home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



11

Первое, что предпринял Шумилов на следующее утро, был визит к Шидловскому с рассказом об отсутствующем в деле акте вскрытия тела. Помощник прокурора схватился за голову и отправил Шумилова «немедля в академию». Шидловский разволновался до такой степени, что даже забыл спросить о результатах вчерашних допросов друзей покойного.

Шумилов отправился в морг академии на Греческий проспект, где рассчитывал найти медиков, проводивших вскрытие тела Прознанского. Расчет его оправдался, он без особых трудностей отыскал Владимира Владимировича Пашенко, преподававшего патологическую анатомию и как раз в это время читавшего лекцию в этом же здании, в устроенном амфитеатром морге. Впрочем, везение Шумилова на этом и закончилось.

— Вы знаете, протокол-то у меня готов уже давно. Я его написал буквально на следующий день. Просто его заверить некому.

Шумилов чуть было не сел на пол от неожиданности:

— Вы хотите сказать, что проводили вскрытие без прозектора?

— Вот именно. Сам все и сделал. Зачем мне прозектор? Я ведь учу этому делу будущих судебных медиков.

— Но для суда под протоколом нужны две подписи. Вы же знаете правила проведения такого рода действий.

— В том-то и дело. То, что потребуется официальное оформление, стало ясно позже, когда оказалось, что Прознанский скончался от отравления. Поначалу речь вообще не шла ни о суде, ни о следствии. С моей стороны это было почти дружеское одолжение.

Пашенко выглядел по-настоящему расстроенным. Он прекрасно понимал серьезность ситуации, которая грозила ему потерей места.

— Я вам объясню все, — бормотал доктор. — Сначала доставили в морг тело Николая Прознанского. Он был членом семьи военнослужащего, притом жандармского полковника, то есть с этой точки зрения это было сделано правильно. В сопроводительной записке было указано, что молодой человек болел. Видимых повреждений тело не имело, так что его вскрытие поначалу вообще не планировалось. Потом примчался Николаевский, не стану скрывать — это мой старинный друг, учились вместе. Буквально упал в ноги, говорит, Володя, давай вскрывай этого Прознанского, мне с ним не все понятно. Вы же знаете, как это делается, существует определенный порядок, очередь. А тут — давай скорее, не будем же мы похороны задерживать! Дескать, сделаем все по-тихому, просто, чтоб на душе камня не было. Вот я после окончания работы и встал к столу.

— Николаевский где был? — уточнил Шумилов.

— Он рядом был. Но он, во-первых, не патолог, он — врач общей практики. А во-вторых, он не работник академии, он в принципе не может подписываться под такого рода документами. С таким же успехом я могу пригласить извозчика с улицы и попросить его наложить свою сигнатуру.

— А прозектор где был?

— В принципе, он был здесь же, в морге. Только он не следил за моими манипуляциями и во вскрытии не участвовал. Если бы это вскрытие было обычной рутинной работой, я бы попросил его подписаться под протоколом задним числом, и никто бы ничего не узнал. Но в случае с Прознанским, как я понял, речь идет об убийстве. Я допустил серьезную ошибку, нарушив определенную законом процедуру, и это моя вина. Если я сейчас предложу прозектору подписать протокол, то посторонний человек фактически разделит со мной мою личную ответственность. Это будет бесчестно по отношению к нему. Вы понимаете это?

— Я-то понимаю, — Шумилов раздосадовано замолчал. — Давайте-ка почитаем, что вы там написали.

Уже первый взгляд на документ с очевидностью выдавал его огрехи: на титульном листе отсутствовала «шапка», которая должна была содержать перечень должностных лиц — свидетелей и участников проводимой аутопсии.

— Я просто не знаю, что здесь написать, — бормотал Пашенко. — Я вообще не предполагал, что этот документ придется куда-то представлять; думал, полежит в столе пару месяцев и отправится в корзину.

Шумилов пролистал протокол, бегло пробежал глазами содержание. В принципе, особых вопросов увиденное не вызывало.

— Вот что, Владимир Владимирович, давайте сойдемся на следующем. Этот, с позволения выразиться, «протокол» я сейчас забираю. В дело его подшить, конечно, никак нельзя, но я покажу его помощнику прокурора, может, мы что-то и придумаем. Черновые записи вскрытия тела Прознанского вами сохранены?

— Разумеется.

— Возможно, мы попросим вас восстановить этот документ. В любом случае, я с вами в ближайшее время еще увижусь. Хочу предупредить на будущее, но… делать этого не стану. Полагаю, вы сами уже все поняли.

— Да, господи, конечно, я сам все понимаю… Накуролесил! А ведь сам молодежь учу, как должно документы составлять!

Шумилов убрал в портфель бумаги и уже собрался было уходить, но остановился в дверях:

— Владимир Владимирович, а в каком часу, по вашему мнению, скончался Николай Прознанский?

Пашенко задумался, тяжело вздохнул и начал издалека:

— Задача анатома, производящего вскрытие тела, точно описать состояние всех частей и органов покойного. Задача судебно-химического исследования — представить точные данные об обнаруженных во внутренних органах вредоносных веществах, назвать пути их проникновения в организм и зафиксированные концентрации. Анализ всех этих данных будет осуществлять судмедэксперт. Мой протокол не претендует — и не может претендовать! — на полноту экспертного заключения, но как специалист, понимающий все тонкости этого дела, могу сказать…

Пашенко запнулся и перескочил на другое:

— Я мог бы вам точно назвать час смерти Николая Прознанского, если бы сразу приступил к вскрытию тела. Я мог бы наблюдать развитие трупного окоченения, а это точнейший показатель. Окоченение начинается спустя шесть часов с момента смерти и развивается еще примерно столько же, захватывая все новые части тела. Потом в обратном порядке окоченение будет пропадать. Наблюдая процесс снятия окоченения, также можно довольно точно определить время смерти.

Шумилов заподозрил, что Пашенко собирается прочитать ему целую лекцию.

— Владимир Владимирович, я все это знаю. Что вы можете сказать по существу?

— Когда я в шесть часов пополудни приступил к вскрытию тела Николая Прознанского, оно полностью было сковано окоченением. А снятие окоченения я не смог наблюдать, поскольку на третьи сутки состоялись похороны. Так что… — Пашенко развел руками.

Шумилов чуть не сплюнул от досады.

— То есть смерть наступила не позже шести-семи часов утра 18-го апреля, — подытожил он.

— Вот именно. Еще могу сказать: желудок покойного был пуст, что свидетельствует о том, что с момента последнего принятия пищи прошло не менее четырех часов. Об этом есть запись в бумагах, что вы у меня забрали.

— Что ж, спасибо.

— Вам это хоть как-то помогло?

— Если б я знал, Владимир Владимирович, что мне может помочь!


Шумилов приехал в прокуратуру после обеда и сразу направился в кабинет Шидловского. Помощник окружного прокурора если и воспринял с досадой сообщение Шумилова о разговоре с патологоанатомом, то никак этого не показал, что для человека холерического темперамента (а именно таковым был Шидловский) выглядело весьма странным. Он лишь рассеянно пробормотал: «Оставьте протокол аутопсии мне, я подумаю, куда его приладить», и более к этой теме не возвращался. Вадим Данилович был явно поглощен своими мыслями, что, впрочем, вскоре и объяснил:

— У вас там сидят графологи. Сидят они уже долго, так что скоро закончат. Сейчас они переписывают заключение набело. Шульц принес основные тезисы, которые там будут, посмотрите-ка!

Алексей Иванович взял поданные Шидловским листы писчей бумаги, усеянные мелким бисером текста с многочисленными следами правки и дописок. Все почерковеды сходились во мнении, что по первой части поставленного перед экспертизой задания — сличения манеры написания анонимки с контрольными образцами — «есть несомненное сходство приемов исполнения сравниваемых объектов». В частности они подчеркнули схожесть в начертании трех букв. Весьма любопытной оказалась фраза, которую изумленный Шумилов перечитал несколько раз: «В анонимном письме встречаются буквы такой формы, какую дают им только одни французы».

«Что же это за форма такая особенная?» — думал про себя Алексей Иванович. Но ответа на этот вопрос в черновике заключения не нашлось.

Любопытно оказалось заключение и по второй части задания — исследованию стиля и лексических особенностей текста анонимки: «Слог анонимного письма неправилен, встречаются совершенно французские выражения, причем неправильные обороты речи и грамматические ошибки сделаны как бы умышленно. Вместе с тем, наряду с чисто французскими фразами попадаются и такие, которые никогда не употребляются французами».

«Хм, — задумался на минуту Шумилов, — и что это нам дает? Что писавший был образованным человеком, который пытался скрыть свои языковые познания? Мариэтта Жюжеван вполне соответствует этому описанию. Ее образованность и ум отмечали многие».

Выражение, привлекшее его внимание, Шумилов прочитал вслух и от себя добавил:

— В Петербурге на нескольких языках говорят тысяч сто, если не больше, мужчин и женщин. Каждый из них сможет написать текст, про который наши эксперты скажут то же самое.

Шидловский молчал, а Шумилов развил мысль:

— Ловко наши графологи сформулировали: «…выражения, которые никогда не употребляются французами…». Они сами-то верят, что такие выражения существуют?

— Речь об идиомах, — заметил Шидловский.

— Это понятно, они говорят о выражениях, не переводимых и не понимаемых буквально. Матерная брань из той же категории. Ну, а если, скажем, у француза была русская няня? Или этот человек прожил в Петербурге лет, эдак пятнадцать, да не на Невском, а возле Сенной или на Лиговке? Такой француз, по их мнению, не выучит русских идиом? Да любой попугай справится с такой задачей!

Шидловский в полемику вступать не стал.

Далее эксперты, взвешивая все за и против, сделали вывод, что хотя анонимное письмо написано на двух языках (основная часть на французском с русскими оборотами, заключение — полностью на русском), автором его, как и предоставленных для сличения образцов, является один человек. Поскольку автором последних была Мариэтта Жюжеван, то и авторство анонимки также приписывалось ей. Разумеется, оно рассматривалось как «возможное», но эта оговорка в общем контексте просто терялась, как щепка в лесу.

Алексей Иванович сидел, как громом пораженный. Не шла из головы их беседа и то сочувствие, которое он испытал тогда к этой уже немолодой женщине, зарабатывающей хлеб воспитанием чужих отпрысков, зачастую не всегда умных и почти всегда неблагодарных. За последние дни Шумилов повидал несколько типажей такого сорта. У Жюжеван не было ни семьи, ни своих детей, она не имела достаточных средств к существованию, приличествующему ее уму и образованности. Шумилов допускал, что его можно обмануть, он не считал себя провидцем, и собственное суждение не было для него истиной в последней инстанции. Но сознание ошибки всегда тяжелым камнем ложится в душу.

Постучавшись, вошел Никита Шульц, принес переписанное набело заключение, протянул Шидловскому:

— Господа эксперты-с просили ознакомиться и сообщили, что готовы ответить на вопросы, если таковые возникнут.

Помощник прокурора, нацепив пенсне, внимательно прочитал полученный документ.

— Пойдемте, Алексей Иванович, попрощаемся с нашими специалистами.

Через пять минут, пожав руки графологам и сказав приличествующие случаю слова, они вернулись в кабинет Шидловского. Вадим Данилович выглядел чрезвычайно удовлетворенным:

— Чудненько! Так я и думал. Анонимку в канцелярию градоначальника она писала! Полковник Прознанский зря говорить не станет! Итак, что мы имеем…

Помощник прокурора задумался, потом принялся загибать крупные, плохо гнувшиеся пальцы:

— Первое: морфий дала Николаю именно Жюжеван. Сделано это было под видом микстуры от кашля. Второе: она состояла с ним в продолжительной аморальной любовной связи. Тому есть свидетели — отец видел интимные детали, прислуга слышала признание из ее собственных уст, потом была эта история с подолом рубашки, наконец, друзья-приятели Николая подтверждают сие. Аморальность отношений Жюжеван с покойным усиливается от того, что любовники принадлежали к разным конфессиям: он — православный, она — католичка.

— Вопрос о браке вообще не ставился, — выдавил из себя Шумилов. От разглагольствований шефа у него голова шла кругом. Он был готов возразить по каждому предложению, изреченному Шидловским, и лишь усилием воли сдерживал себя.

— Вот именно, — парировал замечание Шумилова помощник прокурора. — Они как бы консервировали свои отношения, не предполагая их дальнейшего развития, что лишь подтверждает слабость их религиозного чувства. Но не будем отвлекаться. Третье: у Николая был платонический роман с Пожалостиной, из чего можно заключить, что связь с Жюжеван он намерен был порвать. Или даже уже порвал, точнее нам расскажет сама Жюжеван. Вот вам и мотив: потеря любовника, месть, гнев по этому поводу. Очень даже по-женски! Четвертое: анонимку написала она. Возможно, подготавливая убийство, она озаботилась наведением расследования на ложный след. Все! Круг замыкается! Ее надо арестовывать. Ты, Алексей Иванович, отправь-ка ей с курьером вызов на допрос, прямо сегодня же. Пригласи ее назавтра часам, эдак, к десяти утра. Я озабочусь ордером. Когда приедет, тут мы ее и заберем.


На следующее утро Мариэтта Жюжеван пунктуально явилась в прокуратуру на допрос к десяти часам. Время тянулось для Шумилова медленно и томительно. Он с неодолимым внутренним трепетом ждал минуты, когда придется сказать этой даме о подозрениях в ее адрес, боясь даже предполагать, какой именно окажется ответная реакция. Уже за полчаса до явки Жюжеван Вадим Данилович Шидловский показал Шумилову постановление о взятии ее под стражу. Помощник прокурора тоже находился в некоем нервном состоянии, но совсем не в том, что Шумилов. Шидловский был похож на гончую на охоте, почуявшую дичь, он предвкушал конфликт, как истинный гурман ожидает любимого блюда.

Наконец, Жюжеван появилась, и Шумилов пригласил ее в кабинет Шидловского. В коридоре уже сидела пара конвоиров, которым предстояло доставить арестованную в женское отделение тюрьмы на Шпалерной улице, но Жюжеван никак не отреагировала на людей в синей суконной форме, с зажатыми между колен укороченными палашами в ножнах. Пока Жюжеван усаживалась, Алексей Иванович вглядывался в ее лицо, пытаясь понять эмоциональное состояние женщины. Мари казалась встревоженной и несколько напряженной, ее глаза вопросительно смотрели то на Шидловского, то на Шумилова, но руки, сжимавшие маленькую бархатную сумочку, оставались спокойны.

Молчание прервал Вадим Данилович:

— Мадемуазель Жюжеван, вы приглашены для официального допроса по известному вам делу, для чего нам необходимо выполнить все формальности, поэтому прошу назвать себя.

— Мариэтта Жюжеван, девица. Французская подданная.

— Отвечайте, пожалуйста, только на поставленный вопрос, — наставительно поправил ее Шидловский. — Назовите свой возраст на 18 апреля 1878 года.

Если бы Жюжеван знала законы Российской Империи, она бы немедленно насторожилась. Анкеты, заполняемые при допросах свидетелей и обвиняемых, сильно между собой различались: если свидетель перед допросом отвечал на пять обязательных вопросов о себе, то обвиняемый — на восемнадцать. Вторым ему всегда задавался вопрос о возрасте на момент совершения инкриминируемого преступления. Поэтому лица, хоть раз сталкивавшиеся с законом и побывавшие под следствием, безошибочно определяли, в каком качестве они предстают перед прокурором.

— Я родилась в августе 1835 года, в апреле 1878-го мне было полных сорок два года.

Далее вопросы посыпались в установленном порядке: место рождения, место приписки, постоянное место жительства, рождение («Рождена в браке», — ответила с достоинством Жюжеван), звание, народность и племя. Шидловский задавал вопросы, не задумываясь, поскольку знал их очередность наизусть, Жюжеван отвечала с серьезным лицом и безо всяких затруднений. Впрочем, дважды она улыбнулась: при ответе на двенадцатый вопрос («подверженность привычному пьянству») и семнадцатый («отбытие воинской повинности»).

Покончив с анкетой, Шидловский перешел к основной части:

— Мадемуазель, дабы не тратить время, я сообщаю вам, что следствию известно о существовании интимных отношений между вами и покойным Николаем Прознанским. Кроме того…

— Это неправда, — Жюжеван перебила Шидловского, — таковых отношений не было.

— Хорошо. Тогда начнем с самого начала. Вы отрицаете существование интимных отношений с покойным?

— Категорически.

Шидловский кивнул Никите Шульцу, согбенному над конторкой в углу, и тот заскрипел пером.

— Мы располагаем официальными показаниями друзей покойного, которые из его уст слышали признание факта таковых отношений. Желаете ознакомиться?

— Желаю.

Жюжеван прочитала указанные фрагменты быстро, вернулась на свое место и сказала решительно:

— Я верю, что молодые люди не лгут. Им незачем лгать. Но я не знаю, для чего лгал Николай. Таковых отношений не было, повторяю вам.

— Следствию известно, что полковник Дмитрий Павлович Прознанский, отец покойного, около двух лет назад застал вас в момент интимной близости со своим сыном. Позволю себе выразиться определеннее: вы удовлетворяли пятнадцатилетнего Николая рукой.

— Что за чушь! — закричала Жюжеван, ее лицо сделалось пунцовым, а глаза налились слезами. — Что вы несете?! Вы хотите сказать, что такое… что такую… что этот чудовищный наговор сделан его превосходительством?!

— Да, такое заявление полковника Прознанского нам известно.

Шумилов по уклончивому ответу Шидловского догадался, что в письменном виде заявления полковника не существует. Впрочем, Жюжеван была не способна в данную минуту понять этот нюанс.

— Я повторяю: никаких интимных отношений с Николаем Прознанским я не имела никогда, ни единого раза, ни в какой форме! Все!

Шидловский посмотрел на Шульца:

— После ознакомления с предъявленными фрагментами показаний Спешнева и Павловского, мадемуазель отвергает содержащиеся в них указания на интимный характер ее отношений с покойным Николаем Прознанским.

Фраза предназначалась для внесения в протокол допроса.

— Я согласен, что продемонстрированные свидетельские показания грешат тем недостатком, что сделаны с чужих слов. Но помимо показаний Спешнева и Павловского, следствие располагает заявлениями горничной Матрены Яковлевой и няни Алевтины Радионовой, которые в один голос утверждают, будто вы признавались им в существовании интимной связи с покойным Николаем Прознанским, — продолжал Шидловский. — Желаете ознакомиться?

— Желаю.

Помощник прокурора открыл дело в нужных местах и дал Жюжеван прочесть.

— Что вы можете сказать о прочитанном?

— Меня оговаривают. Не могу понять, зачем, — отозвалась Жюжеван. Она вдруг сделалась очень задумчива.

— Вы отвергаете факт подобного разговора?

— Да, отвергаю. Такого разговора никогда не было. Я вообще мало общалась с этими женщинами. Не понимаю, что побудило их наговорить такое.

— Пишите, Никита Иванович, — Шидловский покосился на секретаря. — Можно даже дословно… Так, посмотрим, что там у нас далее. Мадемуазель Жюжеван, я предъявляю вам анонимное, то есть без подписи, письмо, полученное канцелярией петербургского градоначальника второго апреля 1878 года, — продолжал Шидловский. — Ответьте на вопрос: знакомо ли вам это письмо?

Жюжеван вновь приблизилась к столу помощника прокурора и впилась взглядом в показанный ей документ. Она прочла его от начала до конца, молча вернулась на свое место. Тишина в кабинете сделалась мучительной.

— Первый раз его вижу, — проговорила, наконец, она.

— Не вы ли его писали?

— Нет, конечно. Молодежная организация, изучение ядов! Это чудовищно!

Шидловский вновь стрельнул глазами в сторону Никиты Шульца:

— По предъявлении подлинного анонимного письма мадемуазель категорически отвергла свое авторство. Что ж, идем дальше. Мадемуазель Жюжеван предъявляется для ознакомления заключение экспертной почерковедческой комиссии от 29 апреля 1878 года.

Жюжеван опять приблизилась к столу и, неловко склонившись, принялась читать заключение экспертов. Женщине было неудобно стоять, и Шумилов поймал себя на мысли, что помощник прокурора намеренно действует так, чтобы создать у нее ощущение собственной приниженности. При желании вполне можно было предложить ей переставить стул к столу и читать предъявляемые документы сидя.

— Итак, можете ли вы прокомментировать заключение графологов?

— Это все алхимия, это — лженаука, — невпопад сказала Жюжеван. — Я хочу сказать, что не писала анонимного письма и увидела его впервые только сейчас. А то, что пишут ваши специалисты — это не про меня.

— Что ж, так и запишем, — удовлетворенно вздохнул Шидловский и снова покосился на Шульца. — Мадемуазель Жюжеван заявила о своем несогласии с мнением экспертов-почерковедов.

Захлопнув дело и отложив его в сторону, помощник прокурора положил руки на стол и задумчиво вгляделся в лицо Жюжеван.

— Знаете, на самом деле и авторство анонимки, и рассказы молодых людей для меня не слишком интересны. Меня занимает всего один вопрос. Ответьте на него, пожалуйста, чистосердечно… — неспешно проговорил он.

— Да, конечно, — кивнула Жюжеван.

— Зачем вы убили Николая Прознанского?! — прогремело на весь кабинет.

При этих словах Жюжеван отшатнулась, словно от удара, подняла на Шидловского округлившиеся глаза, но встретившись с его холодно-пронзительным недобрым взглядом, обвела глазами всю комнату, словно в поисках сочувствия у Алексея Шумилова и Никиты Шульца. Повисло тяжелое молчание. Шумилов видел, как постепенно глаза Жюжеван наполнялись слезами, а пальцы судорожно перебирали синий вельвет платья. Тягостная тишина скоро сделалась невыносимой, но никто из присутствовавших не желал ее нарушать первым. В конце концов не выдержала Мари.

— Значит, вы полагаете, я… Я убила?! — Она задохнулась, на лице проступила гримаса недоумения и ужаса. — Что вы говорите! Какое чудовищное и несправедливое… подозрение…

Ее взгляд потерянно метнулся по кабинету, потом, словно прикованный неведомой силой, остановился на Вадиме Даниловиче и уже не отрывался от его лица. Голос Жюжеван поднялся, зазвенел, в нем послышалась дрожь и отчаяние:

— Как бы я могла?! Это же мой… мой воспитанник, мой ученик, я его… лелеяла много лет! Я с ним провела больше времени, чем родная мать! Какая же это чушь! Как только это могло прийти вам в голову?!

Слова срывались с ее губ резко, быстро, она вся подалась вперед, казалось, что вот-вот вскочит со своего стула и набросится на помощника окружного прокурора с кулаками. Он смотрел на нее как обычно смотрит зоолог на пришпиленную булавкой бабочку: как она бьется, сучит лапками, бессмысленно пытаясь избежать безрадостной участи. Шидловский, всем своим видом показывая, что на него не действуют дамские «выкрутасы», спокойно проговорил:

— Вы его отравили, дали под видом лекарства морфий, который Николай получил летом из экстракта опийного мака. Я полагаю, что все это произошло потому, что он порвал тяготившую его связь с вами. Либо готовился это сделать. Я верю, что вы его ценили, дорожили им и даже искренне любили. Хотя любовь эта была, конечно, нездоровой. Но вы многое связывали с Николаем. Это так по-женски.

— Но это же неправда! Этого не было! — она почти кричала.

От ее светской сдержанности не осталось и следа. Она уже не могла сдержать слез, мокрое лицо исказила гримаса, вмиг сделавшая его некрасивым.

— Так и запишем в протокол, — продолжал Шидловский, обращаясь как бы к секретарю, но поглядывая при этом на Жюжеван. — Мадемуазель, в ответ на заданный ей прямой вопрос о виновности в смерти Николая Прознанского, заявила, что себя виновной не признает. Ввиду тяжести инкриминируемого Жюжеван преступного деяния, ее запирательства, наличия, как иностранной подданной, возможности в любой момент покинуть пределы Российской Империи, помощником прокурора Санкт-Петербургского окружного суда Шидловским В. Д. принято решение об аресте Жюжеван и заключении ее под стражу в женское отделение Санкт-Петербургского тюремного замка. Обвиняемой вручено постановление об аресте и разъяснено…

Плавное течение речи Вадима Даниловича было остановлено падением тела Жюжеван на пол. Шумилов подскочил к упавшей, пощупал пульс сначала на запястье, потом на шее. Не нащупав, испугался не на шутку. Шульц, привстав на цыпочки, из-за конторки с любопытством наблюдал за его манипуляциями.

— Никита Иванович, — обратился к нему Шумилов, — пригласите конвойных, они в коридоре сидят. И потрудитесь врача пригласить.

Шульц выскользнул за дверь.

— Вадим Данилович, у вас где-то нашатырь был, — вспомнил Шумилов.

Но Шидловский уже извлек из стола пузырек и смачивал его содержимым платок.

— Вот насчет врача побеспокоиться следовало загодя, — сокрушенно пробормотал он.

Дверь отворилась. Вошли ожидавшие в приемной полицейские, и бестолково остановились на пороге.

— Не надо стоять столбом, братцы, — сказал Шидловский, — осмотрите покамест сумочку барышни. Вам ее на Шпалерную везти, так что потрудитесь! Рекомендую обратить внимание на флаконы и баночки, в них может оказаться яд.

Шульц привел доктора быстро. В соседнем с прокуратурой доме проживал немец-акушер, его обыкновенно звали в случае каких-то эксцессов на допросах. Иногда, хотя и не очень часто, обвиняемые при задержании пытались грызть стаканы, пить чернила и падать в обмороки. В дальнейшем все допросы и очные ставки проводились на территории тюремного замка, где каждый из помощников прокурора имел для этого персональную камеру. Там разного рода инциденты, связанные с членовредительством, происходили не в пример чаще, но на территории тюрьмы существовал лазарет, а в штате персонала имелись врачи, так что проблема с оказанием первой помощи пострадавшим решалась гораздо проще.

Доктор осмотрел уложенную на диван Жюжеван, определил аритмию, дал каких-то капель. Он более получаса добросовестно просидел рядом с нею, успокаивающе разговаривая и периодически проверяя пульс. После его ухода Шидловский подсунул Жюжеван на подпись протокол допроса, зачитал постановление о взятии под стражу и разъяснил некоторые казенные формулировки. Старший конвойного наряда расписался о принятии арестованной под ответственность.

А потом ее увели.


предыдущая глава | Великосветский свидетель | cледующая глава