяся кукуруза на раскаленной сковороде.

Клементина шагнула через порог, умышленно топая. Братья сидели за столом, потягивая из чашек дымящийся кофе. При виде жены Гас вскинул голову. Он внимательно изучал ее, словно искал признаки надвигающегося сумасшествия. Проходя мимо Рафферти, Клементина уловила искорки смеха в его темных глазах и догадалась, что пока она подслушивала у двери, он чуял, что она там... «Она всегда вела себя безумнее, чем взрывающаяся кукуруза на раскаленной сковороде».

Ставя в рукомойник ковш с ягодами, Клементина чувствовала на себе взгляды мужчин. Она обернулась, упершись руками в бока.

– На что вы смотрите?

– Ни на что, – пробормотал Гас в свой кофе. Он подул на чашку и сделал глоток.

– У тебя весь рот в ягодном соке, Бостон, – сказал Рафферти. Его глаза больше не смеялись над ней.

Порыв ветра обрушился на дом. Клементина повернулась к раковине в тот самый момент, когда большой кусок дерна, промоченный дождем прошлой ночи и раздерганный ветром, плюхнулся прямо в ковш со свежесобранными ягодами.

– О, черт бы побрал эту дрянную крышу! – воскликнула Клементина.

Дикий смех защекотал горло, и она закусила губу. Мужское присловье, произнесенное ее благонравным голосом, прозвучало нелепо даже для ее собственных ушей.

Она повернулась и заметила, что мужчины снова уставились на нее, хотя оба быстро отвели взгляды. Клементина схватила ковш и двинулась на них. Подойдя достаточно близко, она высоко подняла емкость и опрокинула грязный дерн и смятую землянику на голову своего мужа.

Наступила ошеломляющая тишина, а затем земля и ягоды начали ссыпаться с головы и плеч на стол. Гас вытаращился на жену во все глаза: он не изумился бы так, даже обернись Клементина бешеным зверем, как тот волк.

Смех все нарастал и нарастал в груди Клементины. Она сжала губы, схватилась за талию и, согнувшись пополам, рухнула на диван из кофейных ящиков. И не смогла сдержать хохота. Он вырвался из нее. Громкий, радостный и удивленный.

Клементина все смеялась и смеялась. Она раскачивалась взад и вперед, ноги оторвались от пола и болтались в воздухе, волосы растрепались, лицо покраснело, а звонкие переливы эхом отскакивали от стен лачуги.

Наконец она бессильно откинулась на старое одеяло, и ее глаза наполнились слезами, когда она пристально посмотрела на мужа – на размазанные по его волосам землю и ягоды – и прикрыла рот ладонью.

Гас снял со лба грязную земляничину.

– Вот черт. Это было не смешно, малышка.

Смешок вырвался из ее носа в крайне неподобающем для леди фырканье.

Рафферти откашлялся, окинул взглядом комнату, а затем настороженно посмотрел на невестку. Гас наполовину выпрямился на своем бочонке, служащим стулом.

– Клементина, малышка, ты…

Фыркая и булькая, Клементина вскочила и выбежала за дверь.

Она мчалась, пока не добралась до своего любимого места на ранчо, поляны, где сейчас буйволова трава достигала ее колен, а ивы склоняли над рекой тяжелые и толстые ветви. Клементина опустилась на траву, и позволила себе расхохотаться в полный голос. Она будто всю жизнь ждала повода от души посмеяться, и когда случай выдался, уже не могла остановиться.

Клементина прищурилась на ярком солнце. Трава, казалось, дрожала от света и ветра. Странные ощущения возникли где-то глубоко в животе. Она прижала к животу ладонь. Пожалуй, пора сказать Гасу, что у них скоро может появиться ребенок. Сейчас, когда она уже не собирается сходить с ума.

Горячая бабенка только ждет повода, чтобы вспыхнуть.

Клементина погрузила пальцы во влажную землю. Она не хотела вспыхивать. А хотела обрести безопасность, стать частью чего-то. Пустить корни. Хотела иметь детей, любить Гаса, жить достойной нравственной жизнью.

Хотела обрести покой в сердце.

Клементина легла щекой на прохладную землю и заснула. Когда она очнулась, ветер стих, а полуденно-яркое солнце пылало над головой. Потянувшись, она села, чувствуя слабость и вялость, но напевая от странного волнения.

Она медленно шагала обратно по тропинке, по которой бежала несколько часов назад. Клементина почти слышала, как падали на землю иглы лиственницы. Солнце плавилось и стекало по ней как горячее масло. Взобравшись на змеящийся забор, она увидела стоящий во дворе фаэтон сливового цвета и беседующую с Гасом женщину в ярком, рубиново-красном, земляничном платье. Женщину с волосами старинной меди, такой же поблекшей, как и ее добродетель.

Мгновение Клементина наблюдала за собеседниками сквозь мерцающую рябь жары. По жестким линиям плеч Гаса и тому, как его руки давили на бедра, она поняла, что муж злится. Когда Клементина подошла к ним, Гас оборвал яростный поток слов.

Взгляд Ханны Йорк встретился с ее глазами.

Два ярких пятна от румян расплылись на щеках гостьи.

– Клементина, – сказал Гас, – ступай в дом…

– Миссис Маккуин, подождите. – Ханна шагнула вперед. Она положила руку на плечо Клементины, но тут же убрала, когда та напряглась. – Одна из моих работниц… Вчера ее малышка умерла от кори. Она не позволяет нам похоронить девочку. Я подумала, что если бы вы сделали для нее фотографию маленькой Пэтси на память, это облегчило бы ее страдания, помогло отпустить свою кровиночку. Знаю, это неуместная просьба и… – Она взглянула на Гаса, горько сжав губы. – Пусть Сафрони и ничтожная шлюха, как вы говорите, но она любила свою доченьку так же, как любая женщина.

– Конечно же, я поеду, – сказала Клементина. Она никогда не фотографировала мертвого ребенка, но слышала, что такое делается. Десять лет назад в моду вошло прикреплять на надгробные камни ферротипии– фотографии на металлических пластинах. – Мне потребуется пара минут, чтобы взять оборудование.

Но когда она повернулась к двери, Гас заступил ей путь. Черты его лица были жестче, чем когда-либо.

– Если ты воображаешь, что я позволю тебе въехать в Радужные Ключи и направиться прямо к дому греха, бок о бок с городской проституткой…

– Гас, ты не можешь быть таким жестоким! Женщина потеряла своего ребенка, свою дочку. Если я в состоянии хоть чем-то помочь ей превозмочь горе…

Муж схватил ее за руку, смяв плотный коричневый сарж рукава.

– Я запрещаю тебе это делать.

Клементина вскинула голову и посмотрела в злые глаза.

– Ты причиняешь мне боль.

Гас отпустил ее, но не более.

– Ты не поедешь…

– Напротив, – отчеканила Клементина. – Я сейчас же поеду в Радужные Ключи, сидя рядом с миссис Йорк. Войду в её дом и сфотографирую несчастную малышку. И ты не остановишь меня.


* * * * *

Всю дорогу до Радужных Ключей они молчали, Клементина и женщина в баретках с красными кисточками. Клементина видела их в день приезда, когда Ханна Йорк высоко подняла юбки, чтобы забраться в повозку, доставившую ей пианино. Видела их теперь, когда хозяйка борделя по-мужски расставила ноги, чтобы вести двуколку по дороге, изрезанной колеями как стиральная доска. Ботиночки проститутки, но, тем не менее, Клементина не могла перестать на них смотреть. Миссис Йорк остановила фаэтон перед воротами своего дома с верандой с круглыми перилами и причудливой отделкой – безусловно, самого красивого во всем округе Танец Дождя. Ханна помогла Клементине выгрузить оборудование, сохраняя молчание, за исключением короткого предостережения не споткнуться.

Клементина остановилась на веранде, чтобы насладиться красотой убранства. Плетеное кресло-качалка с подушкой в голубых цветах. Разноцветный витраж над дверью, отбрасывающий радугу на покрытое белой краской дерево. На окнах висели изящные кружевные занавески, а к стеклам были прилеплены разглаженные листья папоротника. На мгновение взгляд Клементины встретился с глазами Ханны Йорк, а затем жена Гаса последовала за красными кисточками в дом греха.

Внутри воздух был прохладным и пропахшим духами с ароматом лилии. У Клементины появилась возможность мельком заглянуть в гостиную через зеленую бисерную занавесь: плотные винного цвета бархатные шторы под ламбрекеном с кисточками, обитый золотой парчой диван с закругленной спинкой, ковер, на котором было изображено древо жизни. Клементина последовала за миссис Йорк по лестнице наверх, а затем по коридору, оклеенному красными обоями и освещенному парой масляных ламп с бахромой. Внутри нее заворочались воспоминания о других домах, о другой жизни. Об удобствах и роскоши, от которых она убежала, не понимая в полной мере, от чего отказывается.

– Она здесь, – сказала миссис Йорк, и Клементина вздрогнула.

Женщины вошли в маленькую спальню, где ощущался запах камфары и нюхательной соли, поверх которых витал болезненно-сладкий дух разложения. Мертвая девочка лежала на простой железной кровати под стеганым одеялом, разрисованным мелкими разноцветными васильками. Маленькая золотоволосая головка едва создавала вмятину на кружевной подушке. В комнате было тихо, за исключением тиканья напольных часов и шипящего скрипа кресла-качалки, чьи изогнутые полозья колебались взад-вперед, взад-вперед на голом сосновом полу.

Миссис Йорк опустилась на колени перед женщиной в кресле-качалке и неловко погладила по ноге. Мать усопшей закрывала лицо руками.

– Сафрони. Я привезла миссис Маккуин. Она любезно согласилась сделать фотографию маленькой Пэтси.

Женщина издала сдавленный хныкающий звук. Огромный ком жалости застрял в горле Клементины. Она повернулась к ребенку на кровати.

Солнечный свет лился сквозь кружевные занавески на окне и преломлялся рубиновым стеклом лампы, стоящей на дамском столике рядом с кроватью. Свет придавал щечкам малышки румянец жизни. Такая красивая девочка, и казалось невозможным…

Клементина ощутила головокружение и тошноту, вроде той, что почувствовала, поев земляники. Она не знала, не понимала в полной мере, каково это. Раньше она сострадала бы женщине в ее потере, но отстраненно, как посторонняя. А сейчас ее остро пронзила боль осиротевшей матери. «Как она это выносит?»– задалась вопросом Клементина. Как такое возможно вынести?

Она глубоко вдохнула ртом, осматривая комнату. Если отодвинуть в сторону занавески, то два больших окна дадут достаточно света, и не придется жечь магниевую проволоку, которая придаст образу унылый и мрачный вид. Это изображение должно создавать впечатление нежности и мягкости. Клементина не хотела, чтобы на фотографии малышка выглядела мертвой – нет! – пусть кажется живой и мирно спящей.

Дрожащий голос затянул колыбельную, скрипя как ржавая цепь.

Клементина повернулась и от ужаса чуть не ахнула вслух. Мать девочки опустила руки и подняла голову, и ее лицо… ее лицо было ужасно изуродовано татуировками, похожими на бегущие ото рта вниз по подбородку темно-синие капли слез.


Сердце Запада


Сафрони качалась, пела и плакала. Ханна Йорк встала с колен и шагнула вперед.

– Вам потребуется помощь? – Она указала на саквояжи у ног Клементины.

Та моргнула и гулко сглотнула.

– Нет, нет, спасибо. Я справлюсь. «О, Боже,– подумала она. – Ее лицо. Ее бедное лицо».

Клементина с трудом заставила себя не смотреть на несчастную, избегая непростительной грубости.

– Я сделаю ферротипию, чтобы вы закрепили фотографию на надгробии, – сказала Клементина миссис Йорк, принимаясь устанавливать фотоаппарат и переносную темную палатку. А Сафрони все качалась и пела, качалась и пела. – И бумажный снимок, который можно всегда держать при себе. О, зачем же она такое сотворила со своим лицом?

– Это не она. Индейцы.

Голова Клементины от ужаса дернулась.

– Команчи выкрали ее из обоза еще ребенком. И продали племени мохаве, в чьих традициях наносить татуировки на подбородки и руки девочек, прокалывая кожу заостренными костями и втирая в раны краску. Полагаю, они считают это красивым. – Ханна изучающе вгляделась в лицо Клементины, словно не решаясь продолжить рассказ. А Сафрони по-прежнему пела и качалась, забывшись в страшном горе. Ханна понизила выразительный голос. – Прежде чем продать ее, команчи проделали то, что они называют «пустить по степи». Полагаю, даже леди вроде вас может догадаться, что это значит.

Клементина кивнула. О, да, она догадывалась.

– Один из воинов мохаве взял ее в качестве своей скво. Когда наши солдаты спасли ее, они убили его и рожденного от него ребенка. Проблема в том, что она любила своего мужчину, пусть и индейца, и ребенка, конечно же, тоже. После всего семья Сафрони не приняла ее назад. Родные отказались от нее, посмотрев на ее лицо и услышав, что с ней произошло.

– Но это же совсем не ее вина, – сдавленным голосом возроптала Клементина. Не в силах удержаться, она посмотрела на скорбящую мать, на ее изуродованное лицо. Неправильно, что на долю одной женщины выпало столько страданий.

– Невиновность ничего не меняет, – тихо сказала миссис Йорк. – Любая девушка, которая ляжет с дикарем, по своей воле или нет, вернется домой с клеймом шлюхи. На ней никто не женится, никто не наймет ее продавать шляпы или прислуживать за столами в приличных заведениях. Посмотрите на Сафрони и скажите, что тут можно поделать.

Но Клементина больше не стала разглядывать поющую, качающуюся в кресле женщину с ее загубленным лицом и загубленной жизнью. Она взглянула на Ханну Йорк. Краска залила нарумяненные щеки Ханны. Она резко качнула головой и поднесла палец к носу Клементины, словно собираясь отругать ее.

– О, нет, не нужно. Не приписывайте мне чувства, которых у меня нет. Я не спасительница чьих-либо жизней. Сафрони выполняет такую грязную работу, на какую не согласится никто другой. И я беру один доллар из трех за каждый ее поход в мою заднюю комнату. Кем бы Сафрони ни была, когда только покинула лагерь индейцев, сейчас она шлюха и только. Засим, милочка, можете чертовски хорошо усвоить, какая я на самом деле .

– Я знаю, какая вы, миссис Йорк, – спокойно сказала Клементина.

Она выдержала сердитый взгляд Ханны, а затем опустила голову и начала стягивать мягкие серовато-бежевые лайковые перчатки. Дамские перчатки, скрывающие шрамы, оставленные тростью отца. Папочка избил ее за то, что она разглядывала открытки. И, без сомнения, счел бы ее теперешний грех непростительным, если бы застал ее в пристанище порока, обсуждающей с блудницей такие вещи как задние комнаты, о существовании которых Клементина даже не должна догадываться.

Мать Клементины предупреждала ее обо всех способах, какими девушка может очернить свою добродетель: если заговорит с незнакомым её семье юношей, улыбнется ему или подарит поцелуй… Сбережение девичьей добродетели походило на прогулку по болоту. Коготок увяз – всей птичке пропасть. Из «загубленных» нет возврата.

По наущению матери Клементина всегда считала, что женщины впадают в разврат из-за внутренней порочности, из стремления наслаждаться плотским вниманием мужчин. «Не дай, Господи, желаемого нечестивому».Но Сафрони с лицом в кошмарных татуировках не была грешницей: согрешили против нее. А как насчет Ханны Йорк в баретках с красными кисточками? Какая топь засосала ее на дно, где она сдает заднюю комнату для удовлетворения мужской похоти?

Клементина посмотрела на обеих женщин: Сафрони, опять закрывшую руками свое изуродованное лицо, и Ханну, стоящую на коленях у кресла-качалки и поглаживающую спину скорбящей, – и почувствовала, как что-то внутри нее сломалось и умерло. Часть ее юности и невинности.

Ее ладони сжались в кулаки, а пальцы впились в шрамы. Клементина ощутила возмущение из-за увиденной в этой комнате трагедии и злость на мужчин, подобных ее отцу, делавших такое возможным. О, она легко могла себе представить преподобного Теодора Кенникута: как он стоит высоко за своей кафедрой, указывает праведным перстом на Сафрони, называет ее шлюхой за то, что легла с дикарем, а потом жила в салунах и продавала свое тело незнакомцам. На Клементину нахлынула волна ярости на развратников, подобных Рафферти, получавших плотское удовольствие от обитательниц таких домов как этот, не думая о душах и сердцах внутри вожделенной мягкой женской плоти, и гнев на целомудренных дам, таких, как она сама, осуждавших других женщин за то, что с ними сделали мужчины.

– Уверены, что вам не потребуется помощь?

Клементина посмотрела на лицо Ханны Йорк – настороженное, со следами бессонной ночи скорби, несущее отпечаток душевных страданий .Лицо женщины, которая, вероятно, любила, и уж точно потеряла. Женщины, которая нарушила заповеди Господни и преступила людские законы, и теперь до скончания века должна расплачиваться за свои грехи. Женщины, которая стыдилась того, кем была, и гордилась тем, кем стала. Женщины, подобной любой другой. Такой же, как она сама.

Сафрони перестала петь. И снова тишину комнаты нарушали лишь тиканье часов и скрип кресла-качалки.


* * * * *

Клементина заговорила с миссис Йорк, только выйдя в галерею, чтобы проявить отпечаток. Она уже сделала светочувствительной альбуминовую бумагу и сейчас подгоняла её к пластине с копировальным слоем в печатном устройстве, которое поставила на незащищенном от солнца краю крыльца.

– При таком ярком свете потребуется не более получаса, чтобы получить снимок, – сказала Клементина. Она стояла на коленях перед устройством и вынуждена была повернуть голову назад, чтобы встретиться с глазами Ханны. Клементина застенчиво улыбнулась. – Полагаю, вам трудно в это поверить, но я действительно знаю, что делаю.

Ответная улыбка Ханны была натянутой и сдержанной.

– О, не сомневаюсь в вашем умении, дорогая. Вы, возможно, и наивны, но не глупы. Что мне интересно, так это почему такая благородная леди как вы, такая умнаямолодая леди, бросила вызов мужу и поставила на карту свою репутацию, чтобы облегчить скорбь никчемной шлюхи.

– Вы попросили меня поехать.

– Вы могли плюнуть мне в лицо. Вы должны былиплюнуть мне в лицо. Именно это и сделал ваш дражайший Гас, фигурально выражаясь.

Клементина подняла глаза и посмотрела в окно, откуда доносились завывающие обрывки колыбельной, звуки огромного горя, слишком ужасного, чтобы его вынести.

– Та бедная женщина – она не только… – Но Клементина не смогла заставить себя произнести вслух вульгарное слово, которым Ханна Йорк бросалась почти весь день словно рисом на свадьбе. Клементина посмотрела на печатающее устройство и ощутила прилив крови к лицу. – Она также мать. Как бы вы обе не согрешили, вы женщины. Как и я. – Нет, это прозвучало совсем неправильно и лицемерно. Клементина подняла голову, чтобы объясниться и к своему смятению увидела, что глаза Ханны Йорк наполнились слезами.

Клементина тяжело поднялась на ноги.

– Миссис Йорк, пожалуйста, я не хотела…

Ханна попятилась назад, резко мотая головой, слезы брызнули ей на щеки.

– О Боже! – выдавила она, прижала ко рту кулак и так быстро побежала по веранде, что каблуки застучали по деревянным доскам как кастаньеты. Но у двери она остановилась и выпрямилась. Обернувшись, Ханна произнесла: – Вы зайдете в дом, когда закончите? Я могла бы подать вам чего-нибудь освежающего, пока эта штука… – Она беспомощно указала на печатающее устройство.

Клементина подумала о гибельных болотах и шрамах на своих ладонях, о цене, которую женщины платили за неподчинение правилам, за нарушение Божьих законов, и о мужчинах, которым позволено устанавливать свои собственные заповеди.

Клементина подняла подбородок.

– С удовольствием выпью чего-нибудь прохладительного, миссис Йорк.

Ханна отрезала два куска пирога из сушеных яблок. Вряд ли она сможет проглотить хоть кусочек: желудок сводило от беспокойства.

А руки дрожали, когда она мешала лимонад из кристаллов лимонной кислоты.

Хозяйка борделя вошла в гостиную на трясущихся как у новорожденного теленка ногах. Внезапно комната показалась ей ужасной. Слишком переполненной всякими вещицами: гипсовыми бюстами, подушками, разными безделушками и вазами. До того, как она купила этот дом, здесь висели непристойные картины и доска со списком дам и расценками. « Традиционные ласки обойдутся тебе в три доллара, ковбой. Пять долларов, если хочешь по-французски».Ханне показалось, что по-прежнему ощущается запах спертого виски, немытых плевательниц и мужского пота. Сколько бы душистой травы она тут не сожгла, гостиная бывшего публичного дома по-прежнему смердела старыми грехами.

Клементина Маккуин присела на край дивана, обитого золотой парчой и сосредоточилась на служащей ковром огромной шкуре гризли перед никелевой печкой в гостиной. Но как только Ханна шагнула в комнату, жена Гаса повернула голову и встретила ее неуверенной улыбкой. Стоял жаркий день, и плотный черный воротник платья впритык прилегал к подбородку, но, тем не менее, леди выглядела такой же холодной, как вода со льдом. Клементина была истиной «бостонкой» со своими идеальными манерами и спокойной учтивостью. Она от рождения знала, что во время чаепития не нужно снимать шляпку и перчатки, что ложку нельзя оставлять в чашке. Она с молоком матери впитала, в котором часу уместно нанести светский визит и как составить приглашение, написанное прекрасным каллиграфическим почерком. У Ханны Йорк не было даже пары туфель, пока ей не исполнилось двенадцать лет, не говоря уж о шляпе и перчатках.

Ханна поставила поднос с лимонадом и пирогом на овальный стол из красного дерева. Один из стаканов покачнулся, и резкий запах лимонной кислоты защекотал ее нос. Она зажала двумя пальцами ноздри, чтобы остановить чихание и невольно фыркнула.

– Извините, – пробормотала Ханна и, натянуто улыбаясь, протянула лимонад Клементине вместе с салфеткой. – Боюсь, он не натуральный.

Клементина развернула салфетку и положила ее на колени, потерла пальцами краешек с розовыми цветами, выполненными крошечными ирландскими стежками.

– Очень красивая кайма. Вы сами вышивали?

– Боже, дорогая! – слишком громко выпалили Ханна. – Я бы не узнала острого конца иглы даже сев на него.

Клементина поднесла лимонад к губам и сделала изысканный глоточек.

– Миссис Йорк…

Ханна наклонилась к собеседнице и резко махнула рукой в воздухе, чуть не сбив собственный стакан.

– Лучше зовите меня Ханной. Это обращение в качестве миссис – ложь. О, однажды я довольно близко подошла к алтарю, но меня забыли научить, что нужно держать панталоны застегнутыми, пока на пальце нет кольца.

В ответ Клементина пристально посмотрела на нее таким сопереживающим взглядом, что Ханне захотела скорчиться как озимый червь.

У меня есть к вам вопрос, – сказала Клементина идеально поставленным голосом, отчего Ханне стал противен собственный протяжный кентуккский акцент. – Не хочу оскорбить вас нескромностью, но я… – Клементина запнулась и провела пальцем под жестким бархатным краем своего высокого воротника. Предательский румянец окрасил щеки.

Ханна решила сжалиться над гостьей.

– Я никогда не была с Гасом, – усмехнулась она. Но увидев ошеломленный взгляд Клементины, издала резкий смешок. – Похоже, вы хотели спросить не об этом.

Клементина медленно покачала головой, глядя на Ханну округлившимися глазами.

– Я рада, что вы и Гас никогда… – Волна краски залила ее лицо. Она уткнулась взглядом в колени. – Миссис Йорк, Ханна…

– Желаете знать, как милая девушка, вроде меня, ввязалась в такое дело?

– О, нет, я не о… Но должна признаться, меня это заинтересовало.

Ханна насмешливо наблюдала за тем, как возвышенные манеры Клементины борются с ее приземленным любопытством.

– Послушайте, это не было такой большой трагедией как то, что случилось с Сафрони. Просто доверчиво повелась на льстивые мужские речи. Так о чем вы хотите спросить меня, миссис Маккуин? Как видите, здесь в округе Танец Дождя мы пьем виски залпом и задаем вопросы без экивоков.

Клементина подняла подбородок и открыто встретилась со взглядом Ханны.

– Как женщина узнает, что беременна?

  Ханна почувствовала укол зависти, такой острый, словно шило кольнуло чуть ниже сердца. Перехватило дыхание, и она ощутила, как кровь отхлынула от лица. Ребенок. Эта девушка, имевшая все с самого рождения, сейчас собиралась стать матерью.

Клементина поставила свой лимонад и начала подниматься.

– Я, конечно же, понимаю, как неприлично с моей стороны было заводить такой нетактичный разговор, но вы сами предложили говорить прямо. Я думала, что у вас, возможно, имелся некоторый опыт с состоянием…

– Боже, дорогая, у нас, по правде сказать, с самого начала разговор задался нетактичным. – Ханна поспешила к дивану и схватила Клементину за руки, потянув ее вниз. Затем подняла голову и встретилась взглядом с гостьей, одарив ту искренней улыбкой. – У меня имелся опыт с большим количеством разных состояний – «опыт», который, конечно же, в большинстве случаев справедливо назвать другим словом – «ошибка».

Клементина смотрела на нее простодушными и очень, очень юными глазами.

– Так у вас был ребенок?

– Я… о, Боже упаси, нет. Я никогда не совершала такой ошибки, – солгала Ханна. – Но в своей работе я сталкивалась со множеством шлю…женщин, у которых рождались дети. В конце концов, когда дело касается того, что происходит в постели и после нее, у всех одно и то же, и у нищих и у королей. Итак, когда у вас в последний раз были красные дни календаря, дорогая? – Увидев недоуменный взгляд Клементины, Ханна мило улыбнулась. – Когда у вас в последний раз шла кровь?

– О. – На щеках Клементины вспыхнул свежий румянец. – Регул не было с тех пор, как Гас и я в первый раз… С тех пор, как я приехала сюда в Радужные Ключи.

– Что ж, если у вас не было месячных с тех пор как вы с Гасом в первый раз… занимались любовью, в таком случае вы, наверное, гм, где-то на четвертом месяце беременности. – Она изучила тонкую талию Клементины. – По вам уже должно быть видно.

Жена Гаса посмотрела вниз на себя.

– Я округлилась?

Ханна громко рассмеялась.

– Дорогая, вы станете намного круглее, прежде чем родится ребенок. Распухнете, как дохлая лягушка.

Восхитительная улыбка вспыхнула на лице Клементины.

– О, я не возражаю, поскольку очень сильно хочу ребенка. Но миссис Йорк… Ханна, как в этом убедиться?

Ханна боролась с вставшим в горле комом.

– Вы… вы ощущаете тошноту по утрам и головокружение в неожиданные моменты? – Она улыбнулась при быстром кивке Клементины. – И ваши груди становятся все чувствительнее, а соски темнее, возможно, как черничное пятно.

Клементина посмотрела на свой лиф, будто сквозь плотный сарж и хлопок могла разглядеть тело. Она подняла руку, на мгновение задержала ее, а потом дотронулась до себя.

– О, так и есть. Они действительно стали такими. Я думала, это из-за того, что Гас… – Она замолчала, сильно залившись краской.

  Ханна поджала губы, чтобы не рассмеяться.

– Что ж, наверное, в скором времени вы почувствуете другие не слишком приятные ощущения. Помню, как я… как та девушка, которую я знала, в первые шесть месяцев беременности рыгала и пускала ветры, будто паровоз, идущий вверх по крутому склону.

– Подумать только! – воскликнула Клементина. Ее лицо пылало, но, тем не менее, она смеялась. И в этот момент впервые в жизни Ханна поняла, что нашла женщину, которую могла бы полюбить как подругу.

  Но Клементина Маккуин была леди, а она… той, кем она была.

– Расскажите мне больше, – попросила гостья. – Расскажите мне все.

Описывая родовые муки, отхождение вод и вскармливание малыша грудью, Ханна не жалела подробностей. Но она не рассказала ни о знакомой шлюхе, умершей после того, как выпила синьку, чтобы вызвать выкидыш, ни об опиумной наркоманке, давшей жизнь парализованному ребенку. Ни о конусах из какао-масла и борной кислоты, стоящих на верху ее собственного шкафа, которые она использовала, чтобы предотвратить зачатие. Ни о мертворожденных детях ее матери, ни о ее собственном маленьком мальчике, родившемся, когда она была так одинока и так напугана. Её ребенок впервые открыл глаза в комнате в борделе.

  Позже, вспоминая о том дне, Ханна представляла, насколько странным показался бы их разговор любому, кто его услышал, – шлюха из Монтаны наставляет бостонскую аристократку по поводу рождения ребенка. Но тогда, дослушав разъяснения миссис Йорк, Клементина Маккуин встала и поблагодарила ее столь безупречно вежливо, словно Ханна просто дала ей рецепт пирога из сушеных яблок.

Они вышли на улицу, на веранду. Из копировальной рамы появился твердый фиолетовый квадрат, на котором не было видно изображения. Но Клементина снова залезла в темную палатку и когда вынырнула, на фотографии показался образ дочери Сафрони в светло-коричневых тонах, к которым привыкла Ханна. Снимок пах неведомыми химикатами и лаком.

Клементина закрепила фотографию на жесткой открытке с милой цветочной каймой. Она держала снимок в руках, и Ханна смотрела на него через плечо гостьи. Солнечные лучи покрывали изображение позолотой так же, как свет ее собственных воспоминаний.

– Она была красивой маленькой девочкой, – вздохнула Клементина.

– Да, да, была… – Лицо ее собственного ребенка, дорогое маленькое личико, представляло собой лишь размытый образ в ее сознании, но она отчетливо помнила его запах, детский запах молока, талька и мягкой влажной плоти. – Думаю, теперь Сафрони позволит нам похоронить бедняжку.

Обе женщины подняли глаза, услышав стук колес по дороге. Муж Клементины подъехал на повозке к главным воротам. Обернул поводья вокруг рукоятки тормоза, спрыгнул, открыл ворота и направился к ним длинными целенаправленными шагами.

Ханна наблюдала за идущим, думая, что ошибалась насчет него. Гас Маккуин мог быть упрямым, но, во всяком случае, действовал в согласии с рассудком .Он дал жене достаточно времени для того, чтобы сделать фотографию, прежде чем приехал за ней.

Держа руки на бедрах, Маккуин остановился у подножия лестницы и поднял глаза на женщин. На его лице отражалась злость, но там также было еще что-то, заметила Ханна. Возможно, неуверенность. Пробуждающееся понимание того, что его молодая жена оказалась совсем не такой послушной и покорной, какой он, возможно, ожидал ее видеть.

– Готова ехать домой, малышка? – спросил он.

Клементина посмотрела на него. Если она и боялась своего мужа, то не показала этого.

– Да, мистер Маккуин, я готова.

  Гас не помог жене собрать фотоаппарат и все остальное. Он вернулся в повозку и ждал ее там, будто избегал опасности быть волей-неволей затянутым в пасть греха, на лишнюю минуту задержавшись у бывшего публичного дома.

– Я больше вас не побеспокою, – сказала Ханна гостье, когда та собралась. – Ваш Гас прав. Вас не должны видеть рядом с такими как я.

Клементина зашагала по веранде. Ее спина была прямой, как линия отвеса, а голова высоко поднята. Шелестели юбки, цокали каблуки.

На верхней ступеньке она обернулась.

– Миссис Йорк, когда я улучу оказию нанести вам визит, то непременно это сделаю.


* * * * *

Клементина и Рафферти ехали в тишине, нарушаемой лишь скрипом кожи седел, постоянными порывами ветра и шумным дыханием лошадей. Они пересекли лес из тополей, сосен и огромных лиственниц, задерживающих лучи солнца, затем выехали на равнину с высокой травой, где цвела желтая полынь и дул горячий ветер.

Клементине потребовалось мгновение, чтобы понять, что Зак остановился и слезает с седла. Он подошел к ней и обхватил за талию, помогая спуститься с лошади. Хотя яркое солнце жгло сухую степную траву, Клементина задрожала.

В центре моря травы высилась огромная одинокая лиственница, изукрашенная как новогодняя елка – бусинами, медвежьими когтями, полосками красного ситца, камнями странной формы и косточками.

– Раньше на этой равнине было охотничье угодье, – сказал Рафферти. – А это – священное дерево. Индейцы оставляли здесь дары Великому Духу, чтобы он сделал их пищу обильной, а стрелы меткими.

Шагнув под дерево, Клементина почувствовала его величие. Она встала под кроной и взглянула вверх – та походила на сводчатый потолок церкви ее отца: открытый, безграничный и молчаливый. Клементина ощущала здесь мощь: древнюю, манящую, святую.

  Но святость была осквернена. Мужчина по имени Эмори побывал здесь в 1869 году с ножом и ведром смолы.

Клементина опустилась на колени и попыталась прикрыть рукой в перчатке уродливые черные шрамы на стволе.

– Как-нибудь я непременно должна привезти сюда фотографическое оборудование, – сказала она. – Но снимать буду с другого угла, чтобы скрыть этот вандализм.

– Почему? Дерево больше не принадлежит индейцам. Теперь оно в собственности белых, как и земля, на которой растет. Если ты не запечатлеешь испорченную сторону, то солжешь.

Клементина увидела, что равнина, на которой они стояли, невдалеке заканчивалась высоким обрывом. Двумя сотнями футов ниже них располагался узкий каньон, заполненный колышущейся на ветру травой. Каньон извивался между скал цвета сплавного леса и крутых горных хребтов с чахлыми соснами. Сначала глаза Клементины заметили череп. Похожий на коровий, но не совсем. А затем Клементина увидела еще кости, тысячи костей, сваленных посреди сухой травы в небрежные кучи.

– Буйвол – довольно глупая тварь, – послышался позади нее голос Рафферти. – И он не слишком хорошо видит. Стоит буйвола напугать, и он мчит без остановки. Когда индейцы раньше охотились здесь, то обращали в паническое бегство целые стада, гоня их к этому обрыву.

– Как ужасно.

Со дна каньона донесся громкий похожий на фырканье звук. Одной рукой придерживая шляпу, Клементина повернулась, чтобы заглянуть за край обрыва. Прямо под ними стоял одинокий огромный буйвол.

– О, смотрите, Рафферти! – воскликнула Клементина, хватая деверя за руку. Восторг заставил ее забыться. Она ни разу в жизни не видела чего-то столь ужасного и замечательного одновременно; у животного была огромная голова и тонкие ноги, а горбатая спина и мех цвета кофе напоминали старый ковер со спутанными волокнами. Длинная борода тащилась по траве, а рога, подобные полумесяцам, были толстыми как ветви деревьев. – Он великолепен!

– Типичный экземпляр того, что вы, благовоспитанные бостонцы, назвали бы благонравным буйволом. Эти живущие в старых лесах буйволы зимуют в горах неподалеку. Они больше и темнее, чем обитающие к востоку отсюда, в степи…

– О, жаль, что я не взяла с собой фотоаппарат. – Клементина повернулась как раз вовремя, чтобы успеть заметить неодобрительный хмурый взгляд Рафферти. Поскольку Зак привез ее сюда, она надеялась, что он понимает ее увлечение. Но по-видимому – нет, и Клементина резко и сильно разочаровалась в нем. – Вы как Гас, – сказала она. – Считаете, что мне следует проводить время исключительно за стиркой, уборкой и готовкой.

– Черт, да можешь потратить хоть целый день на вязание салфеток, мне плевать. Я лишь подумал, что буйволу должно быть позволено сохранить свое достоинство, вместо того, чтобы быть увековеченным на каком-то куске картона, чтобы народ потешить. Народ, который не понимает, каким был этот буйвол. Он теперь совсем не великолепный, Бостон. А больной и старый. Посмотри, его ребра того гляди проткнут шкуру. Буйволы – стадные твари, а этот бродит по каньону в одиночку. Он последний из своего стада, и вряд ли доживет до следующего лета.

– Моя фотография помогла бы вам запомнить его, – нашлась Клементина.

– Может, я не хочу запоминать его таким, какой он сейчас. Может, это причинило бы слишком много боли.

– Вы верите в Бога, мистер Рафферти?

Зак молчал так долго, что Клементина подумала, что он не станет отвечать. Не отрываясь, он смотрел на бескрайние просторы леса и травы. Но в отличие от нее, как знала Клементина, Зак не боялся этого раздолья, а горячо любил.

– Глядя на все это, – наконец сказал Рафферти, – нельзя не думать, что творец существует. Мир вокруг постигается глазами, дыханием и порами кожи, вся его красота и дикость, и невозможно так или иначе не ощущать единение с горами, равнинами и небом, не быть частичкой сущего. – Румянец коснулся его щек, взгляд Зака стал испытующим, а в глазах отразилось желание. – Кто бы ни создал все это, называй ты его Богом или Великим Духом, я верю, что у него была причина.

– Какая? – Клементина наклонилась к мужчине, отчаянно желая знать. – Какая у творца была причина?

Ей показалось, что его губ коснулась улыбка.

– Любовь.

Клементина сделала медленный вдох, пытаясь ослабить давление в груди. Но когда Зак снова заговорил, его слова заставили ее сердце опять подскочить к горлу.

– Ты знаешь, что значит любить кого-то пылающим сердцем?

Клементина хотела прижать ладони к ушам и закричать на него, что он ошибается, ошибается. Что на самом деле ничего этого не происходит, и она ненавидит его, поскольку он ошибается. Это неправильно, грешно, порочно, и ничего такого не может быть. Она не позволит, чтобы это случилось.

– Клементина…

– Нет. Я не хочу знать, – выпалила она, пятясь назад. Клементина обхватила себя руками, стараясь утишить внутреннюю дрожь. – Я не хочу об этом говорить. Я не буду об этом говорить.

Губы Зака забавно скривились в подобии улыбки.

– Несмотря на твои трясущиеся ножки, Бостон, голова у тебя на поверку крепкая. Вижу, ты мигом сообразила, что тебя нельзя обвинить за то, чего ты не говорила. Вот и заставляешь произнести эти крамольные слова меня…

Казалось, все ее тело напряглось, но Клементина больше не знала почему: тянуло ли её к Заку или отталкивало от него…

Она пребывала в ужасе от мысли, что Зак что-то сделает, прикоснется к ней каким-то особым образом, и она не устоит.

– Пылающее сердце, дорогая моя Клементина, это когда ты хочешь кого-то до того сильно – не только в своей постели, но и в жизни, – что желаешь сгореть…

– Я ношу ребенка твоего брата!

Клементина крикнула так громко, что её слова, казалось, разорвали воздух и эхом пронеслись по обрывам, в каньоне, и по широкому пустому небу. Она наблюдала, как кровь медленно отлила от лица Зака, а его глаза потемнели и опустели. Клементина выбрала единственный способ, который наверняка остановил бы его. Способ, который ранил бы его больнее всего.

Зак посмотрел на нее сквозь дрожащий воздух. В груди Клементины возникла давящая боль из-за того, что она не дышала, из-за того, что желала и боялась своих желаний. Когда воздух разорвал ружейный выстрел, на мгновение она подумала, что это раскололось ее сердце.

Последовало еще несколько выстрелов, как очередь взрывов петард. Голова Рафферти дернулась вверх, он быстро развернулся и бросился к своей лошади. Путаясь в длинных юбках, Клементина, спотыкаясь, заковыляла за ним.

– Оставайся здесь! – прокричал Зак. Он уже сел в седло и разворачивал лошадь. Затем хлопнул шляпой по широкому серому крупу, и Моисей пустился в галоп, в считанные секунды скрывшись в лесу.

Каким-то образом Клементине удалось взобраться на Лиатриса и поскакать вслед за Рафферти. Эхо выстрелов уже давно растворилось в возвышенностях и холмах. Она вцепилась в шею лошади, в то время как ветки хлестали рядом с ее лицом. Дикий и неуправляемый пинто мчался за скакуном Зака.

Когда Моисей перешел на более спокойный шаг, конь Клементины чуть не уткнулся носом в его зад. Лиатрис оступился и прянул в сторону, и Клементина натянула повод, пытаясь успокоить его.

Сквозь деревья миссис Маккуин увидела солнечные лучи, указывающие на поляну. Раздался крик, а следом короткий резкий взрыв смеха. Рафферти вытащил ружье из седельного чехла под ногой и, поставив его на полувзвод, положил поперек колена, держа палец на спусковом крючке. Он повернул лошадь в сторону поляны, и Клементина последовала за ним.

Они выехали на яркий солнечный свет, резанувший Клементине по глазам, ослепив на мгновение.

– О, милостивый Боже! – резко выдохнул Рафферти.

Какой-то человек висел на толстой ветке. Его глаза выпучились на налитом кровью лице, покрытом пятнами цвета давленого винограда. Язык вываливался изо рта, разинутого в безмолвном крике. Горячая рвота подкатила к горлу Клементины, и она чуть не подавилась. Около дюжины мужчин на лошадях собрались под повешенным, приняв почти забавный удивленный вид при неожиданном появлении гостей на их суде Линча. Испуганные глаза Клементины обежали обернувшиеся к ней лица: Змеиный Глаз, Гораций Грэхем, Уэзерби-овечий пастух, Поджи и Нэш, и другие, незнакомые ей люди.

И Гас.

Дым подымался над поляной от огня, из которого торчали железные тавро для клеймения. Разило кровью и требухой. Повсюду валялись шкуры и трупы убитых животных. Два окровавленных человеческих тела, растянулись на земле с зажатыми в безжизненных руках ружьями. Ещё двоих, очевидно, схватили живыми. Один из них сейчас уже висел на конце веревки, качаясь туда-сюда. Плетеная сыромятная кожа поскрипывала во внезапной тишине. А другим оказался индейский юноша, Джо Гордый Медведь. Он неподвижно сидел на своей лошади со связанными за спиной руками, а Гас Маккуин держался рядом с ним на своем коне, сжимая в руке надежно завязанную петлю.

– Нет! – крикнула Клементина. Она неуклюже завозилась с револьвером, вытаскивая его из кобуры. – Отпустите его!



ГЛАВА 10 | Сердце Запада | ГЛАВА 12